Дом с роялем

   Говорят, что волка ноги кормят. В том смысле, что ему приходится немало побегать, чтобы поймать обед. И то, что если он не будет сохранять отличную спортивную форму, то просто умрёт с голоду.
   Так и я. Постоянно в бегах – от клиента к клиенту.
   Я занимаюсь ремонтом музыкальных инструментов уже 30 лет, и за это время научился уважительному, я бы даже сказал, почтительному отношению не только к музыкальным инструментам и к музыкантам, но и к себе, как к человеку, ставшему частью этой волшебной среды. Я могу отказаться от работы, если вижу, что у этого человека пианино в доме – это всего лишь предмет мебели, призванный подчеркнуть реальную или мнимую интеллигентность хозяина.
   Пару дней назад позвонила молодая – судя по голосу – женщина, и почти извиняющимся голосом стала выяснить: не возьмёмся ли мы за настройку старого рояля «Sauter»? Очень старого. Ему уже более ста лет.
   Sauter – одна из старейших в Европе фирм, занимающихся изготовлением музыкальных инструментов. Кто попало, такой рояль не купит, а значит, предстоит попасть в дом, где царствует музыка.
   Я попытался узнать подробности – только ли настройка, или необходима более глубокая проверка инструмента?
   Женщина сказала, что будет только рада, если мы досконально проверим инструмент. И назвала адрес.
   Посёлок, распластавшийся на вершине одного из холмов, окружавших наш город, считался респектабельным, и я ожидал увидеть дом, достойный рояля «Sauter».
   В девять утра я уже был на месте.
   Боже мой! Моим глазам открылся старый двухэтажный деревянный дом на участке заросшем травой и сорняками. Чтобы открыть покосившуюся калитку, нужно было её немного приподнять. Дорожка от калитки к дому, когда-то покрытая толчёным кирпичом, с трудом отбивалась от наступавших на неё лопухов.
   Было видно, что прежде дом знал лучшие времена. Стены ещё хранили следы краски, которой он когда-то был выкрашен, но островки потемневшего дерева, проступавшие во многих местах, говорили, что времена, когда за домом следили, давно канули в лету. Две колонны, венчавшие входное крыльцо, были украшены витиеватой резьбой по дереву, но дикие вьюнки сочли за честь сокрыть украшения входа.
   Я нажал кнопку звонка. В ожидании хозяев продолжал осматривать дом. Казалось, он переживает глубокую старость, возможно, ему передалась немощь хозяев.
   Шагов за дверью долго не было слышно, и я позвонил второй раз. Может, я ошибся адресом?
   Стоило мне подумать об этом, как раздался скрип половиц, и звук отпирающегося замка. Дверь открылась, и я увидел невысокую девушку, одетую в длинное старомодное платье, шея у неё была повязана платком.
   Если бы мне открыла дверь девяностолетняя старушка – это бы точно соответствовало той атмосфере, которую создавал дом своим существованием. Или хотя бы не старушка, а женщина бальзаковского возраста, пытающаяся уверить всех, что её всего сорок… ну, пятьдесят лет, и не годом более. Но юное создание в домашних туфлях на каблучках казалось попавшим сюда из другого мира.
— Рояль? – мой вопрос, прозвучал, как пароль из дешёвых детективных фильмов. Я ещё не был уверен, что прибыл по правильному адресу. И не был уверен, что эта юное создание и есть мой клиент.
— Спасибо, что пришли, - она впустила меня в широкий коридор, тускло освещённый голой лампочкой под потолком. Кивнула в знак приветствия и по скрипучему полу направилась вглубь дома, предлагая мне следовать за ней. Всем своим видом она показывала, что всё, что касается работы, мне придётся обсуждать именно с ней.
   Через минуту мы оказались в просторной светлой комнате в четыре окна.
