Четвёртый член экипажа

Посёлок Васкелово. Красивейшее и тихое место примерно в пятидесяти километрах от Петербурга, окружённое лесными озёрами и сосновыми лесами. Здесь, недалеко от одного из озёр и находился дачный участок Сергея, куда мы  приехали ещё утром, около одиннадцати часов. Он сразу же направился к председателю по каким-то важным делам, мне поручил заниматься мангалом и мясом, а жене и дочкам тоже поставил задачи. Вернулся он часа через полтора, слегка возбуждённый, но радостный, вероятно из-за того, что возникшие недавно проблемы удалось успешно решить. Угли в мангале уже благополучно приготовились и ждали, когда на них сверху в большой решётке будет положена курица. Но мы не стали ждать, пока приготовится «дичь», и постепенно приступили к уничтожению всевозможных умопомрачительно вкусных   закусок, что принесла нам Лида (жена Сергея) и употреблению горячительных напитков. Впереди у нас было ещё два дня, но обсудить нужно было кучу вопросов, и самые важные из них надо было решать на трезвую голову. Когда приготовилась курица, Лида тоже присоединилась к нам. А девчонки, видимо, уже перекусив, носились по дачному участку. То, играя с котом, то что-то поливая из длинного ярко-зелёного шланга. День был на редкость удачным. Тёплым и безветренным. Вдруг, через некоторое время мы услышали их радостные крики:
   - Смотрите, смотрите! Как мы Боцмана нарядили! Смотрите! Правда, здорово?!
       Боцманом оказался кот Сергея. Крепкий упитанный зверь серо-полосатой окраски и белоснежных «ботиночках» на лапах, с очень серьёзной мордочкой со следами недавних «боёв», на которой недвусмысленно было нарисовано явное неудовольствие. Вызванное, вероятно тем, что девчонки его тискали и целовали уже, наверное, часа три, но самое главное, ему на голову надели маленькую бескозырку с кокардой и крохотными ленточками!
        Кот, насколько я понял, был парнем достаточно добродушным, хотя и действительно очень походил на боцмана своей очень серьёзной и неглупой физиономией.  Видимо, несмотря на свой грозный вид, он очень любил девчонок и прощал им тот любовный террор, который они ему устроили. Ещё утром Лида покормила его привезёнными из Питера куриными сердечками, а потом ему перепало несколько кусочков жареной курицы. Поэтому зверёк, вероятно, мечтал о послеобеденном отдыхе, плавно переходящим в глубокий сон где-нибудь под кустом смородины. Но его молодые хозяйки думали иначе, и ему приходилось терпеть и постоянные поглаживания, и поцелуи, и примерку матросских принадлежностей. А я вспомнил другого кота, которого мне не довелось увидеть живьём, и который не успел примерить и поносить приготовленное для него обмундирование….
     Очень много лет назад знакомый лесничий под Брянском рассказывал мне, что табун бизонов, особенно если там есть самцы, во время гона слышно на расстоянии примерно пяти (!!!) километров! Примерно на таком же расстоянии слышно и танковое подразделение на марше, особенно если этот марш проходит по твёрдому грунту или дороге. В тот жаркий осенний день мы выезжали в одну из станиц, по которой каратели нанесли удар боеприпасами с готовыми убойными элементами. Мне удалось всё это обнаружить, снять на видеокамеру, а несколько десятков оперённых «игл» взять с собой. На обратном пути к себе на базу мы решили остановиться на полчасика, чтобы перекусить и отдохнуть. И тут я услыхал еле различимый, но ни с чем несравнимый и характерный гул идущей танковой колонны. Повернулся к сопровождавшему меня последние два дня удивительному человеку, звали которого Сергей Иванович:
   - Сергей Иванович, это кто? Наши?
   - Наши, наши…. Дроздовцы, полагаю. Завтра к ним поедем, ночку уж потерпите.
     Назавтра Сергей Иванович заехал за мной ранним утром, и мы поехали к «Дроздовцам». Так иногда называли это танковое подразделение по фамилии их легендарного командира. По пути мы заехали на «танкодром», где периодически «обкатывали и обстреливали» молодые экипажи. И проверяли танки после проведённых ремонтов. Располагался танкодром между нескольких больших терриконов, причём один из них был удивительной формы, которая до этого мне никогда не встречалась. Он был длинным, наверное, больше трёхсот метров в длину. И потом в основном по нему танки били прямой наводкой из своих орудий и пулемётов. Меня же ещё до начала «упражнений» Сергей Иванович поставил рядом с собой и строго настрого запретил покидать этот кусочек земли. Объясняя это тем, что танк на самом деле слепой и глухой, а посему может не заметить бегающего рядом с ним человека и натворить всяких делов…
    Я старался не подводить моего спутника и стоял на месте, как вкопанный. Очень хотелось поснимать, но особист попросил этого не делать по целому ряду причин. Примерно через полчаса нашего пребывания на танкодроме закончилось короткое совещание офицеров и началось…. Перед нами выехали сразу три машины, остановились, качая слегка провисающими гусеницами, а стволами орудий начали искать невидимые для нас цели. Из ближайшего танка высунулся танкист (наверное, командир), показал кому-то несколько непонятных жестов, а нам, вероятно, тоже жестами показал, чтобы мы заткнули уши и приоткрыли рты.
     Первый выстрел из танковой пушки грохнул громко и отрывисто, ударив по ногам и раскалывая окружающее пространство, стряхивая с брони надоевшую людям и технике пыль и поднимая облако этой же пыли с земли. Из хобота ствола вылетела гигантская вспышка, потом танк сердито выдохнул облачко белого порохового дыма, а из башни выбросил поддон гильзы. Разгорячённый предстоящим боем, пусть даже и учебным, рванул вперёд, выпустив в нашу сторону длинную струю солярового дыма с копотью. Через несколько секунд его примеру последовали его товарищи. Насколько я понимал, начиналась отработка знаменитой Дроздовской карусели…
       Уже примерно через час после нашего приезда на полигоне творилось что-то невообразимое: рёв танковых дизелей, лязганье траков, крики танкистов, пытающихся перекричать своих стальных зверей, соляровый перегар и пыль…. Мелкая, белесоватая пыль, образовавшаяся в результате многократного перемалывания грунта между траками и катками. Она оседала на танках, пыталась залепить глаза людям и оптику тяжёлой технике, а ещё висела в воздухе, превращая вместе с дизельным перегаром солнце в светящийся бронзовый диск. Меня поражало, как в этой кажущейся неразберихе вообще можно было чем-либо управлять. Но, тем не менее, тяжёлые машины двигались в строгом порядке, одна за другой и приступали к выполнению поставленных задач. Иногда перед танками возникал офицер в совершенно запылённом комбинезоне и руками подавал мехводам не вполне понятные для меня команды. А ещё примерно через полчаса мне на плечо легла рука Сергея Ивановича:
   - Ну, всё! Погостили, надо и честь знать! Едем в батальон. Там и поснимать дадут, правда, не всё. Но дадут. И там хотя бы поспокойней…. – тут он улыбнулся каким-то своим потаённым мыслям, - да и потише. И поговорить с людьми сможете. Поехали!
    И уже через пятнадцать минут мы мчались по абсолютно разбитой дороге в расположение танкового батальона. Объезжая бетонные блоки и противотанковые ежи, расставленные прямо на проезжей части, перебираясь через обломки разрушенного моста с жутко торчащими в разные стороны прутьями арматуры. Я благодарил Всевышнего, что мы ехали в светлое время суток, поскольку ехать через подобные препятствия ночью было бы сродни самоубийству.
