Барское кольцо

I
  В селе Надеждино, Бирского уезда, Уфимской губернии в обычной крестьянской семье Веспатовых подрастала дочь. Истинная красавица! Точно не совру, сказав, что восхищалась ей не только вся деревня, но и вся волость. На ноябрьской ярмарке в соседнем селе Покровском её появление служило появлением новых слухов. Местные завистливые бабы судачили, что красота её была не такой уж и настоящей и смотреть там было не на что, девка, как девка, но стоило Шурочке Веспатовой вновь явиться на ярмарку, как все завистницы замолкали, а их молодые мужья были готовы променять своих жён лишь бы только увидеть Шурочку.
  А всех, кто сватался и не сосчитать. Приходили бывало не только с соседних деревень, но и уездов. Однажды заявился свататься в дом Веспатовых сын одного из башкирских старейшин, с того берега Таныпа. Но полетел он с села также быстро, как и пришёл. Отец был непреклонен: «Выйдешь за того, кто мне по душе будет!» Александра не спорила и смиренно ждала своего часа. Шёл ей восемнадцатый год.
-Алексаша! – прикрикнул глава семейства Веспатовых – Василий.
-Чего, батенька? – спросила, подбежавшая к отцу, Шура.
-Печь растопи и настряпайся, мамка в Барьязу ушла, к сестре, будь та не ладна, по вечеру кум заглянет.
-Ладно, батенька, - покорно согласилась Шурочка. Но что-то тревожило её молодой ум, что-то не давало ей покоя. Это скоротечно просёк Василий Юрьич.
-Ну же! Чего ещё хошь? Неспокойные глаза у тебя, того глядишь с лица убегут!
-Батенька, право не знаю, как спросить… - замялась Шура.
-Да скажи уж как-нибудь, всё приму.
  Александра покачалась с ноги на ногу, осмотрела глазами избу и собравшись с мыслями, бросилась обнимать отца.
-Отпустите, тятюшка, меня вечерем к Надюше. Уж давно зовёт к себе, я всё отказываюсь, немилости вашей страшусь, - взмолилась она.
-Женихов пошли искать? Так и скажи! Нет! – твёрдо сказал отец. -Знаю я гулянки ваши, слыхивал. А с Надькой больше не водись, слаба она на одно место, по деревне слух ходит. Понаберёшься от неё!
-Как скажете, батюшка, - смиренно согласилась Шура, повесив голову.
  Отец понял, что был груб, обдумал всё, истопил баню к приходу родственника и, зайдя в дом, подошёл к дочери сзади и положил большую мужицкую руку ей на плечо, от чего она вздрогнула. Отец приобнял её и расплылся пред ней, как обычно склоняются пред обаянием дочерей отцы.
-Ну чего, раскисла? Ладна! Поспешил я. Сегодня стряпайсе – завтра, так и быть, иди к своим Надькам, Манькам. Но смотри, коза, узнаю чего – урою! Услыхала?
-Услыхала, батюшка, спасибочки! – бросилась на шею отцу, благодарная дочка.
  Отец погладил её по головке и ушёл в сени.
  До вечера Шура разделалась со всеми делами и к часам восьми прилегла отдохнуть. Через время услышала она тихий стук. За окном стояла Надька. Она жестами просила открыть окно. Как обычно, она была нафуфырена и разодета. Не только Шура задавалась вопросом «Куда её отец смотрит?», но и вся деревня. Она открыла окно и почуяла аромат сладкого дурмана.
-Здарове, Саня, - крикнула радостная Надя.
-Тише! Тише! Чего разоралась?
-Ты чего в домашнем? Айда, собирайся, Ванька с Яшей ждут.
-Не отпустил меня батенька, завтра сказал. Завтре и приходи по вечере.
-Да ну тебя! – возмутилась Надька. – Ты право как обычно! Ни чё от тебя недождёшься.
-Ну чего ты? Завтре выйду. Завтре с Яшенькой увидимсе.
-Завтре-завтре, так всю жизнь при батеньке ненаглядном просидишь!
-Ну ладно, - призадумалась Шура, -права ты в чём-то… Дела такие: батенька с кумом пьёт сегодня. Глядишь до утра не очухается, больно крепка горилка. До утра у нас времечко будет.
-Сразу б так! – приободрилась Надька.
-Стучи мне часа через два, я с окошка прямиком!
  На том девчата и сошлись. Надя пошла на гулянки, а Шура делать дела. С Таныпу привела коров, надоила, стол накрыла.
-Хороша, дочка! Хозяйственная! – причитал кум Василия Юрьича.
  Отец лишь пожимал плечами, якобы, так и должно девке. Но гордился ей в то время страшно! Хорошо воспитал! Молодчину!
