Филькина грамота

  На большой, слегка поскрипывающей кровати, лежал престарелый человек. Он ёрзал, перекатываясь то влево, то вправо, изредка тяжело постанывая. Возле него крутились молодые крестьянки, поднося различные лекарства, от которых этот человек конечно же отказывался. В соседней комнате сидел сельский врач. Он бесцеремонно посматривал на часы, закреплённые на правой руке, скорее желая освидетельствовать смерть своего подопечного, и уйти домой.
  Вдруг старик часто задышал и поднялся в сидячее положение. «Пить», - попросил мужчина. К нему непременно подбежали две крестьянки, одна вытерла с хозяина пот, а другая налила воды из кувшина в стакан. Мужчина трясущейся рукой поднёс стакан ко рту, сделал глоток и упал на кровать.
***
  По тропе, засыпанной мелкой галькой шли два с важным видом человека. Один был наряжен в рясу, волочащуюся по земле, а другой в зелёный камзол с белоснежными брюками. Одним из них был местный поп. Он тяжело вздыхал, смотря на своего собеседника. А собеседник в ответ лишь кивал на короткие заметки, произносимые священником.
-Я право, в ужасе, мой друг! – восклицал уже не первый раз поп.
  Плохое настроение проходило лишь тогда, когда сладкий запах сирени, растущей во дворе церкви, забивал нос. Был поздний май. Уже распустилась акация, весенние цветы, на местную реку – киебачку, как её называли в народе, по названию волостного центра, протекающую внизу деревни уже прилетели парочки белоснежных лебедей. Лишь один чёрный вдовец, словно стал предвестником бури, надвигающейся на молодое село.
-Я в смятении, мой друг! – всё продолжал поп. -Что же будет? На кого он нас оставит?
-Как я помню, - начал молодой человек, в камзоле, -у нашего барина ни детей, ни жены.
-Точно! Сколько раз я говорил старику – ну возьми ты в жёны молодую помещичью дочку, сколько их в округе! Он всё упёрся – «Не-ет! Куда мне? Уж за полтиник перешло!» Вот, пожалуйста! – разводил руками поп. -Доупирался!
  Сквозь раскинувшиеся ветви акации, росшей впереди идущих, выскочил маленький юркий крестьянин – Прошка-дурачок, так его в народе кликали. Был он на посылках у барина Филиппа Иваныча.
-Напугал дурак! – воскликнул поп.
-Звиняйте, ваше преосвященство! – извинился Прошка. -Вести усадьбы!
-Ну порадуй! Хоть бы всё хорошо! – мечтал священник.
-Да чёрт его знат, хорошо ль, плохо ль! – продолжал Прошка. -Его благородие, Филипп Иваныч изволил ныне посетить Покровский храм.
-Куда ему? Он помирал вчера!
-Вчера помирал – сегодня живёт.
***
  Филипп Иваныч, еле держась на ногах, сам надевал на себя камзол. В глазах его мутнело, дыхание было сбивчивым. Маленький врач скакал вокруг огромного барина, который был под два метра ростом. И всё уговаривал его «не дуреть». Но барин не слушался и продолжал натягивать одежду.
-Ну что вы творите, ваше благородие? – причитал беспокойный врач.
-Да отстань ты! Пристал тоже! Сам разберусь – чай не маленький! – сказал барин и присел на кровать, вновь начался приступ одышки.
-Вот, видите? Вы смерти хотите? Отлечитесь уж - будьте добры.
-Умру, так умру, суждено значит, - приговаривал Филипп Иваныч.
  Возмущённый и напыщенный фельдшер, хлопнув дверью, вышел из усадьбы. «Хочет сдохнуть – пускай, мне то что?!» - прокручивал он в голове.
  А Филипп Иваныч тем временем, собравшись, расчесав немытые длинные волосы, присел на дорожку. В глазах его всё расплывалось. Но он, не подавая виду, сам встал и направился к выходу. Прошёл он метров сто, но напрасно бы назвали тогда эту деревню Красным Холмом, если бы не начался очередной крутой подъём. В глазах его замелькало, зарябило, ноги стали подкашиваться, и он остановился. Следом за ним шли два крепких крестьянина. Приказчик махнул им головой и те взяли своего барина под руки. Так вскоре дошли они до Покровского храма. Барин полностью был измотан непростой для него дорогой.