     Расположение танкового батальона выглядело, как место базирования тракторов на местной МТС. Наверное, что-то сродни МТС здесь и было до войны, поскольку видны были построенные довольно просторные ангары для техники, корпуса для станков и отдыха людей, стояла достаточно мощная и высокая водокачка. На въезде нас встретил ДОТ из бетонных блоков с торчащим оттуда ДШК и угрюмого вида часовой в десантной голубой тельняшке с повешенным на шею автоматом. Скорее всего, он уже знал о нашем приезде, потому что, проверив документы у Сергея Ивановича и меня, бегло осмотрел машину и, махнув водителю рукой, пошёл к ДОТу. Мы проехали ещё метров сто и завернули к серому двухэтажному кирпичному зданию. Пока ничего не выдавало того, что здесь был расквартирован танковый батальон. Если не считать стоящего в отдалении танка, полностью закрытого брезентом. Даже, скорее всего, не брезентом, а тентом от фуры. А ещё точнее, его остатками. И, только подойдя поближе и приглядевшись более внимательно, я заметил обугленные катки правого борта и лежащие на них две красные гвоздики….  Я не стал подходить к изувеченному танку. Мне уже было всё понятно. Больше всего я не хотел в очередной раз почувствовать «запах войны». Самый страшный запах на земле, состоящий из запахов горючего, горелой резины и сгоревших человеческих тел. Он, заходя человеку в носоглотку, почему-то стоял там часами, не желая улетучиваться. Даже если окружающая обстановка менялась в лучшую сторону. И окружающие запахи становились более позитивными. Мне, к сожалению, уже доводилось видеть такие машины, и вдыхать эти жуткие «ароматы». Больше других мне почему-то запомнился подбитый танк под Хрящеватой. Он стоял на обочине дороги, обугленный и страшный, с разорванными гусеницами и оторванными катками, с разбитой оптикой и засыпанной осколками стекла башней и лбом корпуса. Видно было, что у тех, кто его убивал, началась истерика. И они продолжали убивать его  даже мёртвого. А ещё на нём лежало несколько красных гвоздик и очень редкие проезжающие машины салютовали ему своими гудками….
     У входа в здание нас встречал зампотех батальона, которого звали Виктором. Он оказался очень спокойным, невозмутимым и доброжелательным человеком. Был в звании капитана и одет  был в обычный камуфляж. Сергей Иванович тут же передал меня ему, а сам исчез. И дальше по расположению батальона водил меня он. Парк техники в батальоне был достаточно разношёрстным. Даже очень разношёрстным. Тут были, насколько я смог разобраться и Т – 64, и Т – 72, несколько Т – 62 и даже один Т – 55! Причём в коричнево-жёлтом пустынном камуфляже. Были и разнообразные машины технической помощи и тягачи. Стоял почти новенький траншеекопатель, вероятно на базе Т – 150, с бульдозерным отвалом и лентой с ковшами на спине. А ещё автокраны, заправщики и грузовики. И здесь царил неповторимый запах ремонтируемой техники….   
     Я давно заметил, что разная техника, особенно военная, пахнет по-разному. Да простят меня другие военные, но вкуснее всего пахнет на аэродромах. Запах тёплого бетона, авиационного керосина, новеньких покрышек на колёсах. Запах огромного простора, бескрайнего голубого неба, особенно когда видимость пятьдесят на пятьдесят километров. Потом идут моряки. Вкусно пахнет на флоте. Запах горячих механизмов в машинном отделении, нагретой солнцем палубы, орудийных установок в башнях. И, самое главное – запах моря! Когда эсминец или сторожевик идёт на полных оборотах, рассекая носом морскую гладь, еле заметно подрагивая всем корпусом, это здорово! И вдыхать в этот момент запах моря и могучего военного корабля – непередаваемое наслаждение! Но и танки тоже пахнут классно! Хотя многие меня не поймут. Особенно женщины. Как это танки могут пахнуть приятно? Не будем на них сердиться. Это даже хорошо, что наши женщины не понимают прелесть аромата горячего металла и солярки.
     Вот только война пахнет непередаваемо отвратительно. Запах разлагающихся трупов, мокрой штукатурки, жжёной резины и тротилового перегара. Не приведи Господь кому-нибудь испытать это – «понюхать войну». Эти жуткие «ароматы» навсегда останутся у человека в глубинах его подсознания, вызывая периодически не самые приятные воспоминания. Кстати, самый сильный запах войны я почувствовал в Донецком аэропорту. Я вначале даже не понял, почему это передовое подразделение одного легендарного батальона, находящегося там в боевом охранении, сидит в подвале. Молодые парни, словно воробьи, взъерошенные, чумазые, сидели в холодном и сыром подвале и топили неимоверно коптящую крошечную буржуйку углём. А на улице было тепло (около двадцати градусов выше нуля) и солнечно. Но когда поднялся на первые этажи зданий, всё стало ясно. Даже носовой платок, прижатый к носу, от этого жуткого запаха не спасал…
     Некоторые танки стояли в боксах, другие – на улице посреди дворика между боксами с техникой. Вокруг одного, с «раскуроченной» спиной, словно муравьи, копошились ремонтники. А чуть в стороне, почти у самых деревьев, одиноко стоял то ли Т-64, то ли Т-72, с открытыми люками, видимо, без экипажа и как-то уж  очень грустно опущенной почти до самой земли пушкой, на эжекционном устройстве которой посередине ствола белоснежной краской было написано только одно слово «Кузя». Я видел разные надписи на стволах боевой техники. И «Злой шахтёр», «За внучка», «Мститель», «За Таню» и много ещё каких. А вот слово «Кузя» на стволе грозной боевой машины смотрелось несколько необычно. И пусть пока не очень отчётливо чувствовалась исходящая от этого танка энергетика боли,  ощущение случившейся беды. Даже неспециалисту было видно, что этому танку «досталось» в последних боях….  Резиновый фартук с элементами защиты, прикрывающий ходовую часть, был сильно разорван с правой стороны ближе к корме машины.  На башне, под командирским люком, тоже была совершенно жуткая отметина – «Поцелуй смерти», как называли её танкисты. След от кумулятивного боеприпаса. Было или нет сквозное пробитие брони, мне было неведомо, скорее всего, нет, но след был очень неприятный, да и крупнокалиберный башенный пулемёт вместе с элементами защиты были сильно изувечены. Довершали картину повреждений многочисленные рваные отверстия на кожухе орудия, словно его рвали большие бешеные собаки со стальными зубами.  Рядом с танком стоял большой железный короб на колёсиках, от которого внутрь машины шло очень много проводов. И неизвестно откуда звучал «Полёт» Альфреда Шнитке. А под деревьями на снарядном ящике сидел и курил папиросу, по видимому, очень усталый человек в танковом комбинезоне, застиранным уже до пепельного цвета, но при этом остающимся абсолютно чистым, с лимонно - жёлтым танком на правом кармане, с капитанскими погонами и засученными рукавами. Правая рука была аккуратно забинтована, только три пальца торчали из бинтов: большой, указательный и средний. Капитан был сильно  похож на актёра Николая Олялина. Только подстрижен был очень коротко. И на правой половине багрового  обожжённого лица видны были пузыри и кое-где висящие небольшие ошмётки кожи. Да и волос справа на голове тоже было заметно меньше. Ещё не зная обстоятельств полученных ожогов, а, возможно, и ранений, я невольно осознал, что этот офицер-танкист тоже недавно был в «переделке» и нуждался в помощи и ремонте никак не меньше своего танка. Увидев нас, он поднялся, тщательно потушил папиросу, протянув мне первому еле заметно трясущуюся правую руку:
   - Васильев, Владимир Петрович. - Повернулся к зампотеху, протягивая ему тоже свою жилистую огромную забинтованную ручищу. – Здравствуй, Виктор.
   - Ну что, как тут у вас дела? Движутся?
   - Да ну их… Этот «Кипарис» сраный всё никак работать не хочет, не бьётся по второму контуру, хоть ты усрись! Трусится, как бл…..  Ладно… Сделаем всё равно! Наверное….
   - Может, заменить его?
   - На что-о-о?! Где ты сейчас такой найдешь новый??? В гастрономе за углом! Так сейчас сходим, купим. За двадцать пять рублей! Ну ты что, Витя!
   - А он перестал работать после того, как по балде получили?
   - Да…. Наверное…
      Зампотех смотрел на офицера с едва заметной улыбкой, осознавая, что, скорее всего этот настырный экипаж со своим командиром найдёт неисправность, устранит её, и снова сделает свою машину боеспособной. Возможно, выбросив из «сраного Кипариса» целую кучу ненужных деталей. Улыбнулся ещё сильнее, заглянув танку «под корму»:
   - Петрович, дорогой, а масло-то у тебя всё-таки течёт! Доездились по противопехоткам, паразиты! Вот говорил же тебе. Ладно, завтра дам тебе людей в помощь, поменяете там всё.
   - Не. Завтра не надо. Нам ещё тут работы до жопы. Давай потом…
   - Так течёт же!
   - Да насрать! Знаешь, чего нам старшина в армии говорил? Чтобы из танка перестало течь масло, надо просто немного подождать, пока оно само не кончится. Вот и всё… И будет сухо….