   Вид комнаты производил столь же удручающее, как и дом, впечатление. Запахи старого дерева и пыли. Выцветшие бумажные обои, местами порванные. Окна без штор. В правой части сгрудились стулья – десяток или более, накрытые простой тканью – от пыли. В левой от входа части стоял тот самый рояль, для настройки которого меня пригласили.
   Да, это был настоящий салонный «Sauter», тёмно-коричневого цвета. Около него – короткая, но с регулировкой по высоте, банкетка.
   Я подошёл к инструменту, открыл его, и нажал на несколько клавиш контроктавы. Рояль издал несколько дребезжащих звуков. Я встал, открыл рояль и снял лицевую панель.
   Боже!!!
   Повернулся к девушке.
— Когда на нём последний раз играли?
— Не знаю, - смутилась она. – Несколько лет назад…
   Уверенности в её голосе не было.
— Вы музыкант?
— Я? – удивилась она. – Нет… Но я умею играть…немного…
   Она осеклась.
— Кто будет играть на этом инструменте?
   Мне показалось, что девушка задрожала, словно этот вопрос её глубоко оскорбил.
«Пустой вызов» - мысленно я сказал сам себе.
— Одного беглого взгляда, - начал я, - достаточно, чтобы понять: инструменту нужен капитальный ремонт. Первое: состояние струн. Их полагается менять каждые 40-50 лет. Этим явно больше, это хорошо видно по басовым. Далее. Вирбели, молоточки и фильцы в ужасном состоянии, надо менять. Я ещё не проверил, но, скорее всего, и вербельбанк нуждается в ремонте. Лак потрескался, его нужно снять, а затем нанести новый. Это – мимолётный взгляд, я ещё инструмент не разбирал, но то, что я вижу, уже потянет на многие тысячи. Поэтому – откровенный вопрос: насколько вам нужен этот рояль? Новый вам обойдётся дешевле.
   Не столь редкий случай: девушка получила в наследство дом со всем его содержимым. Его прежние хозяева – возможно, дедушка этой особы – последние годы в доме не жил. Был в хостеле или хосписе, и дом, со всем его содержимым, пришёл в запустение. В этой комнате рояль, на котором много лет никто не играл. В другой - диван с облезлой обивкой, а в третьей – секретер, ящички которого перестали выдвигаться.
— Нет, - твёрдо сказала она. – Мне нужен именно этот рояль. Сколько бы не стоил его ремонт.
   «Ладно», - сказал я сам себе. «Посмотрим, что ты скажешь, когда я назову тебе стоимость ремонта, и то, сколько времени это займёт».
   Конечно, инструмент был замечательным. Для музыкальной семьи, где домашние концерты не редкость – такой инструмент гордость, на которую можно приглашать самых именитых исполнителей.
   Злость, которая проснулась во мне после того, как я понял, что рояль этой девушке нужен просто так – ради того, чтобы был, постепенно испарилась. В конце концов, я живу с того, что ремонтирую музыкальные инструменты. Своей прихотью она будет кормить меня несколько месяцев.
— Ремонт займёт примерно полгода, - сказал я по окончанию проверки инструмента. – Конечно, это не означает, что на протяжении полугода буду приходить к вам ежедневно. Лак, например, наносится в несколько слоёв, и после каждого нужно дать покрытию высохнуть.
— Полгода? – разочаровано переспросила она. – А нельзя побыстрей?
— Побыстрей – это не ко мне, — произнёс я коронную фразу. – Могу дать телефоны тех, кто делает быстро. Я делаю качественно.
   Она замерла, взвешивая, чему отдать предпочтение: быстроте или качеству?
— Хорошо. Когда я в консерватории попросила телефон надёжного мастера, мне дали ваш. Пускай будет полгода.
   Я осторожно назвал сумму, в какую ей обойдётся ремонт.
Никакой реакции.
— Перечислить вам аванс?
   Не дожидаясь ответа, она развернулась, и не говоря ни слова, вышла из салона.
