Верность традициям

— Чего это ты на голове стоишь? Я попытался поднять глаза. Передо мной стоял невысокий мужичок с усиками, такими тонкими и аккуратными, будто их нарисовали маркером поверх кожи. Голос у него был соответствующий — из тех писклявых тенорков, от которых сводит зубы. Сразу вспоминаются нытики из начальной школы: вечно вытирали нос рукавом, а потом лапали своими склизкими пальцами всё вокруг и канючили, что им плохо. Мне очень не хотелось поправлять его терминологию насчет моей позы — связываться с этим типом надолго в мои планы не входило. — Я так делаю каждое тридцать первое декабря, — ответил я. Для меня это уже традиция. Мужичок нахмурился. Мой ответ его явно не впечатлил. — А вы уверены, что это не какая-нибудь инверсионная терапия? Я слышал, она творит чудеса со спиной и осанкой. Он прямо-таки раздулся от гордости за свою эрудицию. Обычное дело для пустозвонов, которые начитаются «умных» статей в интернете по диагонали. — Семейная традиция, — терпеливо повторил я, чувствуя, как кровь начинает глухо пульсировать в глазницах. — В честь деда. Всё началось на слабо, а потом зажило своей жизнью. Когда я сделал это на первом курсе универа перед главным корпусом, друзья спросили, собираюсь ли я повторить. Я подумал и решил: а почему бы и нет? На второй год я положил на асфальт ушанку и стал спорить с прохожими, сколько смогу простоять. В итоге полностью отбил себе расходы на учебники за семестр. Дед бы одобрил. Он считал, что любая блажь должна окупаться.
Мужичок брезгливо покосился на мою шапку, словно там могли лежать использованные билеты в трамвае, но все же бросил туда мятый стольник. — Спасибо, — буркнул я, пока он не отошел, и добавил на опережение, предвосхищая его вопрос: — Но время от времени мне приходится спускаться на землю. Иначе кровь прильет к голове, начнутся мигрени и давление подскочит до состояния, когда лопаются капилляры в глазах. Я решил, что для ста рублей такое дурацкое объяснение вполне сойдет. Через пару минут, когда чудик окончательно растворился в предновогоднем муравейнике, я снова встал на голову. В этот момент к моему углу направлялась пара прилично одетых прохожих. Они неспешно прогуливались мимо витрин, сияющих ледяной новогодней иллюминацией. Мужчина в дорогом кашемировом пальто цвета топленого молока бережно придерживал под руку даму в норковой шубе. От них пахло морозом, дорогим табаком и чем-то сладким, кондитерским. Они явно возвращались из какого-то пафосного ресторана неподалеку, прихватив с собой атмосферу сытого, непоколебимого благополучия.
Заметив меня, дама всплеснула руками, одетыми в изящные кожаные перчатки. — Антон, посмотри на это чудо! — восторженно воскликнула она, остановившись в паре шагов от моей ушанки. — Какая экспрессия! Настоящий уличный перформанс прямо в канун праздника. Это так… аутентично! Антон скептически оглядел мои потрепанные джинсы, старые армейские берцы и покрасневшее от прилива крови лицо. — Обычное трюкачество, дорогая, — буркнул он, но в его глазах промелькнул хорошо знакомый мне азарт хищника, почуявшего легкую добычу. — Хотя баланс держит неплохо. Спорим, милейший, вы не простоите так до двенадцатого удара курантов? Тут осталось-то минут пятнадцать. Говорить в таком положении было тяжело, челюсти свело, но перспектива заработать на праздничный стол грела душу лучше любого пухового спальника. — Смотря… какова… ставка, — процедил я сквозь зубы, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал от напряжения. Мужчина усмехнулся, полез во внутренний карман пальто и достал оттуда хрустящую пятитысячную купюру. Он небрежно опустил её в ушанку, прямо поверх одинокой сотки усатого мужичка. Купюра спланировала на самое дно. — Если продержишься — забирай. Если рухнешь раньше — вернешь десятку. Идет? — Идет, — ответил я, мысленно молясь, чтобы мои шейные позвонки выдержали это испытание, а мимо не прошел наряд полиции. Праздничные патрули сегодня особенно нервные.
Шли минуты. Снег повалил сильнее, крупные хлопья ложились на мои ботинки, торчащие в небо, и тут же таяли, превращаясь в ледяную корку. Руки ниже локтей я уже практически не чувствовал — они превратились в две заледеневшие бетонные тумбы еще на отметке «пять минут». Голова гудела так, словно по ней били набатом, а перед глазами расплывалось гигантское багровое пятно. В ушах шумело, и сквозь этот гул я едва расслышал, как из чьего-то смартфона или портативной колонки донеслись первые, глухие удары Спасской башни. Один. Два. Три... Антон демонстративно смотрел на экран своего флагманского смартфона. Его спутница шепотом считала удары, сжав маленькие кулачки так сильно, что побелели костяшки. На одиннадцатом ударе левая рука у меня предательски дрогнула. Тело качнулось вбок, толпа ахнула единым выдохом, но я каким-то чудом — чисто на характере, злости и воспоминании о том, как дед точно так же падал в сугроб и хохотал — поймал баланс обратно, выгнув спину дугой. Двенадцать! Небо над головой (или, в моем случае, под ногами) взорвалось сотнями разноцветных салютов. Окружающие заорали «Ура!», захлопали, взлетели пробки от шампанского, кто-то плеснул мне на рукав игристым. Я с глухим стуком повалился на бок, прямо на затоптанный снег. Тело ломило так, будто по мне проехался асфальтоукладчик, а мир вокруг продолжал бешено кружиться, распадаясь на пиксели.
Антон подошел, посмотрел на меня сверху вниз и уважительно хмыкнул. Впервые за весь вечер на его холеном лице проступило что-то человеческое. — Мужик сказал — мужик сделал. С Новым годом, каскадер, — он похлопал меня по плечу, оставив после себя запах дорогого парфюма. Они с дамой растворились в толпе так же незаметно, как и появились. Кое-как сев на снегу и тяжело дыша ртом, я дотянулся до своей ушанки. На дне, припорошенная снегом, лежала заветная пятитысячная купюра, а рядом с ней — еще несколько соток и пятисоток, которые накидали увлекшиеся зрелищем зеваки. Мелочь тихо звякнула внутри.
Прикрыв глаза, я улыбнулся. Традиция деда снова себя оправдала. Не потому, что принесла деньги. А потому, что позволила превратить собственную уязвимость — эту нелепую стойку, зависимость от чужого внимания и боль — в инструмент выживания. Я дополз до ближайшей скамейки, пересчитал улов. Хватит на нормальную еду, а не на дешевую лапшу, и даже останется на такси домой. Я подумал, что этот год просто обязан стать чертовски хорошим. По крайней мере, начать его лежа на скамейке с полными карманами денег — весьма достойное, почти аристократичное начало.