    Я с трудом пытался понять разговор этих двух офицеров, но не скажу, что мне это удалось сделать сразу и в полной мере. Только понял, что во время последнего боя танк получил несколько попаданий, из-за чего часть оборудования перестала работать.  А вот зачем нужно было ездить по противопехотным минам, догадался только через несколько секунд. Я неоднократно видел, как танкисты помогали сапёрам на городских улицах убирать «Лепестки» или «Бабочки». Самую подлую, на мой взгляд, мину. «Добрые дяди» с той стороны рассыпали их тысячами прямо на городских улицах. И делали это чаще всего ночью во время артобстрелов при помощи обычных снарядов. А утром на них подрывались люди…. Но что самое страшное – дети.  Поскольку разглядеть это «достижение человечества» не все могли, особенно на газонах, или под листьями на тротуарах. Она была очень небольшой, помещалась на ладони, а для взрыва достаточно было просто сдвинуть эту мину с места. Летальных исходов было мало, но оторванная ступня или кисть руки за одну секунду делали человека инвалидом. Вот тогда на помощь гражданским приходили танкисты и давили гусеницами эти мины сотнями. Зрелище было бесподобное: по улице, проспекту или просто тротуару ехал танк, и из-под его гусениц раздавались хлопки и вспышки. В городах – это понятно. Но здесь???  Всё мне уже потом до конца объяснил зампотех. Быстро, коротко и доходчиво. Оказывается, в последнем бою нашу пехоту здорово зажали. Причём, в очень нехорошем месте, которое со всех сторон было прикрыто минными полями с противопехотными минами. И начали методично перемешивать их с землёй. Так вот Петрович со своим танком рванулся вперёд, прокладывая дорогу целому взводу и таким макаром спас его. Да ещё и поставленную задачу выполнили! Но при этом немного покалечили ходовую часть.
   Собеседником зампотех оказался очень хорошим. Приятно удивляла его манера говорить с людьми: очень доброжелательно, спокойно и уважительно. Без высокомерия. И объяснял всё просто и доходчиво. Ещё до того, как мы дошли до танка «Кузя», он вкратце рассказал мне, что это у них один из лучших экипажей. И был у них очень удивительный кот. Но на эту тему мне нужно обязательно поговорить с командиром. Он повернулся в сторону капитана и сделал к нему пару шагов:
   - А ты знаешь, Петрович, тут к нам журналист приехал из Питера. Доктор к тому же. Расскажи ему про своего Кузьму… Надо, честное слово….
    Через несколько секунд лицо командира перекосила гримаса боли. Он вытащил изо рта незажжённую папиросу, сломал её крепкими незабинтованными пальцами и отшвырнул в сторону. Какое-то время чумным взглядом смотрел на нас с зампотехом, потом резко отвернулся, как будто мы его ударили. И ещё через десяток секунд с трудом выдавил из себя:
   - Давайте потом, мужики. Не время сейчас… Потом давайте.
    И зашагал в сторону открытых боксов. Пока я пытался понять, что же произошло,  мне на плечо легла тяжёлая рука Виктора:
   - Пойдёмте, я Вам сам вкратце всё расскажу. Ну, то, что знаю, разумеется. Нам вон туда. Видите, где будка из красного кирпича стоит. Пойдёмте….
    Я смотрел вслед удаляющемуся от нас капитану и никак не мог понять, что же произошло. Почему просьба Виктора вызвала такую реакцию. А капитан шёл, как пьяный, какой-то неуверенной походкой, пока не дошёл до висящего на открытой двери бокса умывальника. Умывальник был самой простой конструкции, какими пользовались ещё наши деды и прадеды. Это было металлическое ведёрко, открытое сверху и с торчащей снизу палочкой. Рядом висело белоснежное полотенце. Только вот почему-то капитан стал тратить на процедуру у этого чуда  ретро-техники гораздо больше времени, чем требовалось. И, пока мы шли с зампотехом в сторону кирпичной будки, что стояла за боксами, он всё стоял  рядом с умывальником и продолжал шумно плескаться здоровой левой рукой. Зрелище было жуткое…..
      По пути зампотех рассказал мне про этот легендарный экипаж и про их не менее легендарного кота. Он быстро «прошёлся» по людям, отметив, что в экипаже этой машины лучший в батальоне водитель, лучший наводчик, ну а командир так вообще дай Бог каждому и каких больше в природе не бывает. Правда, немного странный, но это терпимо. А потом зампотех перешёл к рассказу о кошаке:
   - Появился он у них осенью прошлого года. Петрович нашёл его в освобождённой станице. В разбитом доме. Лежал кот у окна, под досками и тихо умирал. Видимо, он смирился со своей участью и даже не мяукал. Ребята рассказывали, что это был скелетик, обтянутый кожей. Что с ним случилось, были ли у него хозяева – неизвестно. Володя сгрёб его в охапку и отнёс в танк. Что там дальше было и как – я доподлинно не знаю. Но кот помирал. Тогда он отвёз его в город к жене, а она у него доктор, причём очень неплохой. Что-то она с котом там делала, что-то капала, а с лекарствами тогда полная жопа была! Петрович у ребят кучу денег назанимал, чтобы зверю лекарств купить. У барыг то всё было! И стали они  кошака спасать! – Тут Виктор остановился, и увидев брошенные под деревьями снарядные ящики, направился к ним. – Пойдёмте, присядем на пять минут.
    Мы присели на лежащие под деревьями зелёные ящики. Зампотех вытащил пачку сигарет, протянул мне. Я отказался. Он же вытащил сигаретку, смачно затянулся ей и, выпустив большое облако табачного дыма, продолжил:
   - Короче, кошака они с женой выходили! Не знаю уж как, но выходили! Петрович решил его вначале в городе у жены оставить, но не тут то было. Что-то он там отчебучил, котяра этот….  Короче, дал понять своему спасителю, что поедет только с ним. А с женщиной, несмотря на то, что она его вылечила, ни в какую не останется. И приехал кошак в батальон. Комбат у нас нормальный мужик, он даже слова против не сказал, тем более, что Петровича он сильно уважает и любит. Да, Петровича все у нас уважают и любят. Он хороший! Вы сейчас поймёте, почему он так с Вами обошёлся…. Плохо ему. Очень. Вы танк их видели? Досталось им в последнем бою. Сильно. Капитан чудом жив остался… Ещё бы чуть-чуть и получил бы в поясницу кумулятивную струю. Пополам должно было разорвать! Но Ангел – Хранитель отвёл. Не должно было так по всем законам физики получиться, но получилось! А с электрикой проблем – до задницы! И не идёт у них чего-то, не получается отремонтировать. А я и не тороплю, даже более того….. Но об этом потом. И «Кипарис» у меня есть запасной, но пока всё спокойно, пусть повозятся. Пока относительно спокойно. Нельзя им сейчас в бой! И комбат знает! Я не психолог, конечно, это больше по Вашей части, по врачебной. Но нельзя человека в таком состоянии в бой отправлять. Тем более, что он ещё за другие жизни отвечает. А если чего, так я их танк за полчаса починю. Только про это – т-с-с-с…
    С этими словами Виктор прижал указательный палец к губам, хитро подмигнул мне правым глазом и несколько раз затянулся сигаретой. Потом посмотрел куда-то вдаль, через небольшое пространство между будкой и деревьями, туда, где начиналась степь, улыбнулся чему-то и продолжил:
   - Короче, стал этот кот жить у нас в батальоне. Вот Вы знаете, вёл себя исключительно! Никогда ни перед кем не попрошайничал, нигде ничего не воровал! И нигде не гадил! Можно было спокойно оставлять бутерброд с колбасой, даже на табуретке. Кузя его бы не тронул. Да! Кота Петрович Кузей назвал. Но, если ребята его угощали, то от угощений не отказывался. Очень любил рыбу в томате, курицу жареную и сало. Да-да, сало! Вот не поверите, но правда! – Зампотех опять чему-то улыбнулся, мотнул головой. – Так они и служили вчетвером. А ещё любил есть борщ. Но только за компанию с командиром. Когда ребята борщом угощали, не ел никогда. Стал Кузя четвёртым членом экипажа. А высшим знаком внимания и одобрения с его стороны было подойти к человеку и боднуть. Но только один раз! Я надеюсь, Вы понимаете, что чаще всех он бодал Петровича. Очень, кстати, любил смотреть, как ремонтируют танки. Мужики сваркой работают, болгарками, кувалдами. Пыль, грохот, вспышки! Ничего, сидит рядом, где-нибудь в сторонке и смотрит. Технически грамотный был кот. А, может, в прошлой жизни он механиком был. Или танкистом?
