Двенадцать фирменных пуговиц

 Двенадцать фирменных пуговиц.               

Середина семидесятых. Время, когда за правильные «штаны» можно было отдать полжизни, а за их обладателя ,выйти замуж без раздумий. Я учился на первом курсе техникума: стипендии не видел, но подрабатывал лаборантом, поэтому в кармане всегда звенел заветный червонец.
Мой знакомый, местный фарцовщик, был личностью легендарной. Когда я впервые увидел на нем те самые джинсы, у меня перехватило дыхание. Двенадцать фирменных пуговиц сияли, как боевые награды, а главное , они были в дырках. Спереди, сзади, везде. Это был писк, крик, визг моды!
Мы сошлись на восьмидесяти рублях. Для студента сумма астрономическая. Я отдал половину, пообещав остальное позже. И вот они у меня.
Жизнь обрела смысл. Каждый вечер я летел в городской парк на танцы. Чтобы родители не устроили допрос с пристрастием, я выработал систему: джинсы носил в пакете, переодевался в кустах, а обычные брюки прятал в укромном месте. Но однажды случился прокол. Жаркий летний день, родители на работе. Я решил, что пора освежить мой шедевр. Постирал, как полагается, и, ослепленный солнцем, повесил их сушиться прямо на забор у веранды. Поставил магнитофон, заслушался, а потом вспомнил, что мама просила хлеба. Побежал в магазин. Очередь — как на демонстрации, только свежий привезли. Простоял час.
Возвращаюсь, сердце поет: сейчас сниму сухие джинсы и  на танцы. Подхожу к забору , пусто, джинс нет.
Внутри все оборвалось. Паника ледяной волной накрыла затылок. Выходит мама, вытирает руки о фартук. Я молчу, боюсь дышать.
— Вовка, — говорит она, — ты глянь, что делается! Прихожу домой, а на нашем заборе какой-то дурень повесил рвань: брюки не брюки, а сплошные дыры! Стыд и срам! Ну, я и решила: негоже такому мусору на заборе висеть, взяла и в помойку выкинула. У меня в глазах потемнело. Восемьдесят рублей! Двенадцать пуговиц!
Я дождался, пока мама уйдет в дом, и, как заправский вор, прокрался к мусорным бакам. Запах стоял — хоть святых выноси, но разве это могло меня остановить? Я нашел палку и начал «рыбалку». Спустя десять минут позора и отчаяния я выудил свой шедевр. Вид у них был, мягко говоря, непрезентабельный, но это были мои джинсы. Я запихнул их в ведро, накрыл тряпкой и, озираясь, потащил к сараю. Спрятал в самой глубине поленницы, за старыми досками.
На следующее утро, когда все ушли, я вытащил свое «сокровище». Вид у них был удручающий: впитав в себя все ароматы городской свалки, они казались еще более «дизайнерскими», чем прежде. Пришлось прогулять пары. Я развел в тазу гору порошка «Лотос», добавил остатки маминого шампуня, который она берегла для «особыхслучаев», и начал священнодействие. Тёр, полоскал, выжимал — руки горели, но я был счастлив. Джинсы, конечно, не стали пахнуть альпийскими лугами, но хотя бы перестали напоминать о недавнем соседстве с объедками.
Самое сложное было высушить их так, чтобы мама не заметила. Я развесил их внутри сарая, прямо за поленницей, где гулял сквозняк. Весь день я ходил мимо сарая, как часовой, принюхиваясь: не тянет ли оттуда «ароматом»?
К вечеру они высохли, но запашок ещё держался. Пришлось щедро полить их одеколоном «Шипр» — единственным, что было под рукой. Затем я спрятал их в свой пакет, а вечером уже был в городском саду. Я нашел укромное место, натянул их — все двенадцать пуговиц были на месте, каждая из них казалась мне орденом за отвагу. Танцы были в самом разгаре. Девчонки, как обычно, щеголяли в батниках и с начёсами, которые держались на литрах лака «Прелесть».
В тот вечер я танцевал как бог. Джинсы сидели идеально, а легкий шлейф одеколона, смешанный с едва уловимым душком «Лотоса», перебивал все остальные запахи. Мода требует жертв, а я был готов на любые. Правда, с тех пор я больше никогда не сушил вещи на заборе. Только в глубоком подполье, подальше от маминых глаз.