  Время подходило к десяти. Василий Юрьич с Григорием Перфильичем допивали Бог знает какой стакан. Вид у них уже был неважный. Шура поняла – время пришло! Как раз кстати постучалась Надька. Шура кивнула и быстро собравшись, открыла окно и спрыгнула. Девчонки быстро отбежали от дома и пошли куда глаза глядят.
  Вскоре встретилась Шурочка со своим возлюбленным Яшенькой. Страстно она любила его, да отец не благословил. Являлась чета Бишуриных ко двору Веспатовых, свататься, да Василий их куда подальше послал. Посчитал, что для дочери и лучше найти можно. А любовь была страшная!
  Шура с Яковом лежали на сеновале в чьём-то заброшенном сарае. Александра своей ручкой нежно гладила рыжие кудри Якова и посматривала на него нежно-манящим взглядом. Яшка приобнимал свою возлюбленную и думал как бы ей признаться. Он ворочался то вправо, то влево, не давая Шуре покою. Тут и она молчать не стала.
-Чего ты как уж? – недовольно спросила Шура. -Случилось чего? Елозишь как червяк апосля дождя.
-Случилось… - тихо и расстроеннно произнёс Яшка.
-Не томи же!
-Довстречались мы с тобой. Прекращать надо.
-От чего же, родименький? Аль нелюба я тебе?
-Люба-люба… Как не люба… Так тебе люблю, что сдохнуть можно, только ж мне девятнадцатый годок, запоздал я, как батька сказал. Женят меня…
-Как же так? Что же делать? Почему? Зачем? – взвыла Шура.
-Батеньке твоему спасибо! Но-но, не реви! Я без того тебя одну любить буду!
-В любовницы меня записать хошь? – плача, спросила Шура.
-С твоим отцом ты старой девой помрёшь, а так хыть я под боком.
-С ума сошёл?! – встрепенулась Шура. -Иди ты!
  Шура выбежала из сарая пулей. Пред сараем сидели Надька и её Ивашка. Они не поняли, что произошло. Надька выбежала за подругой, но её уже и след простыл. Она махнула рукой и пошла обжиматься к Ваньке. А там уж вышел и Яков. Но тоже отмахнулся, мол не ваше дело. Но влюблённым и дела не было до чувств друзей.
  А Шура тем временем бежала без остановки. Лицо её заплыло и она не видела куда бежит. Остановившись отдышаться она присела на крыльцо чьего-то дома, её это не волновало. И вроде бы просохнув, Шура вновь навзрыд заревела, вспомнив, что её любимый вскоре женится.
  В доме отлично был слышен женский плач. Гувернантки, укладывающие детей спать, негодовали. В кровати лежал крупный усатый мужчина со своей хрупкой женой. Та пожаловалась мужу на громкий плач, который мешал, и без того страдающей бессонницей женщине, спать. Она тронула мужа, дав понять, что ей это ненравится.
-Митка! – с явно немецким акцентом произнёс глава дома, подзывая к себе слугу.
-Да, ваше благородие? – спросил служивый.
-Что за звуки? Валентине Николаевне мешает спать, разберис! – приказал мужчина.
-Как прикажете.
  Митрий вышел из усадьбы и увидел зарёванную Алексашу. Он прекрасно знал Веспатова Василия и был удивлён увидев его дочь на крыльце, ещё и в таком позднем часу. Время доходило к полуночи. Он положил метлу, которой собирался прогонять колдырей, как он думал, случайно забредших сквозь парк на территорию усадьбы.
-Сашка! – воскликнул служивый.
-Ох, дядя Митрий, вы! – удивилась Шура.
-Ты чего здеся делашь? – спросил Митрий.
-Простите, случайно я, так ревела, что ничего не видела. Пойду я.
-Чего ревела-то? – остановил девушку, Митрий. -С отцом чего?
-Сплюньте! Так, моё, бабье, - отмахнулась Шура.
-Ну как знашь!
-Вы папеньке не говорите, атось зашибёт, еси узнат.
  Дядя Дмитрий кивнул, и подобрав метлу, зашёл в усадьбу. Постучавшись к барину, он с позволения вошёл. Барин докуривал сигару. Валентина Николавна морщилась, лёжа с ним рядом, чувствуя от мужа только холод.
-Ну-с? – спросил барин. -Чего-с там было?
-А девка одна, по случайности забрела, усё, ушла уже.
-Ну-с, славно. А кто такова? – поинтересовался барин.
-У Веспатова Василия дочь. Красавица местная! Хорошая девчонка, хозяйственная, лишь толькось по ночам шляется, как оказалос.
-Знаю-с таковую. – призадумался барин.
-Изволите идти?