   - Так он и в бой с ними ходил?
   - Да! Уж не знаю, как и где он располагался, но и в бою они были все вместе. А Вы же понимаете, на этих машинах заряжающего нет, там автомат стоит. Там и человеку то надо аккуратно находиться, а то захватит и сунет в канал ствола! А тут зверь….. Но, короче, ездил он с ними везде! И первый раз он их спас где-то через месяц, как появился! Любил Кузя на башне ездить, рядом с командиром. Прямо на броне сидел. Они ему коврик небольшой придумали, из ватника, на тесёмочках. Даже парни из других подразделений спрашивали: «А что это у вас этот экипаж кота на броне возит?». Так наши раздолбаи, если рядом в радиусе километра не было Петровича, тихонько отвечали: «А они прибор ночного видения пропили! Вот и приходится теперь кота на танке возить!» Вы бы реакцию тех, кто спрашивал, видели! Лица вытягивались до земли. Я один раз сам так ржал, когда первый раз увидел и услышал, что чуть не обоссался!
   - А почему при Петровиче это нельзя было говорить?
   - Да Вы что! Да он за свой экипаж прибить мог! Ну, за такие слова он вряд ли тронул бы. Но, наверное, рассердился бы! Он как-то раз шёл мимо ребят и кто-то из них Серёгу ругнул. Что мол, косоглазый, там во что-то смог попасть только с третьего или пятого раза, мазила Слепошарая! А у них тогда другой танк был, более старый. Ну, и получили они слева по башне! Хорошо, что рикошетом, но наводчику так окалиной по лицу шарахнуло, что несколько дней почти ничего не видел! Хорошо, что глаза целы остались! И как он тогда смог навести и попасть, одному Богу известно! Может быть, даже танковому. Так вот, Петрович подошёл к говорящему, приподнял его грудки, молча подержал секунд пять и потом поставил на место. Вот он какой у нас! Ну вот, едут они, значит, к месту назначения. Всё вроде нормально. Только дорога основная разбита в хлам. И вся техника там один участок нехороший по грунту объезжала. Они тоже свернули. Едут. И вдруг Кузя с башни сигает прямо в кусты и останавливается там. Никто ничего не понял, они остановились, и командир пошёл зверя забирать. Кот сидит у кустов и убегать не собирается. А грузовик, что за ними ехал, на обгон пошёл. Метров сто проехал и тут взрыв! Да такой силы, что даже раму, мужики говорят, винтом скрутило. Ну а от тех, кто в кабине был, вообще ничего не осталось. Они хлеб куда-то везли, так батоны обугленные на сотни метров разлетелись. Люди потом с окрестных станиц приходили, собирали их. Голодно тогда было. Я так думаю, что там не простая ТМ-ка стояла, а что-то посерьёзнее. Фугас какой-то мощный. Может быть, даже с прибором кратности.
   - С той стороны, наверное, хлопцы поставили?
   - Да, скорее всего. Как тут разберёшь? Ну, ДРГ, вероятно, с той стороны. Но ребята серьёзные…. Тут бы и танк не уцелел. Да ладно, Бог с ними. Вы мне скажите, как кот мог это узнать??? По запаху? Весь батальон был в шоке. Ну, не весь, конечно, но интересно. После этого случая большинство ребят стали зверя называть Кузьма Владимирович. И где-то же в это время кот седеть начал. Вначале чёрный был, как смоль, только ботиночки были белые, губы и галстук. А тут проплешины стали белые появляться и на холке, и на шее, и на передних лапах. Вот какие дела! Война, получается, всех калечит! Весной потом он опять отличился. Петрович вместе с Васильком стояли в засаде вдвоём. А Василёк он молодой ищщо слишком. И малость безолаберный, ну, балбес, короче. Нет, сейчас он, конечно, уже малость пообтесался, даже отличился. А тогда ему было поручено заднюю полусферу стеречь. Ну, чтобы им никто со стороны жо….  ну, короче сзади ничего плохого не сделал. Но Петрович его подстраховывал, тоже поглядывал. Ну так вот стоят они, супостата ждут. Ясное дело, ждут спереди. И тут вдруг кошак словно взбесился! Стал, говорят, мяукать, пытался через люк наверх вылезти. Лапами броню изнутри стал царапать. Ну, не броню, естественно, а покрытие. Петрович вылез, осмотрелся. Василька на броне не было, а он чуть позади стоял со своей машиной. И тут картина маслом: по степи, что сзади них, чешет вражеский танк, причём в их сторону. Хорошо, что их оттуда не видно было. Кусты на пригорке и деревья прикрывали. Но когда бы он вылез к ним, да засадил бы каждому в корму, так и шлемофонов бы не нашли! А Петрович дядька бывалый, опытный. Он дождался, пока вражина доедет к ним и начнёт на холмик подниматься. Ну, и влепил ему прямо в брюхо. Ну, точнее не он, а Серёга наводчик. А это вообще кадр! Он, наверное, белке в глаз снаряд может положить за три километра! Тут БК этого танка сразу сдетонировал, башня к чертям собачьим улетела. Василёк, я полагаю, хороших звездюлей потом получил. Но в каком объёме и какой силы – то мне неведомо. Вот такая ещё была история.
   - А всего их много было?
   - Да, было уж….
   - Так расскажите, пожалуйста…
   - Один раз послали Петровича с его взводом помочь нашей пехоте. Но чтобы они как самоходки сработали, с закрытых позиций! Для контрбатарейной борьбы. Набрали они осколочно-фугасных побольше и поехали. А вечером, во время разбора, он на карте всё вычерчивал там, всё вычислял… Не любит он у нас все эти новшества типа планшетов и прочих, приговаривая: «Планшет сломаться может! А карта – нет!». Так вот, во время работы с картой на стол запрыгнул Кузя. Не знаю, чего он там делал, кто говорит, просто «пятачок» там один лапил, кто говорит, что по фломастеру лапой заехал, и из-за этого на карте отметка осталась. Не знаю! Меня там не было! Но на участок леса он внимание Петровича обратил. Ну а те утром сели да поехали. И дали хлопцам с той стороны просраться. Всё, как положено дали. А потом Петрович решил по этому «пятачку» лесному отработаться. Там пятачок то даже не пятачок! Так, название одно, смотреть не на что! Метров сто на сто, вроде бы. Причём, вы же понимаете, танк – не самоходка, ему стрелять с закрытых позиций не очень комильфо. Но, короче, отработались….
    Тут зампотех затоптал окурок в землю, посидел молча минуту, достал ещё одну сигарету и, разминая её пальцами, продолжил:
   - После четвёртого или пятого залпа стали там снаряды рваться! Да так, что они все из люков повылезали. А Петрович-то мужик прикольный. Он ещё у наводчика спросил: «Ты куда попал? Ты что наделал, засранец!». А Серёга ничего не понимает, глаза по семь копеек! Напрямую-то им не видно было, но из-за леса такие вспышки были и фонтаны земли, что просто караул. Полчаса где-то снаряды рвались! Знатно рвались! Они в склад боеприпасов попали! Короче, они тех хлопцев оставили на голодном пайке. За что нам потом наша пехота сказала «Спасибо».
    Тут Виктор затянулся сигаретой, уставился в пыльную землю, на которой валялись кусочки пороховой «соломки» и обрывки ткани флегматизатора. Видимо, кто-то из танкистов «потрошил» здесь трофейный танковый боеприпас. Поднял кусочек пороха, поднёс его к сигарете. Красивый, круглый «карандашик» вспыхнул с шипением ярким пламенем и полетел обратно на землю. Зампотех повернулся ко мне:
   - Вот говорю им, засранцам, не делайте этого, не делайте этого! Снаряды детям не игрушка. Взорваться же может. А они стоят, ржут: «А у нас ещё есть, товарищ капитан, не страшно!»
   - А зачем им это?
   - Так тушенку разогревают, чай кипятят…
   - А мышей Кузя ловил?
