Вне Системы. Код кочевника - Париж. Франция

    После стерильного токийского концлагеря с его подогретыми до температуры человеческого тела унитазами, неоновой синевой и вежливым молчанием на тридцать градусов вглубь чужого позвоночника, организму требуется сильный, даже грубый заземляющий стимул. Что-то, что пахнет не перегретым кремнием, безвкусным пивом и канифолью, а, скажем, мокрой псиной, дешевым табаком, лежалым сыром и застарелым, глубоким неуважением к чужому труду. Физика человеческой психики — штука довольно топорная, лишенная изящества. Если тебя слишком долго полировали лазером в робот-кафе, тебе до безумия хочется, чтобы тебя просто обругал живой, немытый водитель автобуса. Нормальная такая, здоровая потребность. Экзистенциальный маятник, качнувшийся в противоположную от хайтека сторону.
    Прошло полгода. Мой личный внутренний код за это время оброс такими сложными, жирными слоями лени и пофигизма, что никакие утренние синки Эдуарда уже не могли пробить эту ментальную броню. Бауманская, конечно, никуда не делась — она стояла на своем кирпичном фундаменте, по-прежнему источая в подмосковное небо запах подгоревших сырников, сырого тонера и невыплаченных премий. Но я там отсутствовал. Физически, ментально, духовно.
    Это был отпуск. Настоящий, законный, выгрызенный у Тамары Ивановны вместе с клочьями ее бухгалтерской души и тремя заявлениями, написанными синей ручкой строго по ГОСТу. Никаких ноутбуков в рюкзаке. Никаких корпоративных VPN-шлюзов. Полная, абсолютная ампутация от «Пром Проджекта». Я даже Jira снес с телефона. Удалил к чертовой матери, прямо в аэропорту, глядя, как серый дождевой фронт затягивает взлетную полосу. Ощущение было такое, словно с грудной клетки сняли чугунную плиту, на которой Иван Васильевич три года подряд резал свою докторскую колбасу.
    Я поехал к Сереге. Серега — это отдельная, глубокая девиация в экосистеме моих знакомств. Он не был айтишником. Какое счастье, Господи. Никакого питона, никаких Docker-контейнеров, никаких разговоров про гибкие методологии разработки и, прости меня первородный сингулярный грех, Скрам-мастерства. Серега окончил наш Бауманский по какой-то совершенно дикой, вымирающей, почти мифической специальности вроде «Проектирование тяжелых гидравлических прессов для цветной металлургии». Настоящий инженер. Человек, который знает, сколько весит кубический метр стали и почему она гнется, если на нее очень сильно нажать.
    Три года назад Серега совершил самый странный, необъяснимый кульбит в своей технической биографии — он женился на француженке по имени Хлоя. Она приехала в Москву изучать «социальные парадоксы позднего советского конструктивизма» — я до сих пор подозреваю, что это просто красивое, академическое название для созерцания серых хрущевок в районе Гольяново под дешевый портвейн, — а уехала с Серегой и его чертежами гидравлических насосов высокого давления. Теперь они жили в Париже. В десятом округе. Недалеко от канала Сен-Мартен. В месте, где, как выразился Серега по телефону, «интеллигенция пьет биодинамическое вино со вкусом мокрого картона прямо на кучах мусора, оставленных предыдущей демонстрацией».
   
    Париж встретил меня мелким, пакостным, глубоко интеллигентным дождем. Специфические такие осадки. Они не падают сверху, как приличный, тяжелый московский ливень, смывающий асфальт вместе с разметкой. Они просто висят в воздухе серой, липкой взвесью. Как туман из пульверизатора в парикмахерской «Элегия» на Бауманской, где стригут пенсионеров за триста рублей. Ты вроде идешь, а вроде и растворяешься в этой сырости.
    Вокзал Гар-ду-Нор пах сырыми круассанами, мочой, дешевым одеколоном и застарелой, хорошо пропеченной левой идеей. На перроне стояла тишина, но какая-то... зловещая. Не токийская стерильная тишина, похожая на операционную. Это было затишье перед хорошей, качественной французской дракой. Электронное табло над путями мелко мерцало, выдавая длинный список пригородных рейсов, напротив каждого из которых горело короткое, гордое, как королевский манифест, слово: Supprim;. Отменено.