  Барин кивнул Митьке и тот вышел из покоев. Валентина Николавна уснула, а он ещё долго помышлял о юной красавице.
  По селу давно ходили разные слухи, что барин с женой живут лишь из-за детей, что якобы он покупает невинных девчонок и насильничает их, а в откуп женит или золотом одаривает. Одному Богу известно, правду ли судачат или так – язык поразмять. Но что не говори, слушок про Надьку верный был. А было то в весну. Пришли служивые и отца Надькиного споили, а саму девку забрали и принесли в усадьбу барскую. Там её омыли, приготовили. Говорят, что сама Валентина Николаевна, жена барская, девушке нотации читала, как и чем её мужа привлечь. А ночью Надьку снасильничали. На утро барин подарил ей браслет с камнем дорогим и отправил домой. Отец её как следует избил, узнав обо всём, а браслет тот пропил. С тех пор Надька своей жизнью живёт и отцу её наплевать на грязную дочь.
   Шура тем временем аккуратно пробралась через окно домой. Сняла обувь, закинула её под кровать дабы отец не заметил. Разделась до домашнего и прилегла на кровать, лишь тихонько скрипнув. Сзади раздались шаги. Шура зажмурила глаза, повторяя все молитвы, которые знает. Но шаги были по её душу.
-Нагулялась, сучка дряная? – прозвучало сзади.
  Шура обернулась к отцу и притворилась, что спала. В руках отца была керосинка и толстый ремень с солдатской пряжкой.
-Что, батенька? – притворно сонным голосом спросила Шура.
-Нагулялась, спрашиваю? Потаскуха!
-От чего ругаетесь, батюшка? Не понимаю я…
-Я тебе, что велел? Шалава безмозглая! Ты отчего честь отцовскую срамишь? А?
-Не срамила я чести вашей, ба...
  Шура не успела ничего сообразить, как в неё прилетела толстая пряжка ремня, оставив небольшой синяк под глазом. Отец долго избивал дочь, пока не успокоился. Он был в бешенстве. Избивая дочь, он приговаривал обидные для Шуры слова: «Потаскуха!», «Дрянь!»
   На утро проснулась Шура без сил. Спина её онемела от ужасных болей, причинённых побоями. Ей и пожаловаться на это было не кому. Отец был её единственной защитой и тот в ней разочаровался.
  Приведя себя в порядок, Шура вышла к завтраку. Вернулась мать. Она радостно встретила дочку, поручив ей перебрать землянику, собранную с Юдруковской горы. Отец, нахмурившись сидел за столом, наискось поглядывая на дочку. Матери он ничего не рассказал.
-Батька-то вчера недолгось сидели? – спросила любопытная мать.
-Недолгось, матушка, в баню сходили да разошлися, - прикрыла отца, дочка.
-Чего тут развела? – возмутился Василий Юрьич на жену. -Тебе какое дело с того? Долго-недолго! Я так часто с кумом вижусь чтоль? Така интересна! – ворчал отец.
-Всё-всё, звиняйте. Дура. Так жишь для интересу спросила.
-Для интересу… Любопытной Варваре на базаре нос оторвали!
-Ну хорош, Васюш! Извинилася ж. Дочурка как? – спросила матушка.
-Нормально, чегось ей будеть? – буркнул Василий Юрьич.
-Ну мало ли…
  Матушка вышла во двор. Отец с дочерью остались наедине. Перебрав землянику, Шура решила отзавтракать. Она подошла к столу, поставила тарелку и отодвинула стул, желая сесть. Как вдруг на неё орлиным взглядом посмотрел отец, как бы запрещая садиться.
-Точно ничего не було? – спросил отец.
-Точно, батенька, точно! Простите дуру! – умоляла Шура.
-Ладна. На этот раз прощена. Но только лишь узнаю, - крепко сжал кулак, -что таскаешься по ночам – ушибу, мокрого места не оставлю от тебя! Поняла? Поняла спрашиваю? – пригрозил отец.
-Поняла, тятюшка, поняла. Спасибочки! – благодарила дочь.
-Ну всё, всё, - растрогался отец, - сядай, ешь.
  Василий Юрьич пригрозил дочери пальчиком и посмеялся. Шура вздохнула с облегчением.
-Мы с мамкой в часу на Мочальный поедем. Вернёмся поздне вечеру. Ты одна на хату. Мамка тебе поручит – чтоб всё исполнила, поняла? И только попробуй шляться пойти, я тебя предупредил!
  Вскоре Василий Юрьич и Варвара Тимофеевна уехали на кордон Мочальный по работе. Шура принялась за дела: отогнала коров на пастбище, настряпалась, вычистила баню, по дому прибралась и присела отдохнуть.