    Тут Виктор даже подпрыгнул, толкнул меня кулаком в плечо и радостный продолжил дальше:
   - А как же! Да Вы что! Конечно! Между просим, крысы – очень неприятный зверь для танка. Я серьёзно! Напакостить, тварь, может даже очень серьёзно.  Мне отец рассказывал, что ещё в годы войны, - тут Виктор словно споткнулся обо что-то, замолк на несколько секунд, усмехнулся и продолжил, - у немцев под Сталинградом нечто подобное случилось! По-моему, в 22-й танковой дивизии! Им наши мыши проводку в танках погрызли, и из более, чем ста машин шестьдесят четыре вышли из строя! Во как бывает! Кузя их ненавидел люто. Даже лапой мог убить. Мне Николай рассказывал, наш часовой, кот один раз часа три сидел в засаде у обломка асбоцементной трубы. Вон там, за будкой. И дождался! Прибил сразу и поволок есть куда-то. Иногда командиру показывал. И крыс у нас не стало. А ещё часовой рассказывал, что любил Кузя на степь смотреть. Там, за будкой, холмик есть небольшой – вход был в ледник. Давно, ещё лет пятьдесят назад. Потом ледник не нужен стал, вход обвалился, а холмик остался. Так котяра залезет на этот холмик и на степь смотрит. Часами мог смотреть. Даже ночью. Не знаю, почему. А ночью отсюда здорово на степь смотреть. Травы шевелятся, огоньки вдали мерцают…
   - А  случилось-то с ним что?
    Зампотех положил мне на плечо свою «двухпудовую» руку, потрепал слегка, встал, разминая спину, пытаясь стоя встать на «борцовский мостик». Даже мне было слышно, как хрустнул позвоночник. Затянулся сигаретой. Долго, не отрываясь, опять смотрел куда-то вдаль, не произнося ни слова. Но из-за того, как он начал тереть нос и глаза, которые вдруг покраснели и стали влажными, я понял, что задал очень непростой и болезненный вопрос.  Я молчал. Виктор же, несколько раз подряд затянувшись сигаретой и, окутываясь клубами ароматного табачного дыма, продолжил:
   - Они, когда из боя крайнего вышли, вернулись на свои позиции в станицу. Ну что делать, танк почти неисправный, еле едет, еле-еле видит, ну, а прицелиться может только через смотровую щель, на «Авось». Или через пушку. Ну, как-то так. Но, слава Богу, все живы. И в других машинах тоже. Но танк Петровича получил больше всех! И в крупной, и в мелкой валюте! Вы рванину у него видели на правом полужопии? А на башне? Так это уже после частичного ремонта! А так этот весь фартук по земле за ними волочился! Представляете? И НСВТ в хлам!!! Пулемёт даже ремонту не подлежит! Да ещё куча всего… Короче, стали они своими силами танк в порядок приводить. Хотя бы чуть-чуть. Ну, без нас пока, ясное дело. Но у них задача пока была прикрывать наши силы слева, держать станицу. В общем, танк они немного подшаманили, но так, больше для вида. Уже на следующий день мы туда машину послали, я тоже поехал. Всё было нормально, экипажи мылись, брились, отдыхали, веселились. И Петрович пошёл куда-то, я уж даже и не спрашивал, зачем…  Вроде бы кто-то сказал, что к местному фельдшеру на перевязку. К жене боялся ехать. Она бы его скрутила. Видели, как рука трусится? И комбату боялся говорить. Прятался всё. Боялся, что спишут….  Шёл он по тропинке, один. Вдруг его ни с того, ни с сего обогнал Кузька и понёсся вперёд. Капитан и не понял вначале ничего. А через несколько секунд – взрыв! Там, оказывается, растяжка стояла. И Кузя на неё специально грудью налетел. То ли ДРГ ночью так отметилась, то ли из местных какая падла постаралась – не знаю….  Петровичу осколок только руку правую секанул.  Ну ту, которая обожжённая. Да Вы повязку видели. Но так, не очень сильно. А кота сразу…
    Зампотех зажмурился, словно от сильной боли и окурок от сигареты растёр между пальцами. Он тёр этот несгоревший табак пальцами вместе с пеплом и угольком сигареты так сильно и долго, словно эта процедура могла помочь ему избавиться от той боли, что внезапно появилась, наверное, где-то в груди во время   повествования. Несильный и тёплый ветерок медленно уносил в сторону пепел и частички табака.
    Наверное, во время общения, люди обмениваются своей энергетикой. Особенно, если это люди, близкие друг другу по взглядам на жизнь, по убеждениям. Я невольно почувствовал, пусть и отдалённо, и не так сильно, что же довелось испытать этим людям за последний год. И ощущение безысходности, что иногда накатывало, словно приступ малярии, и желание мстить ворогам по мере сил и возможностей, и боль невосполнимых утрат, когда бывает так больно, что даже нет сил кричать. Остаётся только сидеть где-то в укромном месте, чтобы никто не видел, и кусать рукав гимнастёрки или комбинезона. Капитан подошёл ещё ближе, отряхнул ладони, долго молчал, продолжая смотреть куда-то вдаль, потом почему-то очень тихо сказал:
   - Ладно, пошли. Я ещё не всё Вам рассказал. Пойдемте…
    Мы пошли с зампотехом по еле заметной дороге в сторону от боксов с техникой. Видно было, что танки этой дорогой не пользовались, но редкие машины здесь проезжали. Колея еле просматривалась. Но на ней ещё оставались редкие высохшие травинки. Обойдя ряд боксов для техники, какое-то небольшое здание и будку из красного кирпича, мы вышли на «оперативный простор». Дальше расстилалась бескрайняя и огромная, как океан, донская степь. Она спускалась немного вниз и шла дальше на многие километры. Золотистая трава, похожая на ковыль, под небольшим ветерком перекатывалась яркими волнами, как будто это и правда был океан, только из жидкого золота. Или янтаря. Слева, за дорогой, на небольшом пригорке в деревьях, почти невидимый, стоял часовой с оружием. А прямо перед нами был, наверное, тот заветный бугорок, на котором любил сидеть Кузя. Я собрался идти дальше, но Виктор поймал меня за плечо:
   - Не-не-не! Пойдёмте со мной. Вот сюда…
     Мы обошли кирпичную будку и подошли к большому разлапистому кусту, похожим то ли на бузину, то ли ещё на что-то подобное. Он как раз рос за стеной большого длинного ангара с боксами. У его мощных стволов, выходящих из земли, я увидел небольшой холмик земли, почти невидимый снаружи, с лежащим на нём крошечным танковым шлемом и куском металла, видимо покорёженным крупным осколком. Я наклонился, чтобы рассмотреть получше эту крошечную могилку. В отверстие от осколка, окружённое лохмотьями металла, была вставлена фотография кота, который, зажмурившись, дремал на кожаной куртке. Зампотех, слегка улыбнувшись через выступившие на глазах слёзы, кивнул в сторону могилки:
   - Вот здесь лежит Кузя. Их четвёртый член экипажа… Петрович привёз его оттуда на танке и похоронил здесь. Зрелище было жуткое. Петрович его в тельник свой завернул и ходил с этим свёртком по расположению батальона, наверное, час. А тельняшка немного кровью пропиталась. Смотреть было тяжко. Он свёрток к груди прижимает здоровой рукой, глаза безумные, как у наркоши какого-нибудь, а правая тоже в крови, да ещё трясётся. Но похоронил как-то. Я даже не знаю, как он смог могилку выкопать. Вон, холмик видели? Так с него Кузька любил на степь смотреть. Теперь отсюда будет, из-под куста. Даже на следующий день, несмотря на ранение и ожог, с утра помчался в город, как сумасшедший. Вы лицо его видели? Как можно с такими ожогами куда-то ехать? А рука как трусится, видели? Перед этим долго разговаривал с супругой, даже ругался. Выпросил у меня куртку от комбинезона, две банки сгущёнки и уехал. Приехал уже к вечеру. Привёз с собой маленький танковый шлем. Он, оказывается, просил жену, чтобы она со своей подругой договорилась, чтобы та сшила Кузьке маленький танковый шлем…. Вот такие дела. Потом его жена приезжала, так он от неё спрятался! Вон там, за деревьями. Она буквально на полчаса из госпиталя вырвалась, искала его. Наверное, забрать хотела. Да не тут-то было! А ещё через два дня он напился! Ну, напился громко сказано, но поддал! По нему, конечно, не видно было. Ему бутылок пять надо, чтобы напиться, но я почуял. А словосочетание «пьяный Петрович» для нашего батальона было немыслимо! И он даже спал там, у танка, за ящиками, на земле, под деревьями, как собачонка….
