Сан Франциско

   Лунной погожей ночью в конце августа 1977 года Колька Кузнецов твёрдо решил свести счёты с жизнью…
   
   На проходящий через Каменку междугородний автобус его провожала  старшая сестра Татьяна с мужем Валерием, военным инженером-строителем, майором, «почти подполковником», – с гордостью говорила сестра. Неусыпное начальство мотало Валерку туда-сюда по стройкам и гарнизонам Дальнего Востока. А в Каменку они приехали в отпуск к пожилым его родителям, куда Кольку на несколько дней сестра и притащила – погостить. Четырнадцати лет отроду, Колька был самым младшим в семье Кузнецовых, фактически уже не существовавшей по причине гибели три года тому назад в автокатастрофе родителей. Ещё одна его старшая сестра Ирина в конце мая выскочила замуж. Сама едва после школы, работая лаборанткой на пищекомбинате и, готовясь в институт на заочный, она взяла над Колькой опеку. Душа в душу, разделяя общее горе, жили они, пока не подвернулся ей в конце зимы нормальный, в общем-то, парень. Свадьбу отгуляли без затей – в кафе узким кругом родных жениха и близких друзей. А жить решили у Кузнецовых – не бросать же Кольку одного?
   
   Уже год спустя, после автокатастрофы и, вызванном ею, каком-то ледяном оцепенении, Колька почуял себя «взрослым». В школу ходил по настроению, сказываясь больным, с отличников скатился на «тройки», выезжая на контрольных и перед доской на природной сообразительности. И на переменах курил, почти не таясь от учителей. А те, жалея его, всё ему прощали.
   
   Обособился он и от Иринки. В родительском доме только зимовал, перебираясь с первым теплом в летнюю кухню. Её с сестрой по назначению они не использовали, сосредоточив готовку с едой в коридоре дома. А в кухне за обеденным столом Колька готовил домашние задания и спал на старом скрипучем диване под портретом Сталина, который вырезал из энциклопедического словаря начала 1950-х. Эта относительная свобода позволяла ему допоздна шляться по посёлку и в парке, читать по ночам любимые им шпионские романы, детективы и слушать «Голос Америки» на древней радиоле «ВЭФ-Аккорд». Собственно, Сталин на стене и появился, благодаря отчасти прилежным усилиям вражеских «голосов», а отчасти – моде…

   У Ирки тоже процветала своя насыщенная молодая жизнь. Заводная симпатичная девка, хахалей она меняла, как перчатки. Но, впрочем, благоразумно, без греха. Разбив сердце очередному – «не подошёл» – переключалась на другого. Её лаборантских восьмидесяти и сорока пяти рублей пенсии по потере кормильца на жизнь им хватало. Да и Танюшка время от времени издалека денежку подкидывала, присылала посылки с дальневосточной рыбкой и модными шмотками. Так вот, почти три года, они и перемогались.
 
   И всё бы ничего, однако, гле-то в глубине души у Кольки царил безнадёжный порожняк. Жил он, словно надутый шарик – бодрый, весёлый снаружи и пустой внутри. И когда весной сестра объявила о скором замужестве, эта пустота, как сквозь крошечную дырку, стала просачиваться приступами необъяснимой, не по возрасту, тоски и мрачными мыслями: мол, «всё мимо меня, а зачем тогда так жить»? Поэтому, чтобы не путаться под ногами у Ирки с её законным теперь мужем, сменить обстановку, что ли, и запросился он в интернат или детдом – чёрт его разберёт – в областном городе, в шести часах езды от посёлка. Пристроить туда Кольку давно подзуживала сестру одна ушлая училка из школы, имевшая виды на их просторный коммунхозовский дом с большим приусадебным участком. Дескать, «и Коля в интернате научится порядку и дисциплине, и Ирина судьбу устроит»… В обмен она предлагала свою трёхкомнатную хрущёбу на втором этаже многоквартирного дома с клочком земли под окном. Сестра, конечно, на эти сладкие посулы не повелась. И была удивлена, и даже расстроена, когда сразу после свадьбы Колька сказал, как отрезал:
 
   – Хочу в интернат – «добивать» восьмой. А после, там же, в городе, и в технарь поступлю.
 