  Вдруг послышался стук в дверь. Мгновенно в дом вошли трое служивых, среди которых был опечаленный дядя Митрий. А за ними и сам барин. Дядя Митрий показывал своей знакомой глазами, что дело нечисто.
   Александра привстала и покланялась барину.
-Здравствуйтэ, - поздоровался немец.
-Здрасьте, ваше благородие, - поздоровалась в ответ Шура. -Чем обязана?
-Вы мне нравиться. Нравиться как девушка, - сходу сказал барин.
-Вы что? – возмутилась и замешкалась Александра.
-Я не сделать вам неприятно или больно. Со мной быть выгодно, сударыня, - попытался приободрить барин.
-Вы сума сошли, ваше благородие? – съязвила Шура.
  Барин махнул головой и дядя Митрий схватил Шуру и перекинул через плечо. Её аккуратно провели за домами по полю и сразу подвели к барской усадьбе.
  Александру Васильевну осмотрели, помыли в бане и выделили гостевую комнату. Она приняла свою судьбу, после того как её хорошенько огрели прикладом по и без того больной спине, за попытку побега.
  Василий Юрьич и Варвара Тимофевна вернулись в пустой дом. Василий начал выходить из себя.
-Ну чегось ты? Коров пади пошла пригонять! – приговаривала мать.
  Но ни через час, ни через два и даже ни через три Алексашка не вернулась. «Дрянь», - выяснил для себя отец.
   Александру Васильевну красиво одетую, уложенную и слегка подкрашенную французской косметикой завели в покои Эвальда Генриховича. Он, потрагивая усы, стоял у окна и смотрел вдаль, видно думая о предстоящей ночи. Валентина Николавна, как это было заведено, ушла с детьми в зал, пить чай и беседовать.
   Шура аккуратно подошла к кровати. Эвальд Генрихович обернулся. «Он не так уж и плох», - подумала Шура.
  Потирая усы и покуривая сигару, барин подошёл к Шуре и вдохнул её запах. Рукой он задел её волосы за ухо. Как вдруг заметил, как по щеке скатилась слеза.
-Что-с вы, сударыня? Денег не хотите? Замуж?
-Да плевать мне! Что вы со мной сделаете? – наивно спросила Шура.
-Вы взрослая девушка, должны понимать-с, - замялся Эвальд Генрихович.
-Вы со всеми так поступаете?
  Барин аккуратно тронул прядь волос Шурочки и прикоснулся к её губам. Они слились в поцелуе. Шуре было щекотно, Эвальд щекотал её своими шикарными усами. Пара повалилась на кровать и вскоре осталась без одежды…
  Утром Эвальд прикоснулся к молодой коже своей новой возлюбленной. Она проснулась. Ночь утомила её, Шура проспала как убитая, ей хотелось быть таковой ещё вчера. А сегодня она была счастлива. Она отомстила Якову, показала родителям, что она независимая женщина и может сама распоряжаться своей жизнью, а также заработала денег.
-Ты мне понравилась, - надменно спокойно произнёс немец. –Приходи ещё, буду рад, Алекс.
-А вы ещё ничего! – наивно по-детски произнесла Шура.
-Ха-ха-ха! – рассмеялся барин, покуривая очередную сигару, и наблюдая, как собирается Шура. – Открой комод, там лежит 25 рублей и серьги. Они твои.
  Шура раскланялась перед барином и вышла. В коридоре она пересеклась с женой Эвальда Генриховича. Она с прискорбием посмотрела на очередную пассию своего мужа.
-Бедняжка, - произнесла Валентина Николаевна.
-Что-что?
-Мне тебя жалко, бедная девочка!
-Я самая счастливая женщина на свете! – возразила Шура и вышла из усадьбы, отправившись домой также через поле, сзади домов.
  Шура слишком поздно задумалась о том, что дома её ждали. Отец и без того был не в восторге от последнего её ночного похождения, а сейчас точно должен был её прибить. Оставалось только надеяться, что Варвара Тимофеевна смягчит пыл разгорячённого мужа, но с рук ей сегодняшняя ночь не сойдёт.
  Шурочка была по истине счастлива. Она шла домой, словно окрылённая. Она влюбилась… По уши влюбилась в зрелого барина. Сама себе не раз она задавала вопрос: «Месть ли это Яшке или же истинная, непорочная любовь?» И каждый раз терялась в мыслях. Её будоражила сама мысль об отношениях с барином. «Как же так произошло? А если папка прознает?! Боже упаси», - перекрещивалась Шура, проходя позади местной церкви. Но всё ей казалось по-весеннему прекрасным! Цветы начали цвести как-то иначе, рябинка краснела на глазах, нежно-голубое небо становилось ласковым морем любви. Разум помутнился. Сильно старик запал девчонке в душу. И чем же? На вид ему было лет 50, по факту 44, коротко остриженный, с залысиной на голове, но с шикарными усами, этого точно не отнять! Что нашла в этом старикане молодая и красивая девушка, за которой бегала вся волость? А чем думает Эвальд Генрихович? Статный приличный мужчина на деле являлся похотливым мужичком.