    Я смотрел на этот небольшой могильный холмик и не знал, что сказать. У этого большого куста лежал в земле маленький зверёк с большим человеческим сердцем. Который в минуту опасности, не задумываясь, отдал свою жизнь за своего хозяина, которого любил по-настоящему. Впрочем, любить и можно только по-настоящему. По-другому это уже называется не любовью, а несколько иначе. Ибо, как говорили святые отцы, «не может быть больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Скорее всего, и к другим танкистам он тоже относился хорошо, и ребята платили ему тем же. И здесь опять проявилось самое паскудное свойство войны. Она диктовала свои жестокие и страшные законы. И даже таким священным чувством, как Любовь, она пыталась распоряжаться по-своему. В этой страшной истории был только один позитивный момент. Были живы люди, которых любил кот. И которые любили кота. А значит, войне не удалось в этот раз полностью погубить это святое чувство в объёме отдельного танкового экипажа. Даже танкового батальона. Я смотрел на счастливую мордашку кота на фотографии, где он дремал на чьей-то куртке. Старался через силу улыбаться. Повернулся к зампотеху:
   - А спит, как мужичок усталый, после тяжёлой работы…
   - Да. Так он и похож был на мужика. Спокойный, выдержанный, мудрый…. Спать, кстати, любил на куртке командира. Ой! Вспомнил! – Тут зампотех расплылся в широкой улыбке и глаза его опять засияли радостным блеском. – Тут ещё одна история была! И смех, и грех! Приехал к нам как-то народный депутат. Или как их моя тёща называет – «депатут». Слуга народа, паскуда! На стакане уже, короче, пьяный в говно! А мы с Петровичем у меня сидели, на втором этаже, чего-то там решали. Навроде того, как можно организовать ремонт бронетехники, когда нет ни х.., ой, извиняюсь, когда нет ничего. И к нам этот кусок собачьего дерьма в комнату ввалился! И стал говорить, какой он крутой, как у него всё схвачено и всё взлохмачено. И сколько он нам всего привезёт! Мы делом занимались, нам до этого идиота и дела не было. Тогда он до Кузи стал докапываться. А котяра тоже к нам пришёл и спал тихонько на куртке Петровича, которая на диване лежала. И Вы знаете, только ушки периодически реагировали на наши разговоры. Так смотреть интересно было. Он коту что-то там говорил, говорил, а потом вдруг и выдал: «А чё это ты такой борзый тут разлёгся? Типа самец, да? Альфа – самец, да? Так мы это быстро решим! Раз, и готово! Я вообще считаю, что всех котов надо кастрировать. Давай, собирайся! На кастрацию в город поедем!»
     Тут Виктор как-то болезненно сморщился, растянул губы в резиновое подобие улыбки и продолжил:
   - Я не знаю, что он там сделал с котом. То ли за шкирку его схватил, то ли за лапу, но Кузька взвизгнул. А дальше я услышал грохот, как от танковой пушки. Петрович отоварил его так, что он дверь, которая открывалась вовнутрь, открыл в коридор. Так что этот кусок дерьма опохмелялся уже в больнице. Сутки был без сознания! И я считаю, что Петрович молодец! Нельзя над животными издеваться и калечить их. А моя жена так его вообще убила бы, если бы была здесь. Она скотами называет тех, кто кастрирует котов. И я с ней абсолютно согласен. Эти нелюди не только зверей калечат, но и детей своих. Как моя супруга говорит, у них и дети кастрированные по дому ходят! Она у меня воспитателем в детском садике работает, но в людях разбирается на пять баллов. И жена клоуна Куклачёва прекрасные слова сказала про тех, кто издевается над животными. Но им то, ясное дело, доказать ничего нельзя. Они себя чувствуют самыми умными, самыми правильными. Но Петрович даже лекции не стал читать. Просто зарядил по харе разок и всё. А Вы не смотрите, что он такой худой и жилистый. Кулак у него страшный, как паровой молот! Быка валит! Поверьте…
   - А у капитана проблем не было? Депатут всё-таки….
   - Да Вы знаете, нет. Особых не было. Ну, когда «Скорая» приехала этого скота забирать, комбат, ясное дело, взбеленился. Но я всё популярно объяснил, кто, за что и как. Вроде пронесло… Возможно, нас спасло то, что он пьяный был, как обезьяна! Но Васильева вроде бы комбат даже к себе не вызывал на «разбор полётов». Больше этот урод к нам не приезжал. И не рассказывал, какие у него «связи», вплоть до «Кремля». Вот такая ещё у нас была история…. Ладно, я побегу к себе. Вот за этими боксами направо повернёте, там дверь будет синяя. Поднимайтесь ко мне на второй этаж. А пока можете поснимать здесь немного, ну и ребят тоже…. Только особист просил общие планы не делать. Ну, чтобы не видно было, где это всё находится, привязка к местности и подходы соответственно. И с лицами людей аккуратнее. У многих родственники на той стороне остались. Проблемы могут у них быть… Всё, побежал! Жду у себя!
    Зампотех с ходу врубил третью «скорость» и исчез за углом. А я остался один рядом с крошечной могилкой маленького танкиста. Только стоящий под деревьями часовой уж как-то очень пристально и не совсем дружелюбно начинал поглядывать в мою сторону. Было очень тепло. Сюда даже не долетали ароматы боевой техники. Пахло травами бескрайней Донской степи. Совсем рядом работала гигантская природная аромо-фармацевтическая лаборатория, которая при помощи солнца и тёплого степного ветра извлекала из трав тонны ароматических смол и распространяла их на сотни километров. Наверное, для того, чтобы люди поняли красоту этих мест не только глазами, но и носом. И ещё больше привязались к ним. Я так рвался в этот легендарный батальон, а попав в него, и узнав ещё одну неприглядную сторону войны, не знал, о чём писать. Впервые в жизни. Думал, что сделаю кучу снимков, а тут не знал, что снимать…. Смотрел на крошечную могилку, на которой лежал маленький танкошлем, засохшая сосиска, пакетик с кошачьим кормом и миска с молоком. Молоко успело покрыться коркой из подсохших сливок и степной ветер набросал туда мелких соринок. А на фотографии абсолютно счастливый кот лежал на куртке хозяина и дремал. Я перевёл взгляд на пустой выгоревший на солнце  холмик, с которого уже никто не будет смотреть на степь. Постояв ещё немного, я неторопливо двинулся на поиски «синей» двери зампотеха. Камеры я даже не стал доставать из сумки. Спину мне, вероятно, вовсю «сверлил» настороженный взгляд часового. Пройдя несколько метров, я остановился, чтобы уже навсегда попрощаться с маленьким солдатом, и повернулся в сторону большого куста. Только теперь, на небольшой металлической дверце, что закрывала какое-то отверстие  в стене кирпичной будки, я прочитал еле заметные строки: «Не так страшен Российский танк, как его пьяный экипаж!» Рядом была нарисована симпатичная улыбающаяся мордаха в танковом шлеме и какие-то цифры. Ещё раз попрощавшись с хвостатым танкистом, я зашагал к зампотеху.
    Дверь я нашёл сразу. Она действительно была синей. Поднялся на второй этаж. Недалеко от лестницы нашёл дверь с табличкой «Зампотех батальона». Постучался и вошёл. Виктор очень радушно и загадочно улыбнулся, и жестом пригласил меня к столу. На столе лежала запотевшая армейская фляга, два гранёных стакана с налитой в них прозрачной жидкостью и несколько круглых булочек, разрезанных пополам и намазанных тушёнкой. Причём жидкости в стакан налито было очень не поровну. В том, что предназначался мне, было больше половины. А для себя Виктор налил меньше четверти. Он ещё раз махнул рукой, призывая сесть за стол:
   - Давайте же садитесь. Чувствую, день для Вас выдался не очень хороший. Наговорил я Вам всяких страстей… Ну так что ж, такова жизнь. Давайте! Сейчас мы Вас подремонтируем! Будете, как новый…
   - Это водка?
   - Обижаете! Для хороших гостей у нас спиртяга есть! Шильце! Семьдесят два градуса, будьте любезны! Давайте, давайте! Знатоки говорят, лучше Шустовского коньяка! Как будто Боженька по груди пробежит. Вон в котелке водичка есть холодная, из родника. И бутербродики с тушёнкой. Жена помпушки эти пекла, с чесноком! Всё, поехали. Я себе чисто символически плеснул, не сердитесь. Дел ещё до фига…
   - Где ж Вы берёте такое чудо?