    Серега нашелся у табачного киоска. Он изменился. Наш суровый бауманский гидравлик, который в Москве ходил исключительно в промасленной штормовке и растянутых на коленях джинсах, теперь обзавелся длинным шарфом цвета вялой, перезимовавшей брусники. Шарф был обмотан вокруг его шеи три раза. И небрежно закинут за спину. Так, знаете, с легким парижским драматизмом, будто он только что сошел со страниц романа Сартра. На лице Сереги читалась глубокая, вековая усталость человека, который познал истинный смысл слова «la gr;ve». Забастовка.
    — Здорово, Антоха, — Серега вяло протянул мне руку.
    Ладонь у него была по-прежнему жесткая, инженерная, со следами старых мозолей от гаечных ключей, но сам жест был какой-то... расслабленный. Будто он эту руку не протянул, а уронил в мою сторону под действием силы тяжести.
    — Приехал все-таки. Ну, пошли. Если, конечно, RER сегодня ходит. Хотя, судя по тому, что на путях сидят три человека в оранжевых жилетах и пьют яблочный сидр из керамической кружки — вряд ли. Сегодня не наш день.
    — А что случилось-то? — я подхватил свой чемодан, колесики которого сразу же застряли в какой-то древней вокзальной выбоине. — Опять пенсионная реформа? Опять Макрон что-то подписал не то?
    Серега посмотрел на меня с такой глубокой, искренней жалостью, с какой продвинутый тимлид смотрит на джуна, который пытается удалить базу данных через команду DROP DATABASE в пятницу вечером перед самым релизом.
    — Антоша, — вздохнул он, бережно поправляя свой брусничный шарф. — Какая реформа? Ты отстал от жизни. Сегодня вторник. Во вторник у нас традиционно бастуют машинисты пригородных поездов ветки B. Из солидарности с мусорщиками Марселя.
    — А мусорщики Марселя почему бастуют?
    — Они недовольны тем, что мэрия Марселя урезала субсидии на покупку защитного крема от солнца для работы в летний период. Это же очевидно. Вся Франция стоит. Это базовое гражданское право, Антоха. Нельзя просто так взять и поехать на работу, если в Марселе у какого-то работяги обгорели уши. Это называется солидарность.
    — И как мы доберемся до дома? — я огляделся.
    Площадь перед вокзалом напоминала декорации к фильму про эвакуацию. Красные городские автобусы стояли в один длинный, монолитный ряд, уткнувшись бамперами в задницы друг друга. Водители сидели на подножках, курили самокрутки, пахнущие горелой травой, и весело обсуждали результаты вчерашнего матча «ПСЖ». Нас, пассажиров с чемоданами, они просто не замечали. Мы для них были как... пейзаж. Незначительный элемент городской фауны, не заслуживающий внимания свободного пролетария.
    — Пешком, Антоха, — философски заметил Серега, закидывая конец шарфа еще дальше за спину. — Тут всего километра четыре. Для гидравлических систем полезно. Разгоняет жидкость в сосудах. Пошли. Хлоя уже сделала тарт татен. Если, конечно, у нее в духовке газ не отключили. А то у нас газовики сегодня тоже... выражают протест против климатических изменений в районе Бордо. Борются за экологию путем перекрытия задвижки.
   
    Квартира Сереги и Хлои была классическим парижским «шармом». В переводе с языка французских риелторов на язык здравого бауманского смысла это означало следующее: шестой этаж без лифта по винтовой деревянной лестнице, которая скрипела на все лады, как старый паркет в кабинете Ивана Васильевича после визита аудиторов, и общая площадь около двадцати двух квадратных метров. Наклонный потолок. Мансарда. Окно — круглое, как иллюминатор на подводной лодке проекта «Щука». Из него открывался великолепный, если верить Хлое, вид на серые шиферные крыши и три вентиляционные трубы, которые периодически кашляли черным дымом.
