Лабиринт Акаши. Глава 7. Город из белого пепла

Автор: Екатерина Казаринова

Глава 7. Город из белого пепла

Тяжелые капли химического сна больше не могли удержать его в стерильной бруклинской палате. Майкл научился обманывать систему Бельвью: он задерживал дыхание в моменты уколов, концентрировал всю волю на одном-единственном воспоминании о запахе морозного воздуха и медленно уходил на самое дно своего сознания. Нейролептики лишили его возможности крушить стены в физическом мире, но они же сослужили ему странную службу — они выжгли из его головы весь прошлый хаос, оставив кристально чистую, пустую пустоту. И в этой пустоте они с Катериной начали строить свой собственный город.

Политика, заголовки газет, закрытые границы и тревоги земного мира больше не имели здесь власти. Все это осталось там, на поверхности, в мире бодрствования, который теперь казался Майклу лишь навязчивым и глупым кошмаром. В их новой, параллельной реальности не было флагов, паспортов и патрулей. Только они двое. Этот город рождался на самой границе их общих сновидений. Он напоминал странную, завораживающую помесь старой Барселоны, туманного зимнего Парижа и сияющей, современной Москвы. Здесь всегда царили глубокие сумерки, а улицы были вымощены тяжелым, блестящим от бесконечного дождя камнем. Вдоль бесконечных каналов тянулись фасады готических особняков с высокими шпилями, но в окнах этих домов не горел свет — в этом мире не было посторонних жителей. Весь этот колоссальный, застывший во времени мегаполис принадлежал только им.

Они встречались на мосту, который со стороны напоминал Бруклинский, но опирался на массивные гранитные быки старинных европейских переправ. Катерина ждала его у перил. На ней больше не было следов московского недосыпания и страха — в этой вселенной она носила длинное темное платье, шуршащее по камням, а её лицо потеряло лихорадочную бледность. Она улыбалась. Майкл подошел к ней, и когда их руки наконец соприкоснулись, по его телу прошла судорога запредельного, почти физического облегчения. В реальном мире его ладони были стянуты жесткими больничными бинтами, но здесь он чувствовал тепло её кожи, тонкое плетение вен на её запястье и тот самый шрам, который теперь казался главным ориентиром в его жизни.

— Мы успели, — тихо сказала она. Ее голос в этом пространстве звучал объемно, заполняя собой всю пустую набережную. — Они закрыли все дороги там, наверху. Но сюда им не добраться.

Вскользь, словно о чем-то бесконечно далеком и маловажном, она упомянула, что в её физическом мире сейчас темно, холодно и почти невозможно дышать из-за витающей в воздухе тревоги. Но это было произнесено как воспоминание о чужой, давно прочитанной и выбросенной повести. Майкл слушал её, чувствуя, как внутри него расправляется и оживает то, что врачи в Бельвью называли «необратимым разрушением личности». Здесь, в архитектуре их общего сна, он был абсолютным творцом. По его воле на темной воде канала загорались золотые отблески невидимых фонарей. Они выстраивали свои отношения заново, шаг за шагом, в стороне от безумия человеческой истории.