  На крыльце церкви встретил его священник Иван. Он перехватил барина у крестьян и аккуратно завёл его в церковь. Он попытался перекреститься, но руки уже отказывались работать, сложно было даже поднять. В храме, поп уже приготовил для больного барина кресло. Он усадил его туда и скорее устремился в алтарь, дабы наконец-то начать службу.
  Барину на службе становилось, то лучше, то хуже, его кидало то в жар, то в холод. В очередном приливе сил, он даже встал с кресла и самостоятельно опустился на колени, чтобы сделать земной поклон, и поднялся, сев обратно. Но после ему сразу же стало хуже. Филиппа Ивановича чуть не стошнило. Запах ладана стал ненавистен больному. От него он чуть не потерял сознание.
  В спешке поп закончил службу и подошёл к Филиппу Иванычу. Тот уже был на исходе сил.
-Постойте, милые! – из последних сил крикнул Филипп Иванович уходящим крестьянам.
  Поп подхватил барина, но тот убрал его руки и сам прошёл к крыльцу. Перед барином собралась крестьянская толпа. Он держался за поручни, пытаясь не повалиться. Дотронувшись до потного лица, он подступился ближе.
-Крестьяне! – повысил голос барин. -Дорогуши! Хочу известить вас: я плох здоровьем, вот-вот Господь примет меня в своё Царство! Последней волею моей, прошу считать… - замялся от жуткой подступившей боли Филипп Иваныч.
  Барин начал качаться. К нему подбежали двое крестьян и взяли под руки. Филипп Иванович взял себя в руки и продолжил говорить.
-По смерти моей, желаю, чтоб вы свободны стали, так как это Богу угодно, по-человечески. Землю свою вы знаете – с ней и свободу будете нести!
-С ума что ли сошёл?! – спросил недоумевавший поп у приказчика. -Как это свободны? Совсем нас без хлеба решил оставить. Без того время непростое! – причитал возмущённый новостями священник.
-Он давно об этом мне говорил, ещё когда здоров был, - шепнул попу приказчик.
  Барин покачался с ноги на ногу и произнёс: «Да будет так!» и повалился без сознания на держащих его крестьян. Крестьянская толпа начала охать, некоторые бабы стали даже визжать, а иные приговаривали: «ой, не к добру…»
  Филиппа Иваныча срочно понесли в усадьбу на руках. А крепостные продолжали судачить об этом событии. «Пошли-пошли! Расходитесь по домам, раззявили рты!» - прогонял их поп. Сам он был не в восторге от речи барина и желал бы чтоб он такого никогда не произносил. Весь вечер он был в думах и пролежал в бессоннице всю ночь.
***
  Филипп Иванович ближе к вечеру проснулся. Жизнь его стала невыносима. Он мучался так, как не мучаются многие смертные. Сделав пару глотков воды, слегка смочив горло, он перевернулся на спину, время от времени похрипывая.
-Мишка! Мишка! – подозвал он к себе приказчика.
  Мишка быстро подбежал к хозяину и сел подле него, взяв его холодную, онемевшую ручку.
-Принеси бумагу и перо, да пиши!
-Бумагу! Перо! – приказал Мишка крестьянкам.
  Те беспрекословно исполнили приказ. Михаил сел за столик, стоящий рядом с кроватью умирающего, обмакнул перо в чернильницу и приготовился записывать.
-Чую до утра не протяну, помру скоро. Тебе Мишка вольную даю, сам напишешь себе – печать моя в третьем ящичке комода, - тяжело проговорил барин.
-Да по что вы, ваше благородие? Я и без того вам по век жизни благодарен! Мне лучше барина не найти!
-Спасибо бы сказал, дурачок, - сыронизировал Филипп Иваныч.
-Спасибо! Спасибо! Троекратно в ноги кланяюсь! – поблагодарил Мишка.
-Пиши…
  Через двадцать минут диктовки, написал Мишка завещание барское. Достал из комода печать, растопил воск и прижал, тем самым юридически закрепив волю умирающего.