   Под это дело, в справочнике из школьной библиотеки он уже и техникум с будущей специальностью себе присмотрел: электромеханик по ремонту ЭВМ. Уж больно слово «ЭВМ» звучало соблазнительно.

   Делать нечего, сестра стала оформлять документы. За неделю формальности были улажены, а потом они с Иринкой прокатились в областной центр – познакомиться с заведением.
 
   В интернате, несмотря на отечески радушный приём самого, как показалось, чуть подвыпившего директора, Кольке почему-то сразу и откровенно не понравилось. Хоть и были там телевизоры и добротные, крепкие столы, стулья в каждом классе. Не то, что допотопные, изрисованные парты в его школе. Из столовой и кухни в конце светлого, широкого коридора, пустого, по случаю каникул, несло чем-то прокисшим пополам с хлоркой. В спальне для пацанов его будущего класса стояло аж пятнадцать коек с тумбочками. И тут же, в «предбаннике» при ней находились все удобства – раздевалка со шкафчиками, туалет и умывальня с душем и ногомойкой. Директор с явной гордостью всё это показывал, а также расхваливал загородный лагерь интерната для учеников, которым на лето некуда податься. И жалел, когда Колька отказался провести там остаток каникул.

   – Спасибо, у нас свой дом есть, – пояснила директору Ирина.

   А Колька невольно тогда подумал: пока «свой». Там всё, даже летняя кухня-берлога, вдруг представилось ему неуютным, чужим. Как растерянный пассажир посреди вокзала, опоздавший на поезд, он не знал, куда теперь приткнуться. Наверное, тогда в первый раз змеёй в голову и заползла ему лукавая мысль. «А чё! Взять пузырь водки, пачки две димедролу, на кухне, втихаря выжрать всю эту дрянь и, пока вконец не окосел, вскрыться на диване?..» Блатное словечко «вскрыться» выскочило из него, как чёрт из табакерки! Но всё же незрелое пока это помышление, он приберёг «на потом», на конец каникул. А пока и виду не подавал, насколько беспросветно отчаян. Тем более, что с Дальнего Востока обещала вскоре приехать в отпуск Татьяна.

   Танюшка примчалась к ним одна, разгорячённая, весёлая, с кучей гостинцев. И, потолкавшись пару-тройку дней, прихватила с собой в Каменку Кольку. Дескать, что молодым мешать? Пусть погуляют! До Каменки, что располагалась рядом с областным центром, добирались пять часов на поезде. А там, на платформе, их встретили Валерка и Александр Иванович, свёкр, на своём «Москвиче».
 
   Бывший шахтёр, на пенсии, но ещё крепкий, с открытым добрым взглядом, компанейский Александр Иванович сразу взял Кольку в оборот. Вместе, на усадьбе за домом, они поливали и пропалывали обширный огород с помидорами, картошкой, всякой зеленью и малиной с виноградом по периметру забора. Каждый вечер ездили на рыбалку на чистый песчаный пруд за городом. И на сон грядущий, когда в доме семья укладывалась на ночлег, в летней кухне баловались домашним винцом и за полночь беседовали. Валерий, в отличие от отца, был более замкнут, немногословен. Но чувствовался в нём, по-военному, твёрдый, надёжный характер. Однако Кольке больше импонировал искренний и благожелательный душевный настрой Александра Ивановича. И, общаясь с ним, слушая его рассказы об Отечественной, где он два с лишним года поучаствовал, Колька был почти счастлив. Особенно его позабавил рассказ про борщ. Призванный в феврале 1943-го, Александр Иванович попал на Воронежский фронт. И там, в марте, в боях под Харьковом, его, ещё необстрелянного салагу, комвзвода с передовой послал с объёмистым заплечным термосом в неглубокий тыл на полевую кухню за борщом. Короткими перебежками и по-пластунски Александр Иванович с полным термосом уже почти подобрался к своему окопу, когда метрах в пятидесяти, просвистев, разорвалась немецкая мина. Комьями земли засыпало его. И он почуял, как по спине потекло что-то горячее. «Кровь, ранило!» – испуганно подумал. Но боли не было, зато вкусно запахло борщом. Короче, пробитый термос спас его от осколка, но не от мата и едких насмешек голодных однополчан.
   
