Глава 18

     В один и тот же утренний час две лодки отчалили от южного побережья Джерси – одна из бухты Грувиль, другая из гавани Сент-Хелиера. Обе направлялись в одно место; но первая должна была обогнуть остров с востока, вторая – с запада.
     Лодка из бухты Грувиль должна оставить по правую сторону Экрео и берег Франции, минуя по пути скалы Дируй; у другой слева - безбрежность Атлантического океана и скалы Патерностерс на пути. Обе траектории встретятся на острове Сарк.
     Судно, вышедшее из бухты Грувиль, было яхтой с двенадцатью вертлюжными пушками* на борту, оно везло депеши Адмиралтейства на Нормандские острова. Другое судно, вышедшее из гавани Сент-Хелиера, представляло из себя йол** и было собственностью Жана Тузеля. Оно было плодом десятилетнего труда и называлось «Красотка». Сегодня Жан вывел её в море в третий раз. Она несла две карронады***, потому что в воздухе пахло войной с Францией, и Жан выразился в том духе, что «если появятся псы войны, то убедятся, что и мой щенок тоже может лаять».
     Задание яхты «Дорсет» было важным; именно поэтому такое маленькое судно отправилось по делам Адмиралтейства. Будь оно шлюпом, оно могло бы привлечь внимание французского фрегата или приватира, блуждающих по морям ради Vive la Nation****! Дело же йола было совершенно неважным. Жан Тузель шёл на Сарк с бочонками вина и табака и на обратном пути собирался захватить тот груз, который ждал отправки на Джерси. Яхта «Дорсет» имела на борту достопочтенного Лоренцо Доу, старого друга её командира. Он собирался сойти на Сарке и вернуться с Жаном на «Красотке», с которым договорился накануне вечером на Вир-Марши. На маленьком аккуратном йоле были мэтресса Эмабль, Джильда и парнишка, помогавший Жану управляться с парусами. Джильда вполне могла сойти за члена экипажа, потому что она мало чего не знала в искусстве управления лодкой.
     Когда «Красотка» выходила из гавани, Жан сказал Джильде, что мистер Доу присоединится к ним на обратном пути. Она взволновалась, потому что этот человек был посвящен в её секрет, был связан с важнейшим событием её жизни. Но ещё прежде, чем йол миновал залив Сент-Брелад, она потерялась в других мыслях – она рисовала в воображении Филипа на борту «Нарцисса», мысленно следовала за ним по пути его честолюбивых устремлений. Что ждёт его в будущем, кто мог сказать? Она немного читала о великих мореходах Франции и Британии. Она знала случаи, когда простые гардемарины становились адмиралами, а потом и пэрами королевства.
     Вдруг её посетила неожиданная мысль. Предположим, Филип действительно высоко поднимется по социальной лестнице, сможет ли она последовать за ним? Что она видела? Что знала? Какие возможности были у неё? Как сможет она соответствовать его положению?
     Но всё же Филип сказал, что она может занять любое место в жизни с изяществом и достоинством; конечно, ему лучше знать. Если б она была неотесанная и грубая, то, конечно, он не обратил бы на неё внимания; если б она была глупая, он не полюбил бы её. Она читала книги французских и английских авторов; она могла говорить по-испански – дедушка научил её; она понимала итальянский – она читала вслух по-итальянски вместе с шевалье воскресными вечерами. Ещё были Корнель, Шекспир, Петрарка, Сервантес – она прочла их всех; а ещё Вас, старинный нормандский трувер*****, чей «Роман о Роу» она знала наизусть. Так неужели она невежественна?
     Вот что она сделает: она будет интересоваться всем тем, что интересует Филипа; она будет читать то, что читает он; она изучит историю мореплавания; она узнает всё о военных кораблях. Тогда Филип сможет говорить с ней обо всех своих занятиях, и она поймёт его.