  Шура перекрестилась, отворила дверь, аккуратно, тихонечко передвигая ножками, вошла в дом. За столом сидел отец. Он томно хлюпал похлёбку, постукивая ложкой по дну тарелки. Матушка растапливала печь дабы наготовить стряпни. Первым оглянулся отец. Никогда так грозно он не смотрел на неё. Он бесцеремонно, на глазах у матери стянул ремень с брюк и размахнувшись ударил Шуру. От неожиданности и боли она повалилась на пол. После второго удара она свернулась калачиком и закричала, что есть мочи.
-Не ори! Не ори, дрянь! – ругался отец. -Я тебя на улицу тянул? Я, спрашиваю? – незатихал Василий Юрьич.
  Подбежала матушка. Она вцепилась в руку разъярённого мужа. Причитала: «Тише, Васенька, тише. Она же ребёнок!» Василий Юрьич схватился и двумя руками оттолкнул Варвару Тимофевну к скамье, так, что та упала без силы.
-Ребёнок говоришь? Ребёнок? Какой же это ребёнок? – продолжая избивать, приговаривал отец. -Воспитала потаскуху! ****оту! В кого ты такая? – обращался к дочери отец, непереставая хлестать её толстой пряжкой ремня.
-Васютка, - взмолилась, подползшая и схватившая ногу мужа, Варвара Тимофевна. -Ей ведь детей потом рожать, ты не подумал?
   Василий оттолкнул и пнул жену, так что та снова повалилась без сил. Он хлестанул дочь последний раз и напыщенный и красный, пошёл к сундуку.
-Папенька… Папенька, - ревела Шурочка.
-Не смей меня так называть, грязная девка! – вытаскивая из сундука вещи дочери, говорил отец. -Что-то ты ослушаясь моих заветов, «папеньку» не вспоминала! Чего же сейчас взвыла, стервоза?
   Василий Юрьич собрал на полу целую кучу вещей дочери. Он взял их в охапку и открыв окно, выкинул их на улицу.
-Не дочь ты мне более!
-Не дочь?! – осмелела, продолжая вытирать слёзы, Шура. -Не дочь говоришь? И ты мне не отче! Знать тебя не хочу! Всю жизнь мне поломал, старичёныш! А ведь я поныне любовница барья! Понял? Любовница! Вот как! А ты и живи дальше, как сволочь! Мамку бей, понял? А я не кобылица тебе чтоб меня хлестать! – кричала Шура, почувствовав свою правоту.
  Василий Юрьич замахнулся скалкой на дочь, вставшую в двери и запустил деревяшку прямо в неё. Шура успела ускользнуть в коридор.
-Не была бы я такой коли б сватов Яшкиных принял! То-то! – сказала напоследок Александра Васильевна и гордо, «по-барски» ушла.
  Собрав под окном вещи на глазах у поражённой публики, состоящей из местных баб, их запоистых мужей и торговцев, она гордо двинулась к барскому дому.
  Пройдя через тополиный парк, пред усадьбой, она постучала в ворота. Долго стучала, пока не вышел её знакомый дядя Митрий. Увидев её, с вещами в охапке, он опустил глаза, почувствовав свою вину. Ведь если б он позавчера ночью не вышел прогнать эту девку, глядишь она б одумалась и ушла сама по себе. Ведь именно он потащил её из дому на растерзание в барскую усадьбу.
-Тебе чегось? – недоумённо спросил дядя Митрий.
-Навсегда я к вам! Пусти!
  Служивый прикрыл дорогу для прохода Шуре.
-Чегось? – рассмеялся дядя Митрий.
-Тогось, пропусти говорю! – приказала Александра Васильевна.
  От неожиданности дядя Митрий проморгал тот момент, когда Шура вбежала во двор усадьбы. А Шурочка была настроена серьёзно. На крыльце она задела плечом, вышедшую посмотреть, кто там кричит, Валентину Николаевну. Своебышная девчонка ринулась прямиком в покои Эвальда Генриховича, своего нового возлюбленного.
  Непостучавшись, Шура ворвалась в покои барина. Он от неожиданности присел на кровать. Она встала пред ним, кинула под ноги свои вещи и заявила: «Либо бери меня к себе, либо я в земство поеду, тебя с потрохами сдам, – не поленюсь!» И топнула своей изящной ножкой.