  До самого утра пролежал Филипп Иванович, смотря в стену. Ему уже было ни тепло, ни холодно, ничто его более не волновало. Он потерял слух и зрение. Боль отступила и пропала вовсе. В 5 утра измученный барин предстал перед Господом. Через несколько минут, проверявшая барина крестьянка увидела его тело, ниспустившее дух. Сжав свои глаза, она начала плакать, от чего прибежал Мишка. Он сразу же побежал к дому священника. Поп Иван сразу же очнулся и быстро собравшись, пошёл в барскую усадьбу. За это время служивые крестьянки омыли тело покойного и уложили его на белую простыню, а также накрыли все зеркала.
  Настороженный поп сразу пошёл к документам. Мишка указал ему на завещание, лежавшее на столе. Поп прочёл его и убрал свёрток к себе в кафтан. Он приказал Мишке писать письмо в имение графини Мордвиновой – Надеждино.
***
  С утра управляющий Густав Дувинг попил кофе и сел за привезённую ему вчера по вечеру газету. Жена его пила утренний чай, беседуя с сыном Евстафием.
-Ваше благородие, - вошёл в гостиную гонец.
-Да-с? – спросил недоумевающий Густав.
-Вам письмо из Краснокутского-Покровского, - объявил гонец.
-Интересненько…
  Дувинг распечатал письмо и принялся его читать:
«Письмо дорожайшему нашему другу, Густаву Карловичу
 
Мы обеспокоены сложившимися обстоятельствами дел в Покровском. Лишившийся рассудка его благородие Филипп Иванович, отошедший сегодня по утру в мир иной, написал завещание, противоречащее всем порядкам нынешнего, довольно сложного времени. По завещании своему он дарует глупой крестьянской массе свободу. Не глупость ли, право? Одна надежда на вас, Густав Карлович. Смилуйтесь над рабом Божьим Иваном и сынами крестьянскими, приезжайте немедля править и владеть нами. Над завещанием не имейте сил беспокоится, всё будет в лучшем виде.
Письмо моё сожгите или разорвите до той степени чтоб не читаемо было. Никакая душа помимо вас не должна знать и даже слыхивать о том, что я писал вам!
Ваш верный друг, иерей Иван Петровский»
  Немедля Густав Карлович позвал слугу, приказав ему запрягать лошадей, а сам в это время подошёл к камину и кинул письмо в топку.
-Что такое? Что стряслось? – спрашивала Анна Петровна.
-Что-что? – подбежал к жене Дувинг. -Всё напишу, не теряйте. Дела плохи.
  Сбитая с толку Анна Петровна выбежала вслед за мужем. Он запрыгнув в повозку, приказал гнать как можно быстрее. Отъезжая, он помахала жене рукой. Смятённая Анна Петровна пыталась разузнать у слуг, что тряслось у Густава Карловича, но никто ничего не знал.
  Приехав в Покровское, он зашёл в усадьбу и узрел бездыханное тело своего старого знакомого. По приезде Густава Карловича, народу объявили о смерти Филиппа Ивановича. Отпевание должно было состояться через два дня, по старой русской традиции.
  Целую ночь, находясь в одной комнате с трупом, Густав Карлович и поп Иван бесчинствовали. Они переписывали завещание, оставленное Краснокутским. Мишку Улыбина, приказчика, они заткнули, дав ему вольную и двадцать рублей серебром из денег покойного.
-Послушай, Густав, - обратился поп. -Ты ведь католик?
-Точно-с, - ответил Дувинг.
-Не можешь ты тогда его имение наследовать, нужно нашей веры быть.
-Что же-с делать? – призадумался Дувинг.
-Я тебя завтра по утру окрещу! – заявил поп.
  На том и сошлись. К утру было составлено новое завещание, полностью противоречащее завещанию покойного Филиппа Ивановича. Когда поп ставил печать на подделку, терпко запахло гнилью, так что дышать было невозможно. «Не дух ли гневается?» - спросил Дувинг. «Бог с тобой, какие духи!» - ответил поп, сам начавший сомневаться в сказанных словах.
  Ближе к обеду поп провёл обряд крещения над Густавом Карловичем. Дали ему новое имя на русский лад – Андрей. Заметя следы, поп и новоиспечённый барин успокоились.
