Дама в шляпке с вуалью

               
Это было чудо. Настоящее и нереальное. Чудо жизни. Не похожее на отрепетированные и драматические религиозные чудеса вроде проявляющихся в облаках, на оконных запыленных окнах и в серых сырых углах крестьянских жилищ ликов мучеников или размытых очертаний фигур святых, рьяно и горячо любимое, и приветствуемое религиозными фанатиками.

Это было чудо сна. Если не вещего, то настолько подлинного, что создавалось ложное впечатление доподлинности происходящего в самом сне. Увиденное впечатляло и заставляло трепетать душу. Неясные голоса, тонкий смех и невнятное бормотание, будто молились на незнакомом и труднопроизносимом языке и лились ало-мерцающей волной нефритовые звуки.

Глазами и кожей лица ощущал трогательно-неловкие боязливо-ласкающие прикосновения чего-то невероятно воздушного, как эфирное наслаждение. На губах внезапно оседала пыльца диковинных цветков из высокой элегантно-скромной и высокой фаянсовой вазы сладким ощущением не совершившегося греха, но неминуемо-горького наказания.
                ***
                Полуодета, полуобнажена
                Она стоит у ночного окна.
                Тлеет в мрачном стекле уголёк сигареты.
                «Что сейчас: осень, зима, весна?»
                – «К сожалению, лето…»
                ***
Как же всё незатейливо-романтично! Полутона, полу-цвет, полумрак, полусвет и обширнейшая гамма послевкусия всё тех же самых неопределённо-сдержанных «полу»: вполголоса, вполглаза, вполсилы. Полумрак рассеивается. Выступают размытые силуэты. Мужской, пахнущий резко угольной сажей, и женский, источающий тонкие флюиды неземного благовония.

Вполголоса насмешливое шепелявое бормотание; вполголоса робкий, несмелый смех, даже кокетливо-лиричное хихиканье. «У меня какой-то творческий… хм… застой…» – «Всё-то шутите…» Снова туманное бормотание, снова синкопный смех. Откуда-то оттуда, из полумрака полусонного полупространства нудное полу-пение-полу-речитатив хриплым голосом давно курящего человека: «Любовь – орудие отбора. Половое чувство – орудие вырождения». Следом бьёт в лицо жуткая волна горячего плавящегося воска и удушливое обволакивание ладана. «Мужчина есть Любовь в Мудрости. Женщина – Мудрость в Любви». Глухой, полу-сдерживаемый женский стон, подавляемое сладко-томное дыхание мужчины. «Ты – орудие отбора или вырождения?»  – «Ты мудра в любви?» – «Я опытна в мудрости». Через тернии сна к звёздам сновидений прорывается мой неокрепший дух и сознание воспаряет под серебристые россыпи звёзд и в нос шибает, неопределённо-снизу-сверху, с земли, из самых влажных и смердящих уголков, из самых жутчайших бездн зловония утончённо-элегантный угар изощренного разврата…
                ***
                Чего же ждёшь: то рвёшься в бой, то медлишь.
                Ужель сомнение взяло и ни во что не веришь.
                Вот тело гладкое моё, изгиб бедра крутой.
                Скорей входи в мои врата, желанный мой.
                ***
Если бы мне преподнесли чашу и сказали: это божественный эликсир, испей и исцелись от любви, – ни за какие коврижки не стал бы экспериментировать над собой. Зачем нужно исцеление от любви? Каков прок? Допустим, выпил эликсир и исцелился. Дальше какие действия?
                ***
При чём тут дама в шляпке с вуалью?

Боюсь, объяснение получится не гладким и аргументированным, а сбивчивым, скомканным и, что ли, глупым…

Все наши яркие, запомнившиеся детально воспоминания из детства. С возрастом происходящие события не так свежи, тускнеют, не успев случиться, и, что хуже всего, забываются напрочь. С чем это связано, затрудняюсь ответить. Есть ли это особенность человеческой памяти или это строго индивидуальная определённость конкретного индивида. Понятно, магический и загадочный образ дамы в шляпке с вуалью не возник на пустом месте. Воздушный, он витал сродни духу над скоплениями человеческих масс и выборочно находил жертву. Огненно-мрачные вихри воспоминаний, изредка налетающие из безвозвратно ушедшего прошлого, с бессердечным цинизмом веяли над головами, не причиняя вреда. И всякий раз во время сих ментальных экзекуций таинственный образ неведомой фам фаталь виднелся через сквозную тёмно-зелёную стену, абстрактно отделяющую существующие миры явные от вымышленных. Видения всегда вызывали пароксизм сердечной и душевной боли. Однажды выбор пал на меня, ещё маленького мальчика, едва научившегося говорить складно и смешно. Постараюсь реконструировать нахлынувшее ощущение, вызвавшее одновременно подъём и упадом сил. Я начал задыхаться и искать спасения, открывая и закрывая безмолвно детский беспомощный рот. Со стороны никто не обратил на меня внимания. Ни родственники, с кем отправился на воскресную прогулку в летний парк, ни прочие отдыхающие, фланирующие по тропинкам и дорожкам; они шли, веселясь и смеясь, шутя и рассказывая анекдоты, бесконечно беспечные. В маленьких кафе сидели за маленькими круглыми столиками на плетёных стульях под парусиновыми тентами. Ели мороженое и пили лимонад. Ели заварные пирожные с кремом и свежими ягодами ли бисквитные палочки, политые сиропом и посыпанные сверху сахарной пудрой, запивая одно сладкое удовольствие другим, не менее вкусным и ароматным на свежем летнем воздухе, наполненном ароматами солнечного дня. Они не видели моих мук. Они не замечали моих страданий. Они были слепы и произошедшее со мной было сокрыто от них. Они были увлечены собой и естественно им не было дела до меня, опрокинутого из одной реальности в другую, летевшего вверх тормашками среди огненно-мрачных вихрей ещё не успевшего сформироваться какого-либо воспоминания.
                ***
Я никому не рассказал о нахлынувшем на меня новом для маленького мальчика чувстве – эротизме, хотя тогда это слово было для меня неизвестно. Даже если бы и поделился, по детскому разумению полагая на опыт взрослых, тогда в моём лексиконе не было необходимых слов, своими смешными словами, сбиваясь, краснея, потупясь, думаю, вряд ли кто из них поверил моему рассказу. Назвали бы чушью, вздором, мальчишеской выдумкой и фантазией и на этом всё бы закончилось. Из этого вынес на всю жизнь урок: рассказывать можно что угодно, но не всем подряд.