   Через минуту в салон быстрой походкой вошёл невысокий упитанный мужчина.
— Меня зовут Санчо, и я здесь дворецкий, — он протянул мне руку. — Десять тысяч аванса вас устроят?
   У него были бесцветные глаза и потные руки. Из-за чрезмерной суетливости он казался в этом старинном доме каким-то чужим.
   Но работа есть работа. Я продиктовал ему реквизиты моего счёта в банке, и он, достав из кармана мобильник, тут же перечислил названную сумму. И исчез, сказав мне на прощание:
— Камилла будет рада, если вы приступите к работе сегодня.
   Так я узнал, что хозяйку дома зовут Камиллой.
   Мои визиты в её дом были не регулярными.
   Каждый раз я договаривался с ней о следующей дате по телефону, и никогда она не сказала: «В этот день я не могу». Часто бывало, что открыв мне дверь, она тут же исчезала, и я всё время, отведённое в тот день для работы с «Sauter» оставался один. Если моё одиночество затягивалось, то я начинал разговаривать с инструментом, или даже с его отдельными деталями. Кому-то это покажется смешным, или даже ненормальным, но это всего лишь означает, что между мной и ним установилась та связь, без которой нельзя вдохнуть жизнь в измученное годами и равнодушием тело. И могу вас заверить — в те дни и часы, когда я общался с инструментом, работа была наиболее успешной. Я объяснял это тем, что «Sauter» так благодарил меня за внимание и заботу.
   Уходя я просто захлопывал дверь.
   Хозяйка никогда не показывала мне другие комнаты, никогда не снисходила до того, чтобы предложить чашечку кофе или стакан воды. Однажды, в её отсутствие, я прошёлся по комнатам первого этажа. Они имели почти нежилой вид, разве что на кухне сохранялись следы приготовления скромной еды. Скорее всего, разогревали принесённые из кулинарии полуфабрикаты. Дом Камиллы был в моей практике единственным местом, отправляясь куда, я брал термос кофе.
Вид у Камиллы был постоянно грустный или озабоченный – не знаю, какое из этих определений точнее. В уме я называл её женским вариантом «Рыцаря печального образа».
   Я никогда не видел в доме других людей, хотя они бывали. В один из моих приходов я обнаружил участок вокруг дома очищенным – исчезли бурьяны и травы, территория была зачищена и выровнена. Спустя неделю появились газоны и участки под клумбы. Но с садовником, который это делал, мы не пересеклись ни разу. Затем кто-то отремонтировал калитку. Возможно, этим занимался Санчо – я встречал его крайне редко. Рояль был вне зоны его интересов.
   Накануне каждого визита я звонил Камилле, и каждый раз приятный голос автоответчика просил оставить сообщение.
   Порой меня сковывало чувство жуткой неопределённости: я начал бояться, что в один прекрасный день она исчезнет, работа останется незавершённой, а деньги, на которые я рассчитывал – не полученными. Она словно чувствовала это, и тогда оставалась на некоторое время со мной в салоне и начинала задавать вопросы, мало относящиеся к работе. Например, однажды начала выяснять, как какие инструменты называются? Я с удовольствием рассказывал: это сурдины, а это струногибы, а это вирбельхамеры. Не думаю, что она запоминала все эти незнакомые слова, но уверенность в том, что работа будет закончена, ко мне возвращалась.
   В один из дней, уже через три или четыре месяца после начала работ, в салоне со стен соскоблили старые обои. Почти месяц комната сверкала голыми стенами, а потом – также внезапно для меня – принарядилась новыми. Работали мастера быстро и качественно, ни одна капля клея или красок не попала на рояль, полагаю, что они аккуратно закрывали его тканью или плёнкой.
   Камилла изредка интересовалась ходом работ и тем, как ухаживать за инструментом. О себе она ничего не рассказывала, лишь намекнула однажды, что старше, чем я полагаю. Другой раз проговорилась, что берёт уроки музыки.  Временами она удалялась в другой конец салона и наблюдала за мной оттуда. Как это ни странно, в её присутствии мне было работать спокойнее.