  Вечером Андрей Карлович отписался своей семье. Он приказал им срочно ехать в Краснокутское. К ночи семейство Дувингов перебралось из Надеждино. Расположились они сразу же в барском доме, почувствовав себя полноправными хозяевами. Но спать было невозможно. Что-то мешало. Труп начал издавать самый неприятнейший запах, словно протестуя действиям аферистов.
  С утра покойного на плечах вынесли из усадьбы в дубовом гробу. Его пронесли через бывших служанок, заливавшихся лютыми слезами. Любили барина. Как отец был. Мишка поклонился гробу умершего барина и смахнул скупую мужскую слезу. Гроб пронесли через всю деревню и только затем к храму. Каждый выходил из своей избы попрощаться с покойным. Двести человек собрались у входа в церковь.
  Филиппа Ивановича отпели. Поп, прощаясь с покойным, поцеловав иконку, шёпотом сказал: «Прости, так всем будет лучше». Гроб заколотили и под завывания баб, вынесли на крыльцо.
  Ноги у Андрея Карловича подкашивались, впрочем, как и у попа Ивана. Он перекрестившись, попросив у Бога прощения на коленях, встал и, взяв из рук Дувинга поддельное завещание, вышел к плачущей толпе.
-Из жизни ушёл великий человек своего времени, - начал поп Иван, -Сорок два года он нёс свой долг, заботился о вас, любил всем сердцем! Давайте же помолимся и проводим в последний путь того кто даровал нам жизнь на этой земле.
  Крестьяне перекрестились. Священник вытащил завещание и стал зачитывать.
«Завещание покойного ныне Филиппа Ивановича Краснокутского
 
Нашею волей, мы действительный статский советник в отставке, помещик и владетель сей земли Краснохолмской, повелеваю по смерти моей передать управление и владение землями моими управляющему имением графини Мордвиновой – Андрею Карловичу Дувингу. К землям завещаю Андрею Карловичу также 248 крепостных душ и всё имущество моё…»
  Не успев дочитать завещание, попа перекричали. Народ стал негодовать. Совсем недавно сам Филипп Иванович заявлял, что освободит их с землёй, а сейчас они слышат обратное. Дело запахло нечистым.
-Да упокоится душа Филиппа Иваныча! – выкрикнул новый барин и приказал скорее нести гроб на кладбище.
  Народ освистывал убегающего барина.
***
  Самые смышлёные крестьяне – Степан Гаврилов, Егор Максимов и Иван Фёдоров собрались поздним вечером в избе у первого. Друзья накатили по стакану самогона и разговор пошёл.
-Ну не может быть такого! – повторял Егор.
-Да ясен хер! Дело здесь сильно подкрутили! Поп поди подделал! – соглашался Иван.
-Чегось думать, братки? Проверить надобно! Пойду я! – заявил Степан.
-Куда-а? – послышались возгласы друзей.
  Разгорячённый и подвыпивший Степан Гаврилов решил тайно проникнуть в жилище Дувингов. Он, еле держась на ногах, обогнул холм и подошёл к усадьбе с другой стороны. Степан бывал у Филиппа Иваныча и поэтому запомнил расположение комнат. В кабинете свет не горел. Степан аккуратно продел руку через приоткрытую форточку и полностью распахнул окно, а затем забрался внутрь.
  Тихими шажками он подобрался к столу. Порыскав на нём, он нашёл лишь стопку ненужных ему документов. Затем он полез в выдвижные полки, где было поинтереснее. Совсем скоро, не прилагая каких-либо усилий он таки нашёл настоящее завещание. Читать он худо-бедно умел, как и большинство жителей деревни, этому их учили в церковно-приходской школе. На пьяную голову читалось тяжелей, но Степка смог разобраться. «Это истинное завещание!» - воскликнул он от радости. Степан притопнул ногой, словно желая пуститься в пляс, но к своему несчастию и невезению споткнулся и с ужасающим грохотом полетел на шкаф, стоящий сзади, от чего звук от падения усилился в несколько раз.