   - Так это… Ну, как сказать…. Выписываем у комбата…. Как я всем объясняю, для протирки дыхательной аппаратуры! На что мне возражают, что, мол, на танках дыхательной аппаратуры нет! А я им отвечаю, что на наших машинах есть!!!
    Мы «вздрогнули» с капитаном. Внутри слегка обожгло, но спирт был высочайшей пробы, чистый, поэтому через несколько минут внутри стало растекаться приятное тепло. А помпушки с чесноком и тушёнкой пришлись как нельзя кстати. Кроме чая с бутербродом с утра во рту не было ни росинки.
   - Вы ешьте, давайте! У меня приказ: напоить и накормить! И я его выполняю по  всем пунктам в меру своей сильной испорченности. Причём, в той же последовательности! Эх, сейчас бы из сифона водички бы испить! И спирт бы долбанул сильнее. Так баллоны закончились! Он раньше у Петровича в кабинете стоял. Потом мне отдали, чтобы я под наши баллончики переделал. Да некогда всё! Да и где они теперь, наши баллончики? Ой, с этим сифоном целая эпопея была! – Виктор, опять улыбаясь, кивнул головой в сторону большого красного баллона, стоящего на шкафу. – Его мужики у поляков забрали. Кстати, Петрович! Со своим экипажем. Они на их базу с тыла ворвались, проломив забор и проехав сквозь гаражи. А Петрович он такой! Ему обязательно выпендрится надо! Он даже автобус их на ствол орудия насадил и так с ним и ехал вперёд! Так эти сраные вояки так драпали, что бросили почти всё! Думаю, что с мокрыми штанами. Петрович себе «Глок» новенький взял и две коробки патронов к нему. А его ребята сифон вот этот нашли и кучу баллонов! Ну, ещё во дворе кухню передвижную шикарную. Вроде Чешскую. Да много чего! Так вот, воду газированную с этого сифона Кузька научился разливать. Честно! Там кран такой, как клавиша, так он приноровился лапой на него нажимать, если кто стакан под носик подносил. И Вы знаете, стаканы разные подносили, и Кузя держал лапу на кране для каждой ёмкости положенное время! И, насколько я знаю, ни разу не ошибся! Наливал стаканы до краёв.
    Я посмотрел на счастливое светящееся лицо капитана. Он в эти минуты стал похож на десятилетнего мальчишку, которому отец привёз с Рождественской ярмарки заветный долгожданный подарок. Я невольно представил себе, как весело и шумно было в кабинете Петровича, когда туда вваливалась целая толпа танкистов, и умный серьёзный кот в чёрном меховом костюмчике разливал всем по очереди газированную воду. Зампотех взял в руки флягу:
   - Так, давайте за пацанов ещё. Тех, что не дожили. Совсем по чуть-чуть.
   - Мне тоже немного.
   - Понял. Да и мне нельзя много. Комбат увидит – убьёт! Я вполне серьёзно. У него любимая поговорка «Пьяный шахтёр – это хуже, чем обезьяна с гранатой!» Это хорошо, что его сейчас нет в расположении.
    Капитан плеснул нам ещё граммов по пятьдесят спирта. Мы выпили и закусили. И молча сидели ещё несколько минут. О чём думал Виктор, мне было неизвестно. Он просто молча жевал хлеб и смотрел на большое толстое стекло, покрывающее почти весь его стол, под которым лежали десятки каких-то непонятных бумажек. Лицо его опять стало каменным, и на скулах играли желваки. Было очень тихо. Только большие часы на стене с маятником тикали неестественно громко. Да откуда-то издалека еле слышно доносились звуки работающей болгарки и удары по металлу. Мне эти звуки почему-то напомнили даже не удары, а как будто кто-то доставал из операционной раны металлические осколки и кидал их в тазик. А я смотрел в большое окно, за которым расстилалась на многие километры самая красивая в мире степь с переливающимися золотыми волнами. И вдруг в этой тишине оглушительно зазвонил невидимый до этого телефон. Капитан поднял трубку:
   - Да, слушаю. Принято. Понял. Сейчас будем спускаться. – Повернулся ко мне. – Всё, доктор, труба зовёт! Точнее Ваш Сергей Иванович. Пошли.
    Мы поднялись и направились к выходу. Спирт действительно был хороший. Палуба под ногами слегка качнулась, прогнулась и через секунду выпрямилась. Уже у самых дверей капитан остановился и рванул к своему шкафу. Распахнул нижнюю дверцу и из вороха бумаг вытащил большую серую иглу толщиной около четырёх сантиметров и длиной сантиметров пятьдесят с оперением, на которой чёрными буквами было написано БМ-22:
   - Вот! Хотите Заколку подарю! Вещь! Она безопасная уже. Мужики трассер выжгли, а взрывчатки в ней вообще не бывает.
    Я смотрел на радостное лицо зампотеха, понимая, что он хотел мне что-нибудь подарить на память, но кроме этого оперённого подкалиберного снаряда у него ничего не было. В других условиях я, возможно и взял бы эту «игрушку», тем более, что дарили её от души, но через неделю мне предстояло пересечение КПП на границе и я вряд ли бы смог объяснить пограничникам, особенно нашим, зачем мне подкалиберный бронебойный снаряд. А спрятать такую «иголку» было очень проблематично. Ещё более серьёзные проблемы возникли бы при посадке в самолёт. И я как-то потактичнее постарался объяснить это Виктору. Он понимающе кивнул, и мы направились к выходу. Вышли мы через «синюю» дверь и пошли к машине, обходя здания слева. Вид отсюда на строения был абсолютно мирным: остатки деревянного забора, редкие деревья и огромная выгоревшая на солнце бочка, бывшая когда-то красной с надписью «Пожарная». Постепенно здание превратилось в большой ангар, точнее, в заводской цех, где внутри кипела нешуточная работа: за стёклами были видны всполохи электросварки, слышны удары кувалд, работа шлифмашинок. Вдруг внутри дворика за этим цехом, там, где стояли танки, что-то затарахтело, а через несколько секунд грозно и громко заработало, как может заработать только танковый дизель. Над зданием поднялось густое сизовато-белое облако дизельного перегара и, гонимое ветром, понеслось прочь. Две обезумевшие от страха птицы с воплями взлетели с крыши ангара, и перелетев дорогу прямо над нами, уселись на большое высокое дерево, продолжая ругаться. Зампотех сиял:
   - Вот, что значит выучка! А мне ещё говорили, что они сегодня танк не заведут, танк не заведут….  Да эти черти любого верблюда заведут. Даже в лютый мороз! У них кто начальник-то?! А? Тем более, что ещё утром я им сказал: «Или делаете танк, или тащить его будете с площадки сами! Я тягач больше не дам!» А что? Человек шестьдесят – семьдесят, если их запрячь в один канат, танк, наверное, утащат. Но они решили завести!
    Танк, невидимый для нас,  ревел так, что даже земля у нас под ногами мелко дрожала. А капитан остановился и даже прикрыл глаза, слушая оттенки звуков работающего двигателя, и улыбался. Он действительно радовался этому событию, как ребёнок. Причём, радовался абсолютно искренне. Я остановился рядом и смотрел на зампотеха. Видимо, «шильце» на него тоже немного подействовало. Хотя со стороны это было почти незаметно. И я тоже был ему очень благодарен за «ремонт». Мысленно просил Бога, чтобы он подольше сегодня где-нибудь задержал комбата. Спирт, действительно, был хорош. И на душе уже не было так тяжело от услышанного и увиденного. Анестезия сработала. Даже вид сожжённого и изувеченного танка, накрытого брезентом, не вызывал такую боль. И сидящие где-то глубоко в мозгах навсегда запечатлённые «фотографии» сожжённого лица Петровича и могилы Кузи уже не саднили так сильно. Я старался представить какие-нибудь позитивные картинки из жизни этого экипажа. Как, например, командир нашёл в разрушенном доме умирающего кота и отнёс его в танк. Как нёс его к машине, прижимая к себе и что-то говоря ему на ушко еле слышно. А потом отвёз в город, где жена выходила этого удивительного и своенравного зверя. Или как смеялись и радовались парни, когда кот наливал им очередную порцию газировки.
Уже была видна машина, рядом с которой стояли Сергей Иванович с неизвестным мне офицером. Они помахали нам с капитаном руками, поторапливая нас и показывая на часы.