     Несколько дней тому назад она сказала ему, что не знает, как она справится с ролью его жены, и он ответил: «Всё, что тебе нужно, это оставаться самой собой, потому что мне нужна именно ты, такая как есть, с твоими мыслями и мечтами. Я не хочу, чтобы Джильда стала смотреть на мир чужими глазами – пусть даже моими собственными. Люди, которые пытаются делать вид, что они умные, на самом деле глупые. Умные люди никогда не пытаются умничать».
     Прав ли Филип? Умная ли она хоть немножко? Она хотела верить, что это так, ради него. И как мало она знала о нём! Почему она всегда вспоминает об этом? Эта мысль страшила её. Им вдвоём предстоит выучить азбуку взаимного понимания. Понять его было её страстным желанием, жизненной и самой насущной необходимостью. Она никогда – никогда! – не смирится с тем, чтобы лишь скользить по поверхности жизни, как эти чайки скользят над водой, едва касаясь её… Как прекрасно это утро, как освежает воздух её пылающие щёки! Небо, и солнце, и море вокруг – всё это принадлежало ей; они делились с ней своей силой – они были сродни ей!
     Со времени ухода Филипа – всего четыре дня назад – она не один раз садилась написать ему письмо, но так и не смогла. Она хотела излить ему своё сердце, но почему-то не осмеливалась. Ей бы хотелось поведать Филипу обо всех своих переживаниях, но как описать всё, что она чувствует – любовь и горечь, радость и негодование, восторг и разочарование, всё это вместе? Как всё это могло уживаться в сердце женщины одновременно? Было ли это потому, что Любовь была больше всего, глубже всего, преодолевала всё, прощала всё? Все ли женщины чувствуют то же самое? В этом их предназначение, их доля? Должны ли они все начинать со слепой веры, затем падать во мрак разочарования, содрогаться от сотрясавших их эмоций, узнать горечь плода с древа познания, и снова продолжать то же самое, и всё же не то же самое?
     Эти мысли бессвязно проносились в уме Джильды. Её переживания были слишком внове для неё, чтобы она могла проанализировать их значение. Через день-два она напишет Филипу непринуждённое тёплое письмо о своей любви и своих надеждах; возможно, к тому времени в котле её бурлящих эмоций выплавится главное – счастье.  Через три дня в Англию отправится пакетбот – да, она подождёт. А Филип – увы! письмо от него дойдёт не раньше чем через две недели; а ещё через месяц он будет с ней, и она объявит целому миру, что она – жена Филипа д’Авранша, капитана «Араминты»!
     Она больше не грустила – она была почти счастлива, мысленно она видела, как его синие глаза смотрят на неё, почти чувствовала крепкое пожатие его руки. Ей казалось, что она может протянуть руку и дотронуться до его каштановых волос, небрежно отброшенных со лба, волос, не знающих пудры, хотя таково было требование моды. Она почти слышала его беззаботный смех, настолько полной была иллюзия.

      Они миновали бухту Сент-Оуэн, Л’Этак, Племонт. Они подплыли к тому месту, где пена кипела вокруг скал Патерностерс. Вдали, между Дозорным мысом и огромным гранитным массивом Дируй, мелькнула яхта Адмиралтейства, правившая на северо-запад. Ещё дальше виднелись французский берег, высокие белые утёсы, тёмно-голубой туманный изгиб, заканчивавшийся мысом Кап-де-ла-Аг.
    Было что-то новое на горизонте сегодня. На фоне далёких песков появились какие-то крошечные чёрные пятнышки. Снова и снова напрягал Жан Тузель зрение, пытаясь получше разглядеть эти копошащиеся точки, а мэтресса Эмабль глядела на Жана, ибо он редко разглядывал что-либо столь пристально без основательной на то причины. Если, бывало, он взглядывал на неё раза три подряд, она таращилась на него с надеждой, что, может быть, он скажет, что её лицо сегодня не такое красное, как обычно, - что служило знаком редкого благоволения.
     Джильда тоже заметила интерес Жана.
