Между

— У вас осталось не так много времени, — заключил врач передо мной.

Слова будто прошли сквозь меня и не задержались. Внутри всё похолодело, и я боялся переспросить. Хотя и не понимал смысла произнесённых слов.

— Что? — мужество на секунду вернулось ко мне, и я вложил оставшиеся силы в эти слова.

— Мирослав Никитич? — уточнил врач.

— Нет. Я Ладожский Василий Андреевич.

— Прошу прощения. Перепутал ваши карточки. Тогда у вас всё хорошо. Мы ваш медосмотр закрываем и ждём вас через год.

Врач говорил всё просто. Без запинки и задоринки. Так же, как говорил это сотню раз до этого дня. Но внутри у меня всё было совсем иначе. И хотя эта временная скорая смерть оказалась дурацкой путаницей, внутри меня что-то поменялось.

Я не помню, как вышел из поликлиники и как сел в машину. Не помню, как проехал, наверное, несколько кругов по городу, судя по заканчивающемуся бензину. Удивительно, как я не попал в аварию или во что похуже.

Обнаружил себя я только тогда, когда оказался уже на какой-то окраине города. Вокруг — леса и поля, и единственная протоптанная тропинка, уходящая вглубь. Сам не понимая, что делаю, я сразу поплёлся по ней.

Смотрел по сторонам. Наблюдал за деревьями, за их листьями, которые после недавно закончившейся весны вновь были молодыми и свежими. Наблюдал за облаками, стремившимися куда-то вдаль. Наблюдал за насекомыми, которые не задумывались ни о чём выше собственного роста.

Тропинка петляла, проходила через небольшие деревеньки. Но людей я не видел. Или не заметил, что видел. Ноги просто вели куда-то, словно хотели мне что-то сказать.

Вышел я к какому-то кладбищу. Старому и заброшенному. Всего пара могил выглядели достаточно ухоженными, остальные уже разваливались и полностью покрывались кустарниками и плющом. Некоторые надгробия и вовсе рассыпались, оставив после себя лишь куски камня, в которых уже невозможно было различить ни имени, ни даты.

Присел на скамейку с потрескавшейся краской.

Чуть поодаль, у подножия холма, текла небольшая речушка. Она будто отделяла кладбище от всего остального мира. Почему-то вспомнилась река, через которую перевозят мёртвых. Я даже не сразу смог вспомнить её название.

Посмотрел на могилы. У кого-то кресты, у кого-то могильные камни. На склепы тут явно ни у кого не было денег.

Интересно, а правда ли там что-то есть? Может, в такой ситуации стоит начать молиться? Или хотя бы покаяться в грехах? А если они были правы... и там действительно кто-то есть?

А земля... Она какая? Я лёг.

По телу пробежало странное ощущение, и я тут же подскочил, не желая задерживаться. Жёстко. Холодно. Внутри аж дрожь берёт. Хорошо, что мертвецы уже ничего не чувствуют. Лежат сами холодные и бездыханные. И ложатся в этот холод и пустоту.

Но что же там после? А вдруг перерождение? Или мы станем частичками звёздной пыли? А что мне даст этот ответ? Стану ли я спокойнее, если узнаю?

А каково это — умирать? Не мучения до, а именно смерть. Быть может, это облегчение? Или такая невыносимая боль, что сразу отключаешься?

Я бродил по кладбищу, очищая уцелевшие камни от лозы плюща, и читал имена и годы жизни. «ХХ Михаил Сергеич 1913–19ХХ». «Громова Александра ХХ 1980–20ХХ».

Многое было стёрто временем. Я представлял их жизнь. Думал, что где-то живут их дети и внуки. Помнят ли они о них? Почему не приезжают навестить? А чувствуешь ли ты там, что о твоей могиле заботятся? Имеет ли это хоть какой-то смысл?

Жара разморила меня ещё больше. Я спустился с холма к реке. Снял ботинки и сначала помочил ноги. Вода была ещё холодной, но в жаркий день после таких новостей хотелось встряхнуться.

Я извинился перед духами, если они переправляются по этой реке, и вошёл в неё. Течение оказалось сильным, поэтому я не сопротивлялся и просто лёг на спину. Оно потащило меня куда-то вперёд.

Я смотрел на проплывающие облака и видел в них отражение себя. Это похоже на моего пёсика в детстве. Это похоже на цветы, которые я сорвал с соседской клумбы и получил за это по попе.

А это... Это похоже на фигуру моей первой девушки. Она любила сворачиваться калачиком, когда очень уставала, а я обнимал её. А потом... Следующее облако. Оно могло быть похоже на нашего ребёнка. Нерождённого.

Почему мы тогда расстались? Сказали друг другу, что просто не сошлись характерами. А на деле? На деле я ненавидел, что она оставляет волосы в сливе и поёт рано утром. А она... Наверное, ненавидела мою ворчливость и вечные пропажи на работе. Неужели это было сильнее нас? Неужели мы не могли пройти через это?

Неожиданно что-то зацепилось за мою ногу и потащило вниз. Я почувствовал панику. Не успел задержать дыхание и наглотался воды. Внизу было очень холодно. И страшно. И пусто. Словно ничего не имело значения.

Я дёргался. Стремился вверх. Хотел сделать ещё один вдох. И ещё. И ещё. Ногу словно парализовало. Я пытался в темноте нащупать свою ловушку. Ничего. Ничего. Ничего там не было. Я собрал все оставшиеся силы в груди и размашисто гребнул руками. Оттолкнулся второй, не онемевшей ногой. Ещё. И ещё.

Воздух. Я еле выплыл. Холод бил по горячему телу. По коже бежали мурашки, а сердце колотилось так сильно, будто впервые за день вспомнило, что оно живое. Горло и нос жгло от наглотанной воды. Где-то совсем рядом стрекотали кузнечики. Пахло мокрой травой, тёплой землёй и рекой.

Я впервые за день вновь почувствовал себя. Почувствовал, как бешено колотится сердце, как дрожат руки, как сводит ногу, как хочется вдохнуть ещё раз. И ещё. И ещё. Почувствовал голод. Самый обычный, человеческий голод. Просто почувствовал, что я есть. Что я тут. И я существую.

Так вот в чём дело...

July 13.26