-Право неожиданно! – проговорил чопорный немец.
  Шурочку вскоре после инцидента устроили работать экономкой в барскую усадьбу. Жила она чрезмерно хорошо, работы было немного, с детьми барскими подружилась, особенно в душу ей запал маленький Борюшка, к нему она относилась как к собственному сыну. Вечера Шура коротала за разговорами с польскими гувернантками, а ночи проводила в объятиях с любимым. По такому случаю барыня Валентина Николаевна съехала в соседнюю комнату, где слышала, как по ночам развлекался её немолодой муж. Но ей было глубоко всё равно. Охладела она к мужу ещё очень давно, когда он первый раз изменил ей, в Прибалтике.
-Люблю тебя, - наивно каждый вечер говорила Шурочка своему возлюбленному.
-И я вас-с, - притворно повторялся барин, в ответ своей жертве.
  Она была ему глубоко безразлична. Влекла она его лишь своим телом.
  По селу тем временем поползли слухи. «Шурка-то Веспатова с немцем живёт», «Шурка-то понесла от барина, вот-вот разродится», «Отец-то Шуркин спиваться начал апосля ухода дощери распутной», «Барин с женою разводится, поп говорил, на Шурке женится хочет»… И прочие, прочие ничего не стоящие сплетни.
 
 
II
  Шурочка жила с четой Шлефов с августа. И съезжать не собиралась, да и попривыклись все к ней. Валентина Николаевна вела с ней по вечерам задушевные разговоры, они втроём играли в карты, воспитывали детей, завтракали за одним столом и всё прочее. Словом, также как живут обычные семьи. Шура перестала работать, стала жить, как настоящая барыня, такая кличка к ней и прилипла. Если слышалось по деревне «барыня», значит, судачили об Алексане. Много слухов пошло. И не пересчитать. Говорили, что и беременна, и даже, что уже родила. Всё Шлефы с Шурой смеялись, задавались вопросом, куда ж Шура всех этих детей, про которых народ сплетничает, девает. Но шутки шутками, а порядком это надоедает. Так и Шурочке надоело – решила в кое-то веке в свет выйти, себя миру показать.
  На дворе стоял солнечный конец октября, впервые за последние годы. Грязи практически не было, по крайней мере, дорога была чистая, слегка пыльная от недостатка ливней. Погода была идеальной, чтобы покрасоваться и задать новых поводов для сплетен.
  Экономки нарядили Шурочку в изящное белое платьице, завили ей чудные кудри. Она накинула норковую шубку.
-Шурочка, вы сногсшибательны, - сделала комплимент Валентина Николаевна.
-Мерси, - по-французски поблагодарила и поклонилась Шурочка.
  Из своего кабинета вышел тучный и красный, видимо после стопок дорогого французского коньяка, привезённого ему тестем – Николаем Ушаковым, приезжавшим несколько годков тому назад. Он царственно взглянул на красивую любовницу и опустил взгляд. Подойдя к ней, он на глазах у жены, тронул её локон, затем вытянул свой шикарный ус и поцеловал её в щёку.
-Майн либе, ты прекрасна! – воскликнул похотливый барин.
-Спасибо, дорогой, - надменно, возомнив себя царицей, произнесла Александра.
-Куда же ты-с? – поинтересовался любовник.
-Пройдусь, пожалуй, по деревне, погляжу, как народ живёт. Тем более ярмарка нынче.
  Шурочка ступила за порог усадьбы и двинулась вверх по улице. Увидев её, выходящую из парка, бабы с корзинами обомлели. Они не видели Шуру несколько месяцев и слышали о ней лишь по слухам. Александра Васильевна, высокомерно прошла мимо них, держа прямую спину, что она очень не любила, проскальзывала крестьянская натура. Подходя к церкви, она перекрестилась и взглянула в глаза батюшке, стоящему пред храмом. Он смотрел на неё настороженно и удивлённо. Он знал, что та живёт во блуду с барином, но поделать ничего не мог. Шура лишь кивнула, поздоровавшись таким жестом с попом. Пройдя дальше, она вспоминала насыщенную крестьянскую жизнь, ежедневные выпасы коров, дойку, стирку, готовку. Она забыла какого это за месяцы богатой жизни.
   Шура проходила под своим домом. Перед ним что-то мастерил Василий Юрьич. Она взглянула на него наивно детскими глазами и непроизвольно, тихо проговорила: «Папенька». Он всё же услышал! Обернулся и не узнал дочь. Шурочка быстро опомнилась и пошла дальше, чуть ли не убегая. Она скучала по дому: по маменьке, по папеньке, по родному двору, по коровке Бурёнке, по готовке и стирке. Где-то в глубине души она может быть и хотела всё вернуть, но богатая жизнь затмила ей глаза и ничего она не могла с этим поделать. Роскошь затуманила её разум.