    Хлоя встретила нас на пороге. Она была тонкой, бледной, с копной растрепанных темных волос и огромными кухонными рукавицами-прихватками на руках. Во рту у нее дымилась тонкая сигарета. Прямо над пирогом. Картина, достойная раннего Годара.
    — О, Антуан! — воскликнула она, обдавая меня сложным ароматом духов Chanel, дешевого табака Gitanes и печеных яблок. — C'est charmant! Серж так много говорил о тебе. Ты настоящий русский программист? Ты умеешь ломать выборы в Америке и красть чужие биткоины?
    — Я пишу логистические модули для автоматизации портов, — скромно заметил я, пытаясь протиснуться со своим чемоданом мимо вешалки, на которой висело примерно сорок разных шарфов всех оттенков серого и бордового.
    — О, это так скучно! — искренне обрадовалась Хлоя, выпуская струю дыма прямо в круглый иллюминатор. — Настоящий капиталистический утилитаризм. Но ничего, Париж тебя вылечит. Здесь мы не любим утилитаризм. Здесь мы любим... свободу. Серж, дорогой, газ все-таки отключили. Конфедерация труда решила, что три часа дня — самое время для точечного блэкаута. Наш тарт татен остался полусырым. Придется есть его так. Как тартар. Из яблок. Это очень по-французски, Антуан. Немного сопротивления в каждом кусочке.
    Мы сели за крошечный круглый стол, который качался при каждом вздохе. Под одну из ножек Серега заботливо подложил сложенную вчетверо распечатку чертежа поршневого гидроцилиндра высокого давления. Старая бауманская школа. Она и в Париже работает, когда нужно победить кривые французские полы.
    Знаете, первые три дня в Париже я пытался бороться. Это был автоматический, рефлекторный тик, выработанный годами сидения в «Пром Проджекте». Мой мозг, этот деформированный Jira-трекером орган, требовал структуры. Он хотел расписания. Логики. Если на сайте написано, что музей Орсе открывается в девять утра, значит, в девять ноль-ноль смотритель в синем пиджаке должен повернуть ключ в замке. Логично? Логично.
    Ни фига.
   
    В среду утром мы подошли к Орсе. Перед входом стояла огромная, унылая толпа туристов, напоминающая очередь за дефицитным импортным мебельным гарнитуром в советские времена. На огромных чугунных воротах висел скромный лист бумаги формата А4, написанный от руки летящим, изящным почерком. С виньетками. Чернилами.
    «В связи с общенациональным днем размышлений о судьбах пролетариата, персонал музея принял единогласное решение реализовать свое конституционное право на забастовку. Мы глубоко любим искусство Импрессионистов, но свободу мы любим больше. Приходите в пятницу. Возможно. Если погода будет хорошей и профсоюз согласует новые тарифы на чистку рамок».
    — Каковы мерзавцы, а? — я аж задохнулся от возмущения, поворачиваясь к Сереге. — Люди билеты покупали. За полгода. Через интернет. Из Америки летели. Из Японии вон... стоят два человека, судоку разгадывают со скорбными лицами, я их еще по Синдзюку помню. А эти «размышляют о судьбах пролетариата»! Да Иван Васильевич за такой срыв дедлайна их бы всех... в Воркуту отправил пешком! Вместе с их рамками! Без выходного пособия!
    Серега даже не повернул головы в мою сторону. Он сидел на гранитном парапете набережной Сены, свесив ноги над мутной водой, и неторопливо ковырял ногтем какую-то трещину в камне.
    — Антоха, расслабься, — лениво процедил он через свой брусничный шарф. — Ты все еще мыслишь категориями спринтов. Твой Эдуард тебе всю голову заговнял своим тайм-менеджментом и фасилитацией. Здесь это не работает. Понимаешь, в чем штука... Французы изобрели удивительную вещь. Они поняли, что работа — это не цель жизни. И даже не средство. Это такое... досадное, мелкое недоразумение между утренним круассаном и вечерним бокалом бордо. Способ занять время, пока ты слишком молод и у тебя нет денег на собственную винодельню.
    — А как же экономика? — я почти крикнул, распугивая жирных парижских голубей, которые копались в обертке от фастфуда. — Как же ВВП? Интеграция логистических ядер? Порт Кавасаки вон... контейнеры топит, если поля в JSON-пакете не в том порядке расположены! Мир рухнет, Серега!