   Быстро пролетели десять дней в Каменке. У сестры с мужем заканчивался отпуск, и Кольке пора было возвращаться домой – готовиться к интернату. Конечно, эта перспектива, мягко говоря, не утешала. Со всей очевидностью Колька представил отстранённость, тоску первых дней среди чужаков и, вполне возможно, стычки с ними. И этот неизбежный, резкий контраст, по сравнению с классными, да что там! – счастливыми днями в Каменке, и заставил его принять окончательное решение…

   «Икарус» пришёл на автовокзал по расписанию, около полуночи. Свободных мест в автобусе не было, большинство пассажиров спали. И второй водитель уступил Кольке своё место в первом ряду справа, а сам устроился на откидном сиденье у двери. Автобус мчал по пустынной трассе. По бокам, в свете полной Луны, мягко серебрилась стерня на полях, изредка вдали подмигивали огоньками хутора, фермы, угольные шахты со смутно очерченными пирамидами терриконов. А водители, на ходу закусив бутербродами, по очереди хлебнули чаю из крышки термоса. Второй водитель включил радиоприёмник и негромко настроился на «Маяк». Колька на всю жизнь, до мельчайших деталей, запомнил этот момент! После новостей в 00-30 диктор объявил выступление Муслима Магомаева и Нани Брегвадзе. И вот заставкой к этому мини-концерту зазвучала оркестровая мелодия, которая с первых нот буквально очаровала Кольку. Небыстрая, слегка задумчивая, но в то же время, полная какого-то нездешнего света, счастья, она всё в нём перевернула. Захотелось слушать её вновь и вновь! И, оставив в прошлом всё безотрадное, что он сполна хлебнул, улететь куда-то за облака. Стало ради чего жить! И угрюмые мысли о суициде вмиг уползли в темень.

   Приехав домой, первым делом Колька уговорил Ирину купить ему переносной радиоприёмник, чтобы в любое время ловить «Маяк». В универмаге выбрали компактную «Селгу», благо, и «Кроны» к ней в продаже были. В интернат он так и не поехал, сказал, что будет доучиваться в своём классе.

   – Одумался?.. – вздохнула сестра и отправилась переоформлять документы.

   Потом было всё. И окончание восьмого, и поступление в технарь на электромеханика, и служба, между делом, в армии в полку связи. И работа по распределению на машиносчётной станции в небольшом городке в соседней области, где вне очереди, как сирота, он получил однокомнатную квартиру. И поздняя, в сорок лет, женитьба – не столько по любви, а потому, что «так надо». Но все эти годы, по вечерам, наедине с собой, Колька шуршал по эфиру, надеясь услышать ту мелодию. Иногда это удавалось, причём, в разных оркестровых аранжировках. Но вот именно в той, что услышал в ночном автобусе?..
 
    Само собой, неоткуда было узнать и название мелодии. Только в конце девяностых, в радиопередаче «Чего старенького?» Артура Макарьева по проводной сети, в исполнении Скотта Маккензи, Колька услышал песню «Сан Франциско» – забойный хит хиппи из далёкого 1967-го. Именно мелодия этой песни счастливо повстречалась с ним тогда в ночном «Икарусе»!

   Потом уже, в нулевых и десятых, с появлением интернета, скачал он на комп несколько оркестровых вариантов этой мелодии – «Каравелли», Поль Мориа, Фаусто Папетти, Франк Пурсель…. Но всё это было «не то»!

   И только в 2024-м, когда Кольке было уже за шестьдесят, в ютубе на глаза попалась ему давняя аранжировка песни «Сан Франциско» в исполнении оркестра ЦТ и ВР под управлением Петера Сауля с названием «Цветы в твоих волосах». И это была именно она – из августа 1977-го!

   «Бог его знает, почему какая-то случайная мелодия может не только запасть в душу, но и спасти жизнь?» – размышлял Колька. «И какой он, этот Сан Франциско?.. На фото и видео – яркий, красивый, а так.. И никогда мне в нём не побывать!»

13.07.2026 г.