- На что вы смотрите, мэтр Жан? – спросила она.
- На ос, мамзель. Маленьких чёрных ос, которые могут ужалить.
     Джильда не поняла его.
     Жан хохотнул и продолжал:
- Осы! Назойливые такие!
     Он помедлил и добавил, понизив голос, и более серьёзным тоном:
- Сдаётся мне, что война началась.
      Пальцы Джильды стиснули румпель.
- Война? Вы … вы думаете, что это французский флот, мэтр Жан?
- Ровнее – ровнее – не зарывайся, мамзель, - ответил он, ибо Джильда дёрнула руль. – Ровнее – да, так! Хорошо! Двадцать лет назад, я помню, чёрные осы вот так же летели вдоль берега Франции. Как знать? – он пожал плечами. – Может, они просто играют. Но если их гнездо потревожить, они вылетают, чтоб ужалить. Поглядите-ка на Францию: как они грызутся друг с другом! Ну и ну! Когда люди начинают мордобой у себя дома, жди, что они продолжат его на улице. Черти радуются, глядя на них.
     Джильда побледнела. Мэтресса Эмабль теперь глядела на неё и непроизвольно нащупывала в своём мешкообразном кармане чётки. На них теперь была дополнительная бусина для Джильды, и ещё одна для кого-то другого. Но эта почтенная супруга сделала больше: она собралась с силами, отыскала на дне колодца молчания свой голос, покраснела, надулась, и в первый раз в жизни выказала что-то вроде неудовольствия своему мужу:
- Ты кричишь «пожар!» на пустом месте, Жан. Не осы это, а шмели. Я поверю в войну только тогда, когда осколки полетят в меня!
    Жан с удивлением взглянул на жену. Это была самая длинная речь, которую он когда-либо от неё слышал. К тому же, она критиковала его в первый раз в жизни, и даже пыталась язвить. Он перевёл взгляд на Джильду. Выражение её лица остановило его внимание, он почёсал свою лохматую голову и заворочался на месте.
- Сиди тихо, Жан, - резко сказала его жена, - ты как горошина на раскалённой жаровне.
     Это замечание ещё больше смутило Жана. Поведение Эмабль показалось ему неправильным, и он не знал, что ему делать или что сказать; как он подумал, «не знал, каким глазом моргнуть». Он поправил очки, взял себя в руки и пробормотал:
- Нет дыма без огня.
     Джильда была не тех, кто дрожит от страха при простом упоминании войны, думал Жан, но почему же на её лице застыла боль, а в глазах – изумление и тревога?
     Жан опять поскрёб голову, но так ни до чего и не додумался. Следовало повременить, он никогда не отличался особой сообразительностью. В силу своего природного добродушия он попытался поправить дело, как мог:
- Что ж, - заметил он, - бывает, что и не отличишь осу от шмеля, да ещё на таком расстоянии, - он ткнул пальцем в направлении Франции. – Но если оса кусает, пусть заплатит за это. Да, я думаю, что … Вон Эперкери! – добавил он быстро, кивая на скалистый мыс.

     Остров Сарк возвышался зелёной грудой над перпендикулярными скалами, словно гордая мать посреди своего потомства. Озарённая солнцем, смягчённым тончайшей дымкой, как изысканной вуалью, эта младшая дочь островов объединялась со своими сородичами в изумрудный архипелаг между морей.
     Очертания берега становились яснее по мере приближения «Красотки». На южной стороне острова не было причала. Нигде не было заметно никаких дорог, даже тропок, что вели бы  на утёсы, что нависали как гранитные хребты, и на серо-зелёные скалы, опоясанные туманом, увенчанные солнцем, подтачиваемые белёсыми кипящими бурунами. Островки, как передовые редуты, застыли среди водной глади и дремали, подобные псу, что кладёт голову на лапы и сонно мигает, глядя на землю под носом.