   Несколько раз я пытался осторожно выяснить – работает она, или нет, и какова её специальность? Но она ловко уходила от моих расспросов. Я даже стал думать, что одна из причин, почему она избегает меня – это боязнь расспросов.
   И вот настал день, когда моя работа была закончена. К этому времени не только инструмент, но и салон изменился так, что «Sauter» перестал казаться в нём инородным телом. Паркет был натёрт, под потолком заняли свои места четыре люстры «под старину». На окнах были шторы, а стулья, по-прежнему спрятанные под тканью, были расставлены в четыре маленьких ряда. И, наверное, специально к этому торжественному дню, на стену за роялем были повешены парадные портреты Верди и Грига.
   Я протянул хозяйке красиво оформленную папку – перечень выполненных работ, гарантийные обязательства и отчёт по смете.
   Она внимательно посмотрела на папку, затем перевела взгляд на меня, и вдруг стремительно покинула салон. Через минуту появился Санчо, взял у меня папку, и тут же, прямо с мобильника перечислили мне оставшуюся часть платы. И так же быстро исчез.
   На душе стало тоскливо.  Это подтверждало прежнюю догадку, что я старался ради того, чтобы эта особа могла бы при случае похвастать, что у неё дома есть «Sauter» более, чем векового возраста. Вдобавок, выглядела она нелюдимой, так что вероятность появления компаний в её доме казалась мне призрачной.
   Обычно, возвращение такого инструмента к работе – праздник для его владельцев. Пару лет назад я стал свидетелем, даже участником, торжества, которое было устроено в день окончания капитального ремонта кабинетного рояля «Petrof». С участием двух профессиональных пианистов, с шампанским и цветами. А ведь там был инструмент поновее, и ремонт поскромнее этого.
   Что ж, я свою работу сделал, и сделал так, чтоб за неё мне не будет стыдно.
   Я уже хотел уйти, как Камилла вернулась и попросила меня сыграть что-либо.
   Не могу сказать, что удивился этой просьбе. Многие лучше слышат инструмент, когда играет кто-то другой.
   На секунду я задумался и выбрал для демонстрации инструмента «Болеро» Равеля, а затем песню варяжского гостя Римского-Корсакова. Эти две композиции очень хорошо демонстрируют возможности инструмента.
   Камилла слушала, не шевелясь.
— Вы очень хорошо играете, - она сказала это таким тоном, словно это оказалось для неё полнейшим сюрпризом.
— Прежде, чем заняться ремонтом музыкальных инструментов, я закончил музыкальное училище, — пояснил я. Или она полагала, что заниматься ремонтом и настройкой музыкальных инструментов можно, не владея техникой игры на них?
— Когда это станет возможным, я приглашу вас на концерт.
   Я поблагодарил её и попытался представить, как это может выглядеть. Камилла и рояль… В моём воображении они никак не сочетались.
   Дом Камиллы я покидал с чувством облегчения. И говорил сам себе: в этот дом я больше ни ногой. Если она, скажем, через год, будет просить настроить рояль, я откажусь, и порекомендую кого-то другого. 
*
   Прошёл год.
   Однажды в почтовом ящике я обнаружил красочное приглашение на концерт. Оно не было подписано – включало только дату и адрес. Потребовалось несколько минут, прежде, чем я сопоставил адрес и инструмент. В памяти всплыл салонный рояль «Sauter», а затем и его хозяйка – Камилла.
   Она стала устраивать домашние концерты? С одной стороны, это означало, что я не зря старался. Но с другой… Общение с Камиллой – если можно назвать общением те немногие реплики, которыми мы обменивались – оставило у меня неприятный осадок. Я не скажу, что ощущал безразличие, которое бывает более неприятным, чем чрезмерная придирчивость, но оставшееся невоплощённым желание поговорить с ней обо всём – музыке, доме, о жизни – тяготило.  Но если я был не интересен ей, ни как человек, ни как нанятый за деньги работник, то почему она вспомнила обо мне?