  Мгновенно в кабинет вбежал новый приказчик – Гришка Ляховских (поляк по своему происхождению, чем и приглянулся новому барину). Он обомлел, увидев Стёпку. «Андрей Карлович!» - крикнул Гришка. Стёпа, до ужаса напуганный, протрезвел и мгновенно выпрыгнул обратно в окно. Гришка пытался удержать преступника, но Стёпка оказался проворнее. Сиганув в окно, след его простыл. Прибежавший барин, осмотрел стол и долго матерился по-польски, не найдя там подлинного завещания. Не спал он до утра.
  Стёпка, прибежав домой и до жути напугав свою молодую жену, запрятал подлинник под слегка отходившую половицу.
-Пригодилася таки! – обрадовался Стёпка.
-Ты чего этось? Чтось мало тебе приключений на задницу?! – причитала жена.
-Да помолчи, дура! - буркнул Степан. -Спросят – ничего не видела! Поняла?
  Она возмущённо кивнула и дальше легла спать.
  Проснулась семья Гавриловых от громких звуков. В дом ворвалось шесть крупных крестьян, за ними приказчик Гришка и сам барин. «Он?» - спросил барин. «Он!» - тихонечко ответил Гришка, ставший свидетелем преступления произошедшего сегодня ночью. Не раздумывая, барин подбежал к полусонному Стёпке и со всей злости всыпал ему оплеуху. От неожиданности Степка соскочил и мгновенно проснулся.
-Паскудник! Сволочь! – избивал мужика барин.
-По чтось вы со мной так, ваше благородие?
-По что? По что спрашиваешь? Краснокутская нечисть! Распустил вас Филипп Иваныч, царствие ему небесное, - перекрестился барин и продолжил пинать упавшего на пол Степана.
  Степан умолял барина перестать, но тот злился от этого больше и продолжал пинать сильнее, попутно испуская в его адрес не самые красивые выражения.
-Где бумага? – взяв мужика за воротник, допрашивал барин.
-Какая бумага? – включил дурочка Степан.
-Паскуда! Знаешь, дрянь, о какой бумаге я!
-Не могу знать, ваше благородие! – продолжал Стёпка.
-В тюрьму эту свинью! И пока не сознается не выпускать! – приказал барин.
  После этого события сильно обозлился барин. Подлинник не был найден, сколько не обыскивали дом Степана и сколько его не пытали. Помещик после этого запретил крепостным выезд за пределы Краснокутска. Стал Андрей Карлович злой, подозрительный, глаз его вечно хотел следить за всем, во всём он видел заговор. Над Краснокутским взыграла великая тишина…
***
  В сентябре того же года собрались на сенокосе Ванька Фёдоров и Егор Максимов, Степановы друзья по стакану. Долго мялся Ванька, но аккуратно подошёл к Егору, так чтобы их не заметили. Сильно лютовал приказчик, науськанный своим псом помещиком, если же примечал отлынивание от работы, подбегал и хлестал розгами.
-Егора, у Степки я бывал вчера, - оглядываясь по сторонам, прошептал Ванька.
-Нусь?
-Чего ну? Рассказал он мне, где завещание лежить.
-Да ну, Ваня! – смахивая пот, удивился Егор. -Так это жишь мы гобернатору можем, - оглянулся по сторонам Егор, проверив, не подслушивают ли их разговор, -жалобу подать…
  Вечером после сенокоса, прошмыгнули Ванька с Егором в дом Степана. Жена его поглядела в окно, занавесила его и тихонечко приподняла половицу. Там и лежала та заветная бумага, которая могла спасти целое село от барской тирании.
  Радостные друзья, всю ночь просидели в думах, как бы сообщить губернатору Оренбургскому о находке. Решились – надо бежать!
  Утром жена Егора – Манька, снарядила друзей, перекрестила и отправила их садами. Так и началось их странствие до Оренбурга. Барин узнал о побеге крестьян слишком поздно и их поиски не дали результата.
***
  Ничего не предвещало беды. Был морозный ноябрьский день, вновь собирался пойти дождь, как вдруг всполошённый Гришка вбежал в кабинет барина и отдышавшись заявил: «Ревизоры губернские прибыли». Никогда так быстро Андрей Карлович не раздавал поручений. Через несколько минут в усадьбу прибыло три важных человека. Одеты они были в строгие чёрные костюмы, на переносице лежали аккуратненькие очки.
-Андрей Карлович Дувинг? – спросил самый старший ревизор.