     У берега воздух был белым от носящихся кругами чаек, то взмывающих, то снижающихся, то словно выстреливающих высоко в небо; их гладкие и длинные тела были словно одеты в белый самайт******, их хвосты раскрывались как веера, крылья рассекали воздух. На краях скалистых выступов висели клубки сухих водорослей, спускаясь вниз как занавесы с величественных карнизов. На каждой скале сидела чайка, глядя вдаль на море, как часовой на страже волшебного града. Пронзительные крики боли или радости неслись с земли, более пронзительны были крики чаек; темна и ужасна может быть скорбь отправляющихся на кораблях в море*******, но чайки кричат и их не слышат, их жёлтые клювы золотит солнце, и они всё несут свой дозор.
     То и дело другие птицы – падальщики - тёмные, быстрокрылые, низко парящие, вдруг появлялись среди белых стай чаек, вытягивая длинные шеи и жестокие клювы, обшаривая пространство вокруг быстрыми трусливыми глазами. Чёрные мародёры среди жизнерадостных мирных птиц, они озирались, подобные мрачным духам, рядом с гнёздами или в скалах, торжественные и одинокие, злобно мигая на светлые легионы, гнездящиеся на высоких озарённых утёсах.
     Мрачные бродяги возле счастливых гнездовищ подобны посланцам рока, которые не могут повредить живущим, но всегда где-то рядом, чтобы напомнить о смерти – бесстрастные прислужники у жертвенников судьбы.
     По мере того, как «Красотка» продвигалась ближе к величественным нехоженым утёсам, открывались расщелины и пещеры, что покрывали остров по всем румбам. Она проскользнула мимо изломанных остроконечных скал, что стояли как контрфорсы, увитые виноградом, задрапированные зарослями неописуемой красоты, в некоторых местах засохшими, или же вовсе голые как шкура слона.
     Некоторые скалы, в самом деле, напоминали гигантских животных, давно и навечно окаменевших. Головы огромных псов, подобных псам Оссиана, вздыбились на берегу; грандиозные горгульи усмехались на них из тёмных углов избитых непогодой утёсов. Ещё дальше древний сфинкс безучастно взирал на огромное море и небо. Из тёмных глубин таинственных склепов поднимались стенания, напоминающие рычание львов, запертых в пещерах вместе с мучениками.
     Жан испугал Джильду своим предположением о войне между Англией и Францией. Хотя она всей душой желала, чтоб Филип покрыл себя славой в какой-нибудь великой битве, естественно, что она боялась за любимого, уже не говоря о том, что возрастал шанс того, что он не вернётся из Портсмута. Но сейчас, когда она представляла себе эту сцену, она почувствовала прежнее очарование радостной лёгкости. Её настроения менялись слишком быстро, чтобы можно было проследить источник их возникновения и причину спада. Её здоровая натура преодолевала свою боль. Она улыбалась. Может ли что-либо надолго опечалить влюблённую юность, когда она верит во взаимную любовь? Земли и троны могут погибнуть, чума может собирать свою смертельную жатву,  обнажённая нищета - подползать к дверям, прося подаяния, преступление – таиться за углом; но для невероятного эгоизма юности существуют лишь двое среди бесчисленных множеств вселенной. Перед лицом этих безмерностей те, кто мечтают лишь о покое и безвестности, слишком самоуверенны – счастье было бы чрезмерной самонадеянностью – как если бы Судьба предназначила каждому живущему  в какой-то миг владеть всем миром. И кто смеет возразить против этого эгоизма, который хоть раз в жизни поражает каждого?
      Джильда была настолько погружена в свои мысли, что едва заметила, как они изменили курс и шли теперь на запад в бухту Овр-Госселин на другой стороне острова. Там на берегу располагалась сеньория, пункт назначения «Красотки».