  По дороге она увидела мать, идущую с ярмарки. Варвара Тимофевна вглядывалась и не с первого раза узнала дочку. Подбежав к ней, он начала её целовать.
-Шурка! Шуронька! Господи, спасибо, что ещё раз дочь увидела! – взмолилась матушка.
-Маменька, маменька, отвяньте, - отмахивалась от материных ласк, Шура.
  Варвара Тимофевна отступилась от дочери, но продолжала смотреть на неё горящими материнскими глазами.
-Папка отошёл. Возвращайся, дурочка, - уговаривала маменька.
-Не вернусь. С барином я по ныне. Евоная я таперь! – заявила Шура.
-От как! – удивилась мать и пошла к дому. -Ну еси ж бросит он табе, как собачонку, тось ждём.
  Шура быстро сообразила, что может спросить у матушки.
-Маменька! – окликнула Шура мать. -Яшка Бишурин то как?
-Как-как? Женилсе! – крикнула мать, несмотря на дочку. -На Польке Форовой, понесла она от него!
  Шура расстроилась и пошла бродить дальше, хвастаясь перед народом. Она всё думала об Яшке. Утёрла ли она ему нос? Или ему всё равно? Этот вопрос волновал её больше всего. Или всё то, что было у неё с барином зря?..
  Тем временем, Эвальд Генрихович с Валентиной Николаевной сидели в гостиной и беседовали.
  Приходили страшные вести из столицы. Вчера по утру пришла из Петрограда телеграмма: «В ночь с 24 на 25 октября, в Петрограде бунтовщики учинили революцию. Красная Марксистская чума ползёт по России-матушке». Началась гражданская война. В Уфе, губернской столице, формировались красноармейские полки. Коммунисты, как слышал Эвальд Генрихович, желали перебить всю помещичью шкуру. Надо было бежать…
-Эвальд, что же будется с Россией? – грустно спрашивала расстроенная новостями Валентина Николаевна.
-Что-что? Что тебе до России, развела демагогию! Больно тебе Россия нужна! Самим бы спастись и то хорошо! – говорил Эвальд Генрихович.
  Недолго пораздумав, барин созвал всех слуг. Он нервно ходил перед ними и думал, что же делать.
-Наши верные помощники, завтра мы-с уезжаем в Томск. Майн либе, Лидонка, Настенка, Любонка, - обращался к экономкам барин, -Я отпускать вас, жалованье вам выдаст Порфирий Дмитрич (барский бухгалтер). Но преждэ, ви собрайт наши вещи.
  Экономки кивнули и принялись за работу.
-Ви, Митрий Пантелеевич, Порфирий Дмитрич и Фёдор Юрьич, отправитес с нами до Мордвиновки. Я проведайт село и отправится без вас с детьми и женой далее. Понятно? – приказал барин.
  Раздав поручения, управляющий имением в смятении сел в кресло. Он не мог найти себе место. Время от времени вставал и ходил по комнате. Воцарилось напряжение.
-Валенка, ви с детьми отправитес в Томск ранее меня, я не могу подвергайт вас опасности-с, - заявил Эвальд.
-А как же ты? Как же бедная Шура? – интересовалась барыня.
-Небеспокойся. Я вскоре догоню вас. А Шурочка… - задумался Эвальд Генрихович. -Что-ж, увы, Шурочка останется здесь. Я не могу взять её с собой – денег хватает только на нас!
-Бедный, бедный ребёнок…
  Вскоре пришла и Шурочка. Она не успела раздеться, как её повели обратно к выходу – уезжала Валентина Николаевна. Карета была запряжена. Экономки выносили чемоданы с вещами. Шура не понимала, что происходит.
  Валентина Николаевна обняла своего мужа, шепнула: «Жду!» и села в карету. Холодно попрощался Николай Эвальдович. Он был взрослым мальчиком и понимал абсурдность происходящего в их семье. Он пожал руку отцу и надменно сел в карету вслед за матерью. Младшенький Борюшка, любимчик Александры Васильевны, так и не забеременевшей от барина, подал свою маленькую детскую ручку и полез в объятия любовницы своего отца. Шурочка смахнула слезу и, похлопав пасынка по плечу, отправила его в карету.
-Прощайте, - крикнула она вслед, махая белым платочком.
   Ночь Эвальд и Александра провели вдвоём. Эвальд всё ворочался. Шура успокаивала его, поглаживая волосатую грудь любовника. Он успокаивался, но ворочался, вновь прокручивая в голове сценарий завтрашней поездки. Последний раз слились воедино барин и крестьянка и к утру оба уснули.