    — А плевать они хотели на твой порт, — Серега достал из кармана штормовки маленькую металлическую фляжку, отвинтил крышку и сделал глоток. Пахло яблочным бренди. Кальвадос. Хороший, судя по запаху. — Экономика — это выдумка англосаксов, чтобы заставить людей страдать сорок часов в неделю. Смотри на них.
    Он показал пальцем на противоположный берег Сены. Там, прямо на каменных ступенях, у самой воды, сидели десятка два парней в одинаковых ярко-зеленых комбинезонах. Мусорщики. Те самые, из-за забастовки которых половина Десятого округа сейчас была завалена пластиковыми пакетами, коробками от пиццы и тухлыми овощами. Они не выглядели виноватыми перед лицом города. Наоборот. У них на парапете стоял огромный портативный магнитофон, из которого неслась какая-то веселая, качающая французская рэп-франшиза. Они пили розовое вино из дешевых пластиковых стаканчиков. И смеялись. Громко, со вкусом, запрокидывая головы. Как люди, которые только что выиграли в лотерею миллион евро. Хотя на самом деле они просто выбили себе право работать на тридцать минут меньше по пятницам и бесплатный талон на сыр в заводской столовой.
   
    Ближе к вечеру к нашей компании в кафе присоединился Жан-Люк. Жан-Люк был коллегой Сереги по его новой, загадочной работе — они вместе числились инженерами-консультантами в какой-то полугосударственной конторе, которая должна была разработать план модернизации шлюзов на реке Марна. Должна была. Ключевое слово. За последние три месяца, как признался мне Серега по секрету, они не нарисовали ни одной линии в AutoCAD. Ни одной.
    Жан-Люк был классическим левым интеллектуалом французского разлива. У него были тонкие, как усики у креветки, усы, вельветовый пиджак с протертыми локтями — Эдуард со своей фетровой заплаткой просто сдох бы от зависти и организационного бессилия — и удивительная способность произносить абсолютные банальности с достоинством человека, который только что открыл четвертое измерение.
    Мы сидели в маленьком кафе «У Луи» на углу нашей улицы. Кафе было темным, прокуренным вопреки всем законам Евросоюза и пахло кислым вином. Луи, толстый корсиканец с усами как у сома, выставил на стол тарелку с улитками в чесночном масле и бутылку самого дешевого красного. Выставил с таким видом, будто сделал нам огромное одолжение. Пересчитал вилки.
    — О, Антуан! — Жан-Люк картинно всплеснул тонкими руками, когда узнал, что я прилетел из Москвы. — Россия! Страна великой революции, которую вы так глупо, так по-детски променяли на американский капитализм, айфоны и эти... как их... бургеры из «Вкусно и точка». Расскажи мне, как у вас обстоят дела с правами трудящихся в вашем «Пром Проджекте»? Сколько дней в году ваш профсоюз блокирует офис?
    Я чуть улиткой не подавился. Масло капнуло на джинсы.
    — В каком смысле — блокирует? — переспросил я, выковыривая зубочисткой из ракушки склизкое зеленое тельце. — Мы не блокируем офис. У нас если ты не выйдешь на работу без справки от врача, тебя уволят по статье. Через пятнадцать минут. А Тамара Ивановна еще и премию за прошлый квартал аннулирует. С формулировкой «за деструктивное поведение, повлекшее кассовый разрыв». У нас профсоюзов нет. У нас есть чат в Телеграме, где мы тихо ненавидим Эдуарда.
    Жан-Люк замер. Его бокал с вином остановился в одном сантиметре от его тонких, бледных губ. В глазах француза отразился такой первобытный, космический, ветхозаветный ужас, словно я ему только что рассказал про ритуальное людоедство в подвалах Бауманского завода под прикрытием Ивана Васильевича.
    — Но... но как же ваше человеческое достоинство? — тихо, почти шепотом спросил он, и его усики мелко задрожали. — Как же право на протест? Если ваш... этот... генеральный директор, Иван, заставляет вас отвечать на рабочие письма после шести вечера? Что вы делаете? Вы же должны сжечь его машину! Ну, или хотя бы перекрыть вход в бухгалтерию кучами навоза!