     Когда они миновали западную оконечность острова и держали курс на восток по каналу между скалистыми фальшбортами, открывавшими Овр-Госселин, они неожиданно увидели бриг, огибавший Эперкери. Под всеми парусами он шёл на юго-восток. Его грот-мачта и бизань-мачта не были видны, и непонятны цвета, но быстрые глаза Жана заметили кое-что такое, что заставило его бросить опасливый взгляд на жену и Джильду. В орудийном порту кормы исчезающего брига было орудие, и он заметил, что оно было расчехлено. Он сразу же убедился, что жена и Джильда ничего не заметили.
     Мозг Жана начал работать с непривычным для него проворством. Он не сомневался, что бриг был французским шлюпом или приватиром. При других обстоятельствах, это его не встревожило бы, ибо французские фрегаты не однажды шныряли вдоль Нормандских островов ради демонстрации силы или в насмешку; но сейчас все знали, что Франция и Англия только и ждали, кто первый из них двоих пересечёт красные линии. Двадцать французских фрегатов не могли причинить большого вреда острову Сарк; сотня людей могла бы здесь сдержать армию и флот; но дело было в том, что – как хорошо знал Жан – яхта Адмиралтейства «Дорсет» проплывала сейчас на расстоянии в половину лиги от Эперкери. Он готов был биться об заклад, что бриг был французский и враждебный и знал о яхте. Во что бы то ни стало нужно последовать за бригом и узнать участь яхты.
     Если б он сейчас бросил якорь и пешком пересёк бы остров, он упустил бы шанс лично увидеть, что произойдёт, и это его не устраивало. Не один раз видел он стычки, и участвовал в них не однажды. Если будет драка – тут он любовно посмотрел на свои карронады – он хотел быть на достаточно близком расстоянии, чтобы увидеть всё собственными глазами или, если будет возможность, то и ударить.
     Вместо того, чтобы идти в Овр-Госселин, он отправился в рыбацкую гавань Бек-дю-Не, на восток острова.   Он собирался причалить у скал Эперкери, где женщины будут в безопасности, что бы там ни было. Прилив поднимался, прибой так и грохотал, так что раз или два судно едва не перевернулось, однако Жан верно рассчитал потоки и ветер.
     То был один из самых волнующих моментов его жизни, ибо, когда они огибали Бек-дю-Не, то увидели «Дорсет», идущий к Гернси, и бриг, на всех парусах несущийся к яхте. На бизань-мачте брига взвился триколор, и воинственные клики французских моряков разнеслись над водой.
     Маленькая яхта слишком поздно увидела опасность и попыталась ускользнуть. Ветер был хорош для неё, но он также был хорош и для брига, чья скорость в два раза превышала скорость яхты. Когда «Красотка» была недалеко от причала Эперкери, приватир дал залп по носовой части «Дорсета», и только тогда Джильда поняла, что происходит.
     Когда они причалили, прогремел другой залп, а затем ещё один полный бортовой залп. Джильда закрыла глаза ладонями, а когда снова взглянула, яхта уже лишилась грот-мачты, а с высот Сарка пронёсся вопль испуганных островитян:
- Война – война – война – война!
    Джильда осела на камни скалы и уронила лицо в ладони. Она сильно дрожала. Как-то сразу и впервые в жизни её охватило чувство беспредельного одиночества. Она была одна… одна… одна; только эта мысль стучала ей в виски.
     Война криком катилась над скалами; война заберёт у неё её Филипа. Возможно, она никогда больше не увидит его. О, ужас! О, несчастье! О, скорбь!
     Раз за разом двенадцатифунтовые пушки французов обрушивались свинцовым градом на белые шпангоуты яхты, её мачты и реи разлетались на куски. Приватир теперь приблизился к тому месту, где кренилась набок яхта.