  Встали, позавтракав, приказал Эвальд Генрихович запрягать лошадей и класть вещи. Шура прикоснулась к усадьбе, как она думала в последний раз и села в карету. Вскоре запрыгнул барин, приказав гнать. Он выглянул в окно и в последний раз увидел то, чем он управлял последние годы, при чем довольно успешно. Немногие крестьяне, бывшие на улице, проводили взглядом своего барина и принялись за повседневные дела.
  Через час добрались господа до Мордвиновки, на другой берег Таныпа. Там сударь с любовницей расположились в большой избе. Уже не было той роскоши, лепнины, шикарного рояля посреди гостиной, где Шурочка приучилась в последнее время петь. Пробежала мышка и у Шуры по щеке скатилась слеза. Эвальд подбодрил любовницу. Так, в смятении прошёл весь день и стало вечереть.
  Эвальд достал бутылку Крымского вина, открыл и разлил по бокалам. Затем достал карты. Весь вечер Эвальд и Шура играли и распивали вино. Шуроньку быстро унесло, так что она отрубилась без задних ног. Эвальд аккуратно накрыл любовницу одеялом и продолжил распивать вино. А глубокой ночью лёг вздремнуть, но отдельно от Шуры.
  Ранним утром Эвальд Генрихович подошёл к спящей Александре, поцеловал её в щёку, сказал тихое «прощай» и уехал вслед за женой в Сибирский город Томск.
  Шура проснулась лишь в полдень. От её возлюбленного не осталось и следа. Она прошлась по дому и никого не найдя подошла к комоду. На стареньком комоде лежала записка, накрахмаленная десятирублёвая купюра и кольцо с бриллиантом, накрывающее всё это.
  «Прости меня, Mein Liebe. Когда-нибудь ты поймёшь.»
  Шура скатилась на пол и громко заревела, тем самым подав знак дяде Митрию, которого специально оставили, дабы сопроводить Шуру обратно в Надеждино. Он подошёл к девушке, положил руку на её плечо и приподнял её, поставив на ноги. Она ревела, как не в себя. Сложно такое представить. «Любовь всей её жизни» пала жертвой. Подростковая наивность довела Шурочку до ужасающей степени истерики. Долго дядя Митрий пытался усмирить девушку, которая никак не могла успокоиться.
  Шура схватила кольцо, одела его на безымянный палец, словно невеста и дядя Митрий вывел её к повозке. Лицо её от слёз покрупнело и расплылось. Краткие слезинки, выступающие из глаз, не давали Шуре ничего видеть. И тронувшись, Шура взглянула на избу, в которой она последний раз провела ночь с любимым и снова заплакала. Проезжая Танып, она невзначай сказала дяде Митрию: «Было бы славно, если б я потонула…» «Дурёха!» - ответил Митрий Пантелеевич.
-Дальше сама, - сказал дядя Митрий и высадил Шуру на въезде в село.
  Шура проходила сквозь смотрящих на неё людей, словно поруганная, облитая помоями, ещё позавчера она была здесь барыней, а сейчас спустилась так, что стыдно было подумать. Кто-то смеялся, кто-то в открытую обсуждал за спиной, а кто-то даже кричал в спину обидные слова. Шура была унижена… Никогда прежде она себя так не ощущала.
  Шура, как прежде подходила к дому. Перед ним на скамье сидел отец, перебиравший ружьё. Он как-то особенно по-доброму посмотрел на дочку.
-Нагулялась? – тихонько спросил он, даже не повысив голос.
-Нагулялась… - ответила Шура и снова начала плакать. Слёзы сами выкатывались из её глаз. Она сама того не поняла, как сползла на колени перед отцом, крепко-крепко обняв его крупные, крестьянские ноги.
  Через калитку выбежала мать и, увидев раскаянную дочь, тоже разревелась. Так и стояла семья Веспатовых, вновь, по-настоящему ставшая семьёй.
 
 
III
  Через три года глава семейства – Василий Юрьич скончался. Вскоре после этого события посватался к Шуроньке моложавый красноармеец – Фёдор Прошин. Матушка Варвара Тимофеевна благословила молодых и дала наказ: «Живите дружно, друг друга не обижайте.»
  Так и прожила чета Прошиных в мире и согласии 48 лет. Но изредка, после того, как муж умер, а внуки подросли, доставала баба Шура из шкафа золотое колечко, с большим бриллиантом во главе, надевала его и рассказывала истории про помещиков, Гражданскую войну, заползшую на эти земли, легенды местности и бурной реки Танып, изредка роняя из глаза маленькую слезу, похожую на тот самый бриллиант.