   Элементы мозаики не складывались.
   Я склонялся более к тому, чтобы игнорировать приглашение. Но всё решил случай.
   Именно в тот день, на который был назначен концерт, дочка попросила меня отвезти на свадьбу своей подруги, для которой был выбран зал торжеств в том самом посёлке, куда приглашали меня на концерт.
   Конечно, я мог отвести дочку на свадьбу и тут же вернуться домой, но любопытство победило. Без пяти минут восемь я притормозил у знакомого дома.
   Знакомого?
   Часто в таких случаях используют сравнение «Как игрушка». Банально, но именно такое сравнение пришло мне на ум, когда я увидел этот дом.
   Всё блистало – от крыши, крытой новой черепицей, до светло-коричневой облицовки стен. Аккуратные оконные рамы и резные украшения входа и широкого балкона. Слева и справа от входа – огромные клумбы. Ворота были раскрыты, на асфальтированной парковке стояла большая чёрная «Пежо».
   Я поставил свою машину рядом.
   Резная дубовая дверь была открыта, и я вошёл в дом.
   Коридор, по которому я прошёл в салон, также преобразился. Пол не скрипел, свет от двух люстр заполнял пространство, а слева и справа от двери, ведущий в салон, стояли красивые напольные вазы с цветами.
   В центре салона к услугам гостей было два ряда стульев. Около открытого рояля Санчо беседовал с высоким, широкоплечим мужчиной, в костюме и при галстуке-бабочке. При моём появлении они смолкли, и уставились на меня с таким любопытством, что почувствовал себя словно «не в своей тарелке».
— Я получил приглашение… - начал я, но Санчо замахал руками, что не стоит объяснять, он и так видит.
— Садитесь, пожалуйста. Выбирайте любое место, – он указал мне на стулья посреди салона.
   Под пристальным взором двух пар глаз я уселся на центральный стул первого ряда. Обстановка начала казаться какой-то неестественной.
   Человек в костюме и галстуке занял место у рояля. Раскрыл ноты, стоявшие на пюпитре.
— Начинаем наш концерт, - громко объявил Санчо. – Лист, «Грёзы любви».
   Он уселся на крайний стул – через один от меня – и кивнул пианисту. Полилась музыка.
   Сказать, что я был поражён – это ничего не сказать. Нет, музыка была здесь не при чём. Это произведение Листа мне было хорошо знакомо, пианист исполнял её мастерски, но…
   Это концерт для меня? Только для меня?
   Во мне словно боролись два человека: один призывал проявить вежливость и дослушать «Грёзы любви» до конца, другой порывался вскочить с требованием объяснить происходящее. Победил первый.
   Но едва прозвучал последний аккорд, я вскочил.
— Что происходит? Почему вы начали, не дождавшись других зрителей?
— Потому, что других мы не ждём, - вскочил Санчо. – Концерт только для вас, в благодарность за то, что вы вдохнули новую жизнь в этот дом.
   Пианист со скучающим видом наблюдал за нами.
— Какую новую жизнь? Я всего лишь мастер по музыкальным инструментам, - сказал я всё более недоумевая. – Где хозяйка дома?
   Дворецкий пропустил мой вопрос мимо ушей.
— Аккорды сегодняшней музыки ставят точку в восстановлении этого дома, подобно тому, как исполнение вами когда-то «Болеро» означало возвращение рояля к жизни. Поэтому, убедительная просьба – будьте снисходительны, и оставайтесь здесь до окончания концерта.
   Он почтительно поклонился.
— Где Камилла? – повторил я вопрос.
— Я отвечу на этот вопрос после концерта.
   Внезапно он встал и покинул салон. Я глянул на пианиста.