    Технари – это вообще удивительные люди. Особой породы! Жаль, что многие этого не понимают и не знают, что ни одна победа на фронте была бы без них невозможна. Ни на земле, ни в воздухе, ни на море. Зачастую рискуя не меньше, чем боевые экипажи, эвакуируя сломавшуюся или подбитую технику. И работают иногда по двадцать пять часов в сутки, ремонтируя боевые машины. На жуткой жаре, и в лютый мороз. Оживляя иногда то, что в принципе оживить, бывает невозможно. Как хирург, распарывая точными и молниеносными движениями грудную клетку раненому бойцу, раздвигая в стороны рёбра, вскрывает сердечную сумку, выгребая оттуда огромные тёмно-вишнёвые сгустки, чтобы отыскать где-то между ними или в складках перикарда маленькую серебристую смерть в виде кубика с зазубринами, или сияющую свежей медью пулю, и зашить отверстие в сердечной мышце, так и технари лезут к сердцу танка, чтобы его вылечить. И холодная твёрдая сталь поддаётся теплу человеческих рук. Я много раз видел, как на аэродромах, в больничных и колхозных гаражах, в боксах  для бронетехники «технари» подходят к тем «аппаратам», которым нездоровиться и иногда даже просто гладят их рукой. И больше ничего! И после этого почему-то заводится танк или трактор, который до этого не заводился, начинает убираться шасси у истребителя, которое до этого не убиралось. Может быть, машины начинают понимать, как многое зависит от них в этот момент. Особенно тогда в бирюзовую синеву неба с шипением, брызгая искрами, уходят две красные ракеты, и командир танка, надевая на бегу танкошлем, срывая голос, кричит что есть силы водителю: «Коля! Заводи!....» И я полагаю, что многие согласятся со мной, что нет ничего в мире прекрасней и страшней танка, идущего в атаку. Когда траки несутся сплошной непрерывной лентой, словно в водопаде, а бешено вращающиеся катки несут сорокапятитонную громадину вперёд, и огромный чёрный зрачок орудия, стоящего на стабилизации, неотрывно смотрит на врага, не суля ему ничего хорошего. И как бывает здорово, когда потом комбат хвалит за выполненную задачу, чистый свежий и прохладный воздух сам затекает в перегретые лёгкие, а ледяная вода из оцинкованного ведра смывает с лица нестерпимо едкий пот и продолжает процесс охлаждения перегретых до предела сердца и лёгких. Но бывает и по другому… Когда из развалин дома или из кустов в лесополосе рванёт навстречу танку сравнительно небольшая оперённая смерть, как кидается убийца на свою жертву в тёмной подворотне. Вопьётся в его тело где-нибудь между элементами защиты или под срезом башни, прогрызая броню, пытаясь проникнуть внутрь боевого отделения, как входит в человеческое тело бандитская финка. И вздрогнет тогда броня в свою последнюю предсмертную секунду, понимая, что не удалось ей в этот раз защитить находящихся под её защитой людей. А ещё через мгновение ослепительное адское солнце вспыхивает в башне, срывая с привычных мест приборы и распахивая люки.  Потом этому солнцу становится тесно внутри танка, тогда оно подбрасывает башню вверх, и она, словно неизвестный космический корабль, оставляя керосиново-коптящий след, летит в сторону, попутно унося с собой души погибшего экипажа…
       Наблюдая за капитаном, за его довольным лицом, мне даже иногда начинало казаться, что его уши, как у спящего на диване кота, слегка шевелятся, улавливая нужные частоты и обертоны в звуках работающего дизеля, которые нам кажутся одинаковыми для всех моторов. И вот так, глядя на Виктора, я невольно скользнул взглядом по степи. Она в лучах падающего к горизонту солнца стала ещё ярче, словно кто-то добавил в её травы золота, и бегущие по ней волны стали более отчётливыми. Было такое ощущение, что их подсвечивают ещё и изнутри. А на небе появилась тоненькая радуга, протянувшаяся на многие километры. Я много десятков раз слышал от разных людей, что умершие и погибшие зверьки уходят на радугу. И вот теперь, наверное, по этой радуге куда-то, в неведомые ему миры, устало брёл погибший Кузя. Его изорванное осколками маленькое тельце осталось на Земле, в маленькой могилке под большим кустом, поэтому идти ему было легко. Но пока, наверное, непривычно. И без танкового шлема. Не успел командир сшить ему танкошлем. Наверное, ему было очень одиноко. Изредка навстречу ему проносились редкие фрагменты облаков, приятно щекоча мордочку и заставляя щуриться глаза. Так бывало много раз на земле, когда они возвращались в расположение после боя или учений. Танки плыли по степи, как корабли через океан, но при этом поднимая огромные тучи пыли, относимые в сторону ветром. А заходящее солнце окрашивало эти огромные пыльные шлейфы в нежно-лососевые цвета. В правом люке сидел как всегда невозмутимый командир и слушал свой любимый «Полёт» Альфреда Шнитке, но глаза которого, тем не менее, как электронный сканер, по «квадратам» ежесекундно изучали окружающее пространство. Слева сидел малахольный Серёга-наводчик, как всегда что-то ел, хитро улыбаясь одним глазом, ослепляемый заходящим солнцем. А далеко внизу за рычагами вёл свою сорокапятитонную машину невозмутимый и спокойный, как «танк» механик-водитель Николай. И вёл её так, словно это была не многотонная громадина, а катер на воздушной подушке. Со стороны даже казалось, что траки не касаются земли, а только переливаются в лучах заходящего солнца зеркальными поверхностями, отполированными сухой и тёплой землёй. И сейчас ощущения были похожие. Только справа не было его любимого командира. Да и Коли с Серёгой тоже не было. И под лапами не было брони. Была только пустота и неизвестность. И нарастающая с каждым часом темнота. Только далеко впереди ярко светила какая-то очень яркая звезда. С высоты своей дороги он ещё мог видеть выпуклую, освещённую ярким солнечным светом Землю. Видел бескрайнюю золотистую степь, на которую так любил смотреть со своего холмика, что расстилалась на десятки километров, видел расположение своего батальона, куда очень хотел, но больше не мог попасть, видел и линию фронта, разрушенные сёла и станицы, многочисленные пожары в городах, и обезумевших пожарных, которые носились от одного возгорания к другому. Видел и артиллерийские батареи, что методично и монотонно стреляли по этим городам. И тяжёлые грузовики, что натужно ревя моторами и поднимая пыль на степных дорогах, везли на эти батареи новые снаряды. А за несколько десятков километров было видно идущий там бой. Рассмотреть его более детально было невозможно из-за большого расстояния и дыма, но Кузя прекрасно видел еле заметные всполохи от выстрелов и разрывов, как будто кто-то зажигал на короткое время крохотные лампочки, а ещё несколько жирных чёрных столбов дыма, медленно поднимающихся вверх на сотни метров. Даже несведущему в этих вопросах человеку было понятно, что так, скорее всего, «умеет» гореть только подбитая бронетехника. Гореть страшно, с диким оглушительным рёвом, когда из боевого отделения и стоящей уже косо танковой башни вырывается обезумевшее и озверевшее пламя, похожее на огромного демона, который вылез из самой преисподней и безумно радующегося, что в этот раз ему повезло и он получил на растерзание и боевую машину, и трёх человек. И пламя это с аппетитом пожирает остатки горючего, артиллерийских зарядов и человеческих тел, сворачиваясь в тугие жгуты вместе с коптящим дымом и дающее такую температуру, что через некоторое время начинают дымиться и вспыхивать даже катки на гусеницах. А из-под кормы начинает вытекать двигатель ослепительными серебристыми струйками, превращающимися в красивое блестящее озерцо на раскалённой дымящейся земле, и вспыхнувшие на этой земле остатки горючего похожи на пляшущих маленьких бесенят, тоже радующихся разыгравшейся трагедии…
        И ещё маленький танкист прекрасно понимал, что не придётся Виктору и его подчинённым,  да и танковым экипажам тоже отдыхать в ближайшее время. Возможно, через какое-то количество лет Кузя смог бы встретиться со своими однополчанами. Но мне бы очень хотелось, чтобы это случилось как можно позже. Но с высоты этой радуги он всё равно продолжал, наверное, как-то заботиться о них и по мере своих маленьких сил защищать оставленный на Земле названный его именем израненный танк, и свой осиротевший танковый экипаж.