-Точно-с. Проходите, рады вас видеть! – пресмыкался барин. -По какому поводу вы у нас?
-Да вот жалобы на вас поступают.
-Жалобы? Ха-ха-ха! Кто же жалуется? Крестьяне вроде бы счастливы, урожай убрали, ныне отдыхают. Вы, верно, что-то путаете!
-Имена Ивана Фёдорова и Егора Максимова вам знакомы? – настороженно спросил ревизор, ожидая того, как замешкается барин.
-Знакомы как же! – спокойно заявил Андрей Карлович. -Этих лентяев знаем! Они ж побег учинили в сезон покоса! От, иждивенцы!
-Хорошо… - записывал один из ревизоров. -А что вы на это скажете? – проговорил молодой человек и достал из сумки тот самый подлинник завещания.
-Позвольте? – начал читать барин, делая вид, что впервые видит эту бумагу, искренне удивляясь каждому слову, написанному там.
  Андрей Карлович пробегал глазами по строчкам, не вчитываясь в их смысл, он думал, чтобы ответить на это заявление ревизоров.
-От хорошего помещика крестьяне не бегут, - иронизировал самый молодой ревизор.
-Вы верно по молодости своей ещё ничего не понимаете. Фёдоров с Максимовым не единственные. Это порода Краснокутская! Вольная! – оправдывался барин. -Здесь ведь одни окраинцы да поляки, свободный люд, счастия своего знать не хотят! – договорил помещик, видимо сам поверивший в свою ложь, настолько убедительно и красноречиво он врал ревизорам.
-Хорошо-с, - недоверчиво, но всё же согласившись с доводами Дувинга, что-то записал на бумагу молодой ревизор. -А про завещание что скажете-с? – он начал давить с новой сил.
-Бог его знает! Филькина грамота! – тонко пошутил барин. -Что только не сделают чтоб от работы отлынивать, прохиндеи! Накажу сегодня приказчику чтоб все двери на ночь запирал и печать в нужном месте хранил!
  Худо-бедно, но ревизоры поверили в сказанное Дувингом – больше ему предъявить было нечего. Он быстро послал приказчика к попу, известить того о проверке, а сам в это время, подойдя к камину, сжёг ненавистное завещание, принёсшее ему столько хлопот.
  Вскоре прибыли и к священнику, долго опрашивали его, но каких-либо показаний против Андрея Карловича не выявили.
  Просмотрев всю документацию и не выявив нарушений, отправились ревизоры в Оренбург, сночевав у хлебосольного барина. В дар отправил он с ними несколько мешков овощей. Нрав их смягчился и, ставя вердикт, в документе на жалобу было прописано: «Оснований к подозрениям нет. Иск отклонён.»
  Стал тогда после этого тиранить барин крестьян своих ещё сильнее. Бывало, на глазах у всех избивал и мужиков, и девок. Сильно обозлился он на местных. Считал, что подставили они его по-крупному, забыв тот факт, что сам подставил покойного ныне Филиппа Ивановича. Тиранил барин долго, вплоть до смерти своей: выгонял босиком на мороз, проигрывал в карты, раздаривал направо и налево своим новым друзьям.
  Жалобщиков Фёдорова и Максимова приказал он выпороть и держать в тюрьме. Долго морил их ненасытный помещик, но всё же остыв, приказал отпустить «уродов» домой к жёнам и детям.
  Стёпка Гаврилов так и умер, находясь в тюрьме. Жену его молодую сосватал барин за крестьянина Топчиенко. Вскоре разродилась она и первого своего непутёвого мужа вспоминала редко.
***
  После всех событий, на следующий 1851-й год, во время октябрьской ярмарки пересёкся Ванька Фёдоров со своим знакомым с соседнего Надеждино. Они по-дружески обнялись и слово за слово разговор пошёл про дурного барина.
-Ну как у вас тут? Сильно лютует? – спросил знакомый.
-Сильно… Сильно… - с грустью в голосе ответил Ванька. -Ну скажи, где справедливость?
-Нету справедливости, Ваня, нету, - успокаивал он друга.
-Оказалось завещание Филиппа Иваныча «филькиной грамотой». И вечно у нас всё через одно место, судьба видно такая…