— Мы с вами встречались однажды, - нашёлся он. – Вы приходили в консерваторию настраивать рояль «August F;rster».
   Тот рояль я помнил. Этого человека – нет. Поэтому лишь неопределённо кивнул в знак согласия.
   Вернулся дворецкий с небольшим подносом, на котором стоял большой бокал с шампанским. Подошёл ко мне, и почтительно склонился, предлагая угощение.
   Шампанского хватило на Итальянский концерт Баха и Сонату для фортепьяно Прокофьева, после чего дворецкий опять исчез, чтобы вернуться через минуту с новым бокалом. Я заколебался. А вдруг шампанское отравлено? Или в него подсыпали снотворное? Им что-то от меня нужно было, но я не понимал – что именно?
— Мне достаточно одного бокала. Я за рулём, — подходящее объяснение родилось в секунду.
— Как знаете, - он поставил поднос с бокалом на соседний стул. – Отвечая на ваш вопрос, я должен пояснить, что Камилла – это не ...
   Он тяжело вздохнул.
— Когда-то очень давно, ещё в конце девятнадцатого века один состоятельный человек, фабрикант, построил к свадьбе дочери этот дом. Её звали Камиллой, и она очень любила музыку. Поэтому вместе с домом он сделал ей второй подарок – этот самый рояль, который вы имели честь ремонтировать. Но… Ей не повезло в любви. Муж её, кавалерийский офицер, не просто был далёк от музыки, он не переносил её на дух. И тогда… Вы должны понимать, иная эпоха, иные обычаи. Она пошла к знахарке, то есть к местной колдунье, чтобы та изготовила зелье, от употребления которого он воспылает любовью к музыке. В прошлом и не такое бывало...
   Она подлила ему это зелье в вино, и…
   Повторяю, она любила его. Очень любила. Но…
   Врачи сумели спасти жизнь этого кавалерийского выскочки. Но он, полагая, что она специально хотела угробить его…
   Позвольте опустить ужасные подробности.
   Он сумел избежать каторги.
   Дом переходил из рук в руки. От Камиллы – к её двоюродному брату, потом – к его племяннику, и так далее. И, что особо удивительно, дом ветшал, несмотря на все ухищрения хозяев. И всё потому, что дом и этот рояль были связаны незримой нитью. У них общая судьба. Можете считать это магией. Последние десятилетия дом стоял без жильцов.
— Но… - начал было я, но Санчо прервал меня.
— Никаких вопросов. Это невозможно объяснить. Вы должны либо поверить, либо счесть это выдумкой неостроумного человека.
   Я оказался перед выбором, смысла и содержания которого не понимал. Дом и рояль связаны друг с другом. Да, я ни разу не видел ни одного строителя или садовника, все изменения происходили как бы само собой. Значит, поверить?
— У меня, то есть у нас, есть к вам просьба, — продолжил Санчо. — Собственно, ради этого мы и пригласили вас. Камилла по-прежнему находится меж двух миров. Чтобы она могла окончательно уйти в мир теней, вы должны исполнить на этом рояле…
   Он сделал знак пианисту, и тот достал из папки лист с нотами, написанный от руки, и передал мне.
   Не могу сказать, что превосходно владею техникой восприятия музыки «с листа». Но как будет звучать написанное, представить могу. К тому, что я увидел на этом листе, лучше всего подошло бы название «Кантата для ржавых труб».
— Здесь есть профессиональный пианист, — сказал я, пытаясь возвратить лист. – Пусть он и сыграет. Мне такое не по силам.
— Неужели я должен объяснять вам, что звучание произведения зависит от исполнителя, — льстиво сказал Санчо. – Камилла просила, чтобы это произведение исполнили именно вы.
— Камилла?
   Считать – как прежде – что она относилась ко мне с презрением, я уже не мог. История несчастной любви подействовала на меня, но то, в какой форме ко мне обращались за помощью…
   За помощью?