    — Что делаем? — я хмыкнул, отпивая кислое бордо. — Открываем ноутбук и пишем код. Находясь в постели. Под пледом. Потому что если у Ивана Васильевича сервер упал, у всей компании начинается коллективный инфаркт. А Эдуард, наш Скрам-мастер, начинает писать в рабочий чат каждые сорок секунд сообщения с кучей смайликов: «Коллеги, мы теряем синергию, дедлайн близко, давайте поднажмем, мы же команда». И мы поднажимаем. До трех ночи.
    Жан-Люк медленно, с расстановкой опустил бокал на стол. Посмотрел на Серегу. Серега молча кивнул, подтверждая мои слова и делая глубокий глоток кальвадоса из своей фляжки под столом. Луи у барной стойки неодобрительно посмотрел на фляжку, но ничего не сказал. Слишком лениво было начинать международный скандал.
    — C'est de la barbarie, — выдохнул француз, искренне крестясь под своим вельветовым пиджаком. — Это варварство. Рабство. Чистое, дистиллированное азиатское рабство под маской высоких технологий. Вы понимаете, Антуан, что право не отвечать на рабочие письма после восемнадцати ноль-ноль — это завоевание поколений? Мой дед стоял на баррикадах в мае шестьдесят восьмого года, кидал булыжники в полицию ради того, чтобы начальник не смел звонить мне во время ужина! Если мне придет уведомление от Slack после шести вечера, я не просто его проигнорирую. Это слишком мелко. Я подам в суд на компанию за психологическое насилие, нарушение трудового кодекса и покушение на мою личную, суверенную автономию! И суд выиграю! Компания выплатит мне компенсацию, на которую я смогу месяц пить вино в Биаррице!
    Я смотрел на его разгоряченное лицо и думал о Вике из HR. О ее бесконечных тестах на «психологическую совместимость в коллективе». О том, как она заставляла нас рисовать плакаты про «миссию компании» на выходных, обещая за это бесплатную пиццу с ананасами. Представил, что было бы, если бы я сказал Вике про «покушение на мою личную автономию». Да она бы меня просто признала «токсичным элементом» и списала в утиль через два дня, предварительно заставив пройти трехчасовой вебинар про «управление гневом».
   
    В четверг революция пришла прямо к нам под окна. Буквально. Около двух часов дня узкая набережная канала Сен-Мартен заполнилась людьми. Это была не токио-масса сарарименов, идущих синхронными рядами под свист дежурного по станции. Нет. Это был карнавал. Праздник абсолютного, узаконенного непослушания.
    Шли студенты с красными флагами, преподаватели пригородных лицеев, железнодорожники, медсестры из государственных клиник и какие-то совсем непонятные личности в масках Гая Фокса и с колонками на колесиках. Они несли огромные надувные фигуры толстых капиталистов в цилиндрах, которые были демонстративно проткнуты бутафорскими пластиковыми вилами. Вокруг грохотали барабаны. В воздух с шипением летели петарды, взрываясь над головами с оглушительным треском: бабах! бабах! Сизый, едкий дым от фаеров заволакивал круглое окно нашей мансарды, превращая Париж в декорации к фильму про зомби-апокалипсис. Только зомби были веселыми, слегка пьяными, модно одетыми и пахли хорошим парфюмом от Dior.
    Хлоя выскочила на балкон — крошечный, опасный железный выступ, где помещался только один ее левый тапок и горшок с увядшей геранью — и начала яростно махать руками демонстрантам, что-то крича на парижском арго.
    — Серж! Антуан! Идите сюда скорее! — кричала она, роняя сигаретный пепел на прохожих. — Смотрите, это же идет профсоюз работников муниципальных библиотек и независимых театров! Они требуют национализации всех частных галерей, отмены налогов на крафт и бесплатного абсента для художников-абстракционистов! Это так поэтично! Пошли вниз, мы должны выразить им нашу пролетарскую солидарность!
