Живая роза

(Глава 1 будущего романа "Потому что настала жатва" о сыне А.Н.Оленина)

29 ноября 1793 года

Екатерининский Петербург провожал второй четверг Рождественского поста. Повечерело рано. Сухой юго-восточный ветер прогнал дневной туман, и солнце нырнуло за горизонт, словно под лазурно-синее выцветшее одеяло. Разъяснилось. Всё ярче проявлялись на небе звёзды и тонкий, едва заметный убывающий месяц.

Три дня тому назад в этом небе отгремели пушки в честь торжества Кавалерского военного ордена святого Великомученика и Победоносца Георгия. А теперь набережная прониклась такой тишиной, что было слышно, как шелестят под хрупким льдом воды Фонтанки.

Тридцатилетний подполковник Псковского драгунского полка положил перо на письменный стол. Спустил ноги на пол с деревянной скамеечки, соскочил с кресла и подошёл к окну. Стекло заиндевело тонкой белой замшей. Да и Бог с ним!

Бодрой военной походкой, как живчик, прошагал подполковник в супружескую спальню.

Молодая женщина в тёмных русых кудрях спала, укутанная чистым одеялом. Бледненькая, усталая с виду. А щёки розовели, так же как и губы, узорно обрисованные – словно только что в ней обновилась кровь.

Едва перешагнул муж порог, шаркнул каблук по дубовой половице – большие нежные, тёмно-земляные глаза вмиг открылись на него.
— Как чувствуешь себя, Лизынька?
— Всё хорошо, Алёшенька. Не тревожься. От радости скоро поправлюсь.

Подполковник приблизился к плетёной колыбели, приподнял воздушно-голубой балдахин. На гнутых ножках, люлька высотою доходила ему до подмышек. Как все неопытные отцы, с боязливой осторожностью взял на руки красноликого сопящего младенца. Головка в белом кружевном чепчике уместилась на его маленькой ладони. Задумался о чём-то, безмятежные глубокие глаза его блеснули.

Кровать скрипнула.

— Не вставай, Лиза! Я подам...

Слеза катилась по щеке офицера Русско-шведской войны и усмирителя польских конфедератов. А стереть – руки свободной не оказалось. Теперь вот, она увидела...
— Что ты, Алёша?

"Всяк сверчок знай свой шесток". Любимая пословица маминьки Анны Семёновны. Да только что она — без знаний правил филантропии? Точнее сказать — без любви... А любви надобно учиться. Сия наука ни в Пажеском корпусе, ни в Дрезденской школе не преподавалась, не говоря уж о родительском Салаурском гнезде. Что ж... Детство — закрытая книга. Пусть же и закроется она печатью сыновней благодарности. Как есть.
Подполковник отвернул глаза от жены. Она улыбалась, подпирая шеей подушку.
— Не стыдись, Алёша, не надо. Плакать не стыдно.
— Слушай, Николенька, что матушка говорит! Плакать – не стыдно! – он тронул пальцем маленький, с замашкою на орлиный, носик ребёнка, усыпанный белыми точками. – Запишем тебя в Лейб-гвардии Семёновский полк. Через две недели.

Дверь чуть отворилась, раздался шёпот горничной:
— Алексей Николаевич, вам записку от господина Львова принесли.
Подполковник уложил сына на руки к жене, сам подошёл забрать письмо. Только бы Лизыньку не беспокоили!

Вернулся, сел к ней на постель. Надломил сургучную печать.
— "К Лизаньке больной, к здоровому Оленину". Что-то батенька Николай Александрыч не своею рукой пишет...
Двадцать градусов морозу...
Я в горячке третий день...
В ноябре живую розу
На Сенной родил Олень...

Дальше Лиза не слушала. Рассматривала римский нос мужа – самый красивый и родной. Оттопыренные уши. Прямые тёмные волосы, постриженные a la Titus, рано начали седеть... "Примета мудрости, – думала она. – Вовек с тобою не наживусь..."

Алексей читал и смеялся, грозил пальцем Львову.

— Живая ро-оза, – улыбнулась Елизавета Марковна и поцеловала Николеньку в тёплый, пахнущий молоком лобик.