   То, что они просят, называется помощью? Если всё обстоит так, как они говорят, то они просят, чтобы я отправил Камиллу в мир теней?
Мир теней существует?
— Если вы сомневаетесь в том, что это действительно её просьба, останьтесь здесь до полуночи. И тогда вы сможете узнать всё, как говорится «из первых рук».
   Остаться до полуночи? Чтобы поговорить с призраком?
— Если я откажусь? – спросил я после паузы.
— Тогда вскоре всё обратится в прах.
— Сыграйте, - обратился ко мне пианист мягким, вкрадчивым голосом. – В любом произведении, в любой истории должна быть поставлена точка. Иначе… Вы же хорошо знаете музыку. Уберите из любого произведения финальные аккорды – и гармония будет нарушена.
   Я снова посмотрел на ноты. Линии, значки — всё было на месте, и в то же время… не укладывалось в привычное. Как будто кто-то писал не для исполнения, а для чего-то другого.
   Я поднял глаза.
— Если я сыграю… — начал я, и сам не узнал свой голос. — Это точно… необходимо?
   Санчо не ответил сразу. Только чуть склонил голову.
— Иногда, — сказал он тихо, — единственное, что мы можем сделать для тех, кого жалеем — это отпустить.
   Я сел за рояль.
   Клавиши были тёплыми. Не так, как обычно — не от рук. Тепло шло изнутри, из самого дерева, из глубины, где прятался звук.
   Я положил лист на пюпитр.
   Первую ноту я взял почти наугад.
   Звук был… неправильный.
   Не фальшивый — нет. Скорее, слишком чистый. Он не растворился в воздухе, как обычно, а остался — повис где-то между мной и роялем.
   Я продолжил.
   Музыка не складывалась в привычную мелодию. Она шла рывками, как будто кто-то пытался вспомнить забытое. Пальцы спотыкались, но не потому, что партия была сложной — а потому что я всё время ощущал: это играю не только я.
   На третьей или четвёртой фразе мне показалось, что в комнате стало холоднее и появился тот самый запах, который я почувствовал, когда впервые оказался в этом доме. Старое дерево, пыль, затхлость — как в домах, где никто не живёт.
   Музыка вдруг изменилась.
   Те же ноты — но теперь они начали складываться в нечто цельное. Почти красивое. Почти…
   Я сыграл ещё несколько тактов — и понял, что больше не могу остановиться. Если остановлюсь — всё останется так, как есть.
   Последний аккорд прозвучал мягко. Слишком мягко для такого инструмента.
Я доиграл и закрыл глаза.
   И тут же почувствовал, как кто-то стоит рядом.
Не дышит. Не двигается. Ждёт.
   Я открыл глаза.
   В комнате было тепло и тихо.
   Медленно повернул голову.
Никого.
   Санчо стоял у стула, на котором был поднос и пустой бокал. Пианист — у рояля, но в стороне.
— Всё? — спросил я.
   Санчо кивнул.
Я встал.
   Рояль выглядел… иначе. Нет, не новее. Скорее — спокойнее. Как будто его больше ничто не держало.
— Она… — начал я.
— Да, — сказал Санчо. — Теперь — да.
   Я хотел спросить ещё что-то, но вдруг понял, что не хочу знать ответ.
   Просто встал и направился к выходу.
Никто меня не остановил.
   Уже у двери я обернулся.
   На мгновение мне показалось, что у рояля кто-то сидит.
   Тонкая фигура в длинном светлом платье.
Я зажмурился, словно пытаясь избавиться от наваждения. Когда через секунду я снова открыл глаза — там никого не было.
   Я вышел на улицу.
   Дом стоял тихий, освещённый мягким светом луны. В это мгновение он казался единственным домом не только в этом посёлке, но и мире.
   На душе стало спокойно и ясно:
   И я понял, что никогда больше не попаду в этот дом, потому что он более во мне не нуждался.