    Серега тяжело вздохнул, отложил в сторону штангенциркуль, которым он зачем-то измерял диаметр кофейной чашки, снял со стула свой брусничный шарф и начал медленно, привычным движением наматывать его на шею. Три оборота. Хвостик назад.
    — Придется идти, Антоха, — сказал он мне, глядя в зеркало. — Иначе Хлоя со мной разговаривать неделю не будет. Объявит мне домашнюю забастовку. Скажет, что я «тоталитарный совок», «жертва технократического мышления» и тайный агент транснациональных корпораций. Там внизу, кстати, на углу неплохие сосиски на гриле продают прямо с колес. Демонстранты всегда хорошо питаются, у них это... важная часть протестной культуры. На голодный желудок революцию не делают, это тебе не Бауманская.
    Мы вышли на улицу. Воздух снаружи был плотным, горячим, пропитанным запахом пороховой гари, дешевого пива и жареных каштанов. Толпа подхватила нас мгновенно, как бурный поток Яузы во время весеннего половодья. Я оказался зажат между пожилой мадам в дорогой шубе из искусственного меха, которая яростно, до красноты в щеках дула в пластиковый детский свисток, и молодым парнем с дредами, который тащил на плече огромный фанерный плакат: «Работа — это узаконенное убийство свободного времени».
    Плакат мне особенно понравился. Стильный такой плакат. Я прямо представил его над главным входом в наш «Пром Проджект». Вместо вывески бывшего ткацкого завода. Навечно. Чтобы Иван Васильевич каждое утро, выходя из своего мерседеса, видел эти золотые слова и думал о вечном.
    И вот тут, в самом центре этого безумного, шумящего, взрывающегося петардами Парижа, меня наконец-то догнала та самая философская «находка». Та мысль, ради которой, наверное, и стоило терпеть шесть этажей без лифта, скрипящую лестницу и полусырой яблочный пирог Хлои.
    Понимаете, во всех предыдущих городах, где я побывал за этот безумный год — в Тбилиси, Лиссабоне, Берлине, Буэнос-Айресе и уж тем более в Токио — я видел людей, которые отчаянно пытались либо встроиться в систему, либо перехитрить ее. Они мерились эффективностью, KPI, количеством закрытых задач в Jira, объемом крипты на кошельках и сложностью своих ментальных практик. Даже на Бали Стас со своими «вибрациями вселенной» и «ресурсным состоянием» на самом деле просто пытался подороже продать свой несчастный, никому не нужный курс по блокчейн-аналитике. Все они, от Андана до Вадима, были рабами одной и той же глобальной идеи: ты должен быть полезен. Ты должен производить продукт. Ты должен крутить это чертово колесо капитализма, пока у тебя не отвалятся ноги, как у того несчастного синего кита-антистресса в кулаке нашего Эдуарда.
    А французы... Французы первыми в мире поняли, что система — это просто инструмент, созданный для обслуживания человеческой лени и комфорта. Не наоборот. Они возвели неэффективность в ранг национальной идеи и религии. Они сделали забастовку главным культурным феноменом, защищенным государством.
    В Токио код был жестоким ритуалом, требующим человеческих жертвоприношений дедушке Танаке ради портовой гармонии. На Бауманской код был способом физического выживания компании в условиях суровой российской реальности. А в Париже... в Париже код просто подождет. До пятницы. А лучше до следующего понедельника. Потому что сегодня вторник, день солидарности с мусорщиками Марселя, и если ты сейчас откроешь свой ноутбук и начнешь что-то деплоить, ты предашь память сотен поколений свободных французов, которые умирали на баррикадах за право ничего не делать после шести вечера.
    Это была не лень в нашем, бауманском понимании — когда ты просто лежишь на диване, укрывшись пледом до самого подбородка, смотришь тупые видосы на ютубе и тебе внутри дико стыдно за упущенное время. Нет. Это была гордая, агрессивная, защищенная конституцией суверенность человеческой личности. Право быть абсолютно бесполезным для общества. Право просто сидеть на бетонном берегу Сены, пить дешевое розовое вино из пластикового стакана и смотреть, как мимо тебя медленно проплывает баржа с контейнерами, которые, возможно, никогда не будут разгружены в порту. И это было прекрасно. Это была высшая точка гуманизма, до которой Эдуарду с его скрам-досками расти еще примерно триста световых лет.