    Чья-то рука тронула Джильду за плечо. «Приободрись, дорогуша», - услышала она голос мэтрессы Эмабль. Рядом Жан Тузель впился взглядом в разворачивающуюся на море драматическую сцену, ибо, несмотря на огромное неравенство сил, английский экипаж готовился оказать сопротивление. Но силы были слишком неравны, хотя сторона яхты была обращена к ветру, и огонь приватира был неприцельным. Карронады на её сплошных палубах отвечали упорным огнём на огонь двенадцатифунтовок брига. Наконец случайный выстрел снёс её бизань-мачту, и следующий опрокинул единственную большую пушку, убив канониров. Карронады, способные лишь на несколько выстрелов с близкой дистанции, оказались бесполезны, и судно осталось без защиты. Очень скоро яхта выглядела не лучше, чем измятая потрёпанная коробка из-под изюма. Её командиру оставалось лишь уничтожить депеши, и затем либо потонуть, либо сдаться.
     Не прошло и двадцати минут с первого выстрела, как команда «Дорсета» сдалась врагу, и флаг яхты был спущен.
     Когда офицеры и матросы сдали оружие французам, единственный пассажир и гость яхты, преподобный Лоренцо Доу, прошествовал не торопясь с благородного остова погибшего судна на палубу приватира, с собой он нёс свой дневник, заложив палец меж его страниц. Так же спокойно он разделял бы завтрак с епископом, обсуждал бы нарушения регламента, или угощался бы пивом с матросами, как сейчас отправлялся во французский плен, не думая о том, что оставлял позади, и что значила его судьба для молодой жены Филипа д’Авранша.
     Джильда следила за тем, как тонула яхта, а бриг уплывал в сторону Франции, туда, где на фоне белых песков угрожающе ворочались чёрные осы войны. Тут она вспомнила, что вместе с бригом исчезал один из трёх человек, что знали её секрет – человек, который обвенчал их с Филипом. Она похолодела, едва ли понимая, почему. В тот момент ей ещё не были ясны последствия исчезновения мистера Доу, который так и не отдал ей свидетельства о браке. Тогда она даже подумала, не лучше ли, что одним человеком меньше знает её секрет? И всё-таки смутный страх владел ею.
- Ну-ну, дорогуша! – сказала мэтресса Эмабль, поглаживая её по плечу. – Успокойся, к тебе это не имеет отношения. Было и прошло, успокойся.   
     Первым порывом Джильды было броситься в объятия этой немногословной женщины с большим сердцем, что нависала над ней, как огромная сострадательная туча, и рассказать ей всё.  Но нет! Она дала слово Филипу, и она сдержит его до его возвращения. Её любовь – любовь юной одинокой жены – должна быть похоронена в её сердце до тех пор, пока он вновь не появится и не даст ей права заговорить.
     Жан звал их. Они поднялись, чтобы пойти к нему. Джильда оглянулась вокруг. Уж не приснилось ли всё это ей? Божий мир был прекрасен; а перед её глазами только что промелькнул призрак войны. Чем он грозил ей?
    Лишь неделю назад она была свободна как ветерок, счастлива настолько, насколько здравый ум, простая натура, здоровое тело и нежная любовь могут сделать человека счастливым. Она была юная невинная девушка. А теперь? Она вздохнула.
     Давно уже они были снова в море, а она всё слышала заунывный вопль крестьян на скалах – или же это было только эхо её горестных дум?
- Война – война – война – война!
 

Примечания переводчика:

*вертлюжная пушка - небольшая пушка, закреплённая на вертлюге - особой поворотной опоре, которая позволяла быстро менять направление стрельбы
**йол - двухмачтовое парусное судно; главная особенность - расположение бизань мачты (задней мачты): она стоит позади баллера руля (рулевого устройства)
***карронада - короткое гладкоствольное чугунное орудие большого калибра, предназначенное для стрельбы с близкой дистанции
**** Vive la Nation! [франц.] – Да здравствует Нация! – лозунг Французской революции, утверждающий суверенитет народа
*****трувер - поэт и исполнитель светских стихов на старофранцузском языке в северной Франции в XI–XIII веках
******самайт - старинная шёлковая ткань с золотой или серебряной нитью
******* отправляющиеся на кораблях в море - отсылка к библейскому тексту, Псалом 106:23–24:  23: отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах…24: видят дела Господа и чудеса Его в пучине