   
    В пятницу вечером мы снова сидели в мансарде. Революция по расписанию закончилась ровно в семнадцать ноль-ноль. Улицы были на удивление чистыми — мусорщики Марселя, видимо, получили свой крем от загара, и парижские дворники вышли на работу, чтобы убрать следы народного гнева. Неон над каналом Сен-Мартен горел мягким, уютным, желтым светом. Тихо. Спокойно. Как в деревне под Муромом.
    Мой телефон, лежащий на подоконнике рядом с пустой бутылкой из-под бордо, вдруг мелко, судорожно задрожал. Вибрация по старому дереву: бззз... бззз... бззз. На экране загорелся международный номер. Не Zoom. Прямой звонок. Из Москвы. Из самой гущи бауманских событий.
    Я посмотрел на экран. Иван Васильевич. Лично. В десять часов вечера по парижскому времени.
    Серега посмотрел на телефон. Хлоя, курившая у открытого иллюминатора, посмотрела на телефон. Жан-Люк, который зашел к нам на огонек допить остатки кальвадоса и обсудить судьбы европейского синдикализма, замер с бокалом в руке. На его лице снова появилось это выражение глубокого, цивилизационного, почти религиозного осуждения.
    — Не смей, Антуан, — тихо, но твердо сказал Жан-Люк, и его усики грозно выпрямились. — Если ты сейчас поднимешь трубку, ты разрушишь хрупкий баланс сил. Ты покажешь капиталисту, что его звонок имеет значение в твое личное, суверенное время. Твой дед... ну, твой ментальный дед из мая шестьдесят восьмого года сейчас перевернется в гробу на кладбище Пер-Лашез. Будь мужчиной, Антуан. Прояви солидарность с самим собой.
    Я смотрел на мигающий экран. На имя «Иван Васильевич». Я прямо физически, сквозь тысячи километров европейских дорог, видел, как он сидит в своем просторном кабинете на Бауманской. Вокруг него летает тополиный пух из открытого окна, на столе лежит огромный надкусанный бутерброд с докторской колбасой, а рядом бледный Эдуард судорожно пытается запустить очередной упавший сервер авторизации. Иван Васильевич злится. Он хочет загреметь в трубку своим директорским басом: «Антоша, какого хрена у нас шлюз висит?! Почему логистика стоит?!».
    Я медленно протянул руку к телефону.
    Жан-Люк зажмурился от разочарования. Хлоя шумно вздохнула и покачала головой. Они думали, я сломался. Думали, бауманский раб победил внутри меня свободного человека.
    Я взял аппарат в руку и нажал боковую кнопку блокировки. Звук пропал. Вибрация прекратилась. Экран погас, превратившись в ровное, черное зеркало, в котором отражался скошенный потолок парижской мансарды и три пустые бутылки.
    Жан-Люк открыл глаза, посмотрел на меня секунд пять в полной тишине, а затем медленно, торжественно захлопал в ладоши. К нему присоединилась Хлоя.
    — Vive la R;volution, Антуан, — сказал француз, с уважением наливая мне кальвадоса до самого края бокала. — Ты только что сделал свой первый, самый важный шаг к настоящей свободе. Ты убил в себе раба.
    Я пригубил бренди. Оно было обжигающим, ароматным и пахло спелыми, перебродившими яблоками Нормандии. Мой первый в жизни непринятый звонок от генерального директора компании. Ощущение было такое, словно я только что лично построил маленькую, аккуратную баррикаду прямо посреди переговорной комнаты на Бауманской. Из стола Тамары Ивановны, фикуса Вики из HR и стульев отдела аналитики. И закидал Эдуарда бутафорскими петардами.
    Маньяна, Иван Васильевич. Полная, абсолютная, защищенная французским законом маньяна. До понедельника. Если, конечно, в понедельник железнодорожники ветки «B» не продлят свою забастовку из-за качества туалетной бумаги в депо. А они могут. Я в них верю.