Маленькое, как и я, эротическое чувство, карликовое, росло со мной. На беду, нет ли, оно преследовало меня (я-то от него не убегал на маленьких кривых ножках) и туманный образ дамы в шляпке с вуалью начинал спонтанно формироваться в моём сознании.

Принято считать первым признаком эротизма у детей, исповедуя принципы дедушки Фрейда, подёргивание мальчиками девочек за косички или маленькие щипки, этого высокого чувства, этого движения наших чистых устремлений.

В формировании этого образа, воздушного, неземного, туманного много позже, в пору возмужания, приписывал репродукции с картины Ивана Крамского «Незнакомая» и выученного наизусть стихотворения Александра Блока «Незнакомка», с туманами и прочими неизвестностями. Репродукция висела у нас дома в золочёной, красивой, с орнаментом багетной рамке. Впрочем, эта же репродукция в те годы была почти в каждом доме. Загадочный взгляд мистически красивой молодой женщины завораживал и притягивал, рождал неясные желания и увлекал в скрытые знаки и символы, в их разгадку, спрятанные на заднем плане картины художником.   

Я рос. Росло моё ощущение эротизма. Ни в какое сравнение с ним и вместе с ним связанными эманациями не шли жидкие косички девочек-ровесниц в коротеньких платьицах. Явь и сны, полные чарующих эротических откровений, наполнялись новыми образами и сюжетами. Возбуждённое воображение уносило на своих фрегатах под полными парусами в необозримые любовные и чувственные пространства, наполненные приятными непристойностями и шаловливыми острыми мечтами.

В то же время заметил, что начинаю засматриваться на девушек старше меня. Они щеголяли своими женственными, почти сформированными формами и прелестями, создавая стойкое уверенное восприятие женской красоты. Шатенки, блондинки, брюнетки, с крашенными волосами во все цвета всех типов колеров, какие предлагала индустрия красоты.

В беззастенчиво-юношескую пору не закрадывалась мысль, а с какой из тех, кто был мне симпатичен и кому приглянулся сам, мог – вот как, сан фасон, как говорила соседка-француженка – взять и создать ячейку общества. Прочный семейный союз, скрепить его узами Гименея. Просто я любовался этими воздушными прекрасными созданиями, этими сильфидами божественной красоты.

Я всё ещё был под впечатлением неясного образа дамы в шляпке с вуалью…
                ***
Не всё в жизни подчиняется прописанным правилам.

Взять того же дедушку Фрейда. Одни его яростно поддерживают, истинные фрейдисты и поклонники таланта, другие – оппоненты – утверждают обратное. С пеной у рта доказывают: все его мысли всего лишь догадки, не подтверждённые аргументами. Из Фрейда читал «Толкование сновидений» и «Психология масс», последнюю книгу не осилил, увлёкся чем-то более романтичным; тем не менее могу с уверенностью заявить: мысли Зигмунта Фрейда разделяю и частично поддерживаю.

Вернёмся к нашим мутонам.

Мне было проще: начав брить бороду и отпустив усы, остался верен себе и ей, волнующей и энигматичной даме в шляпке с вуалью. Встреченные на моём пути познавания мира со стороны не рекламируемых удовольствий филь миньон, – сказывается общение с соседкой-француженкой, произношение только жуткое и коверканное, – поражали многообразием и широтой предпочтений в ранние периоды знакомства друг с другом и высказываемых претензий. Не обещая вечной любви, как у нас было модно одно время говорить: любви до гроба, – эти фрикативные изящные куколки с фигурами моделей мировых подиумов и вполне себе дебелые девицы с бросающимся в глаза целлюлитом в тазу и подмышками требовали в кредит от меня неких преференций. Что ж, жизнь скучна до многогранности и многогранна до скукоты и такими же кроткими созданиями были сии дщери Евины, заимствовавшие по наследству от своей прапраматери одно-единственное мерзкое, хотя и практичное свойство – тянуть одеяло благополучия исключительно на себя. Если они чем-то наружно отличались друг от друга, то в чём-то большинство были до беспардонной однообразности ничем, кроме того, что некоторые филь миньон вкусили сладкого пирога с острой начинкой семейной жизни и считались опытнее и мудрее, так же, как и те, наивные тупые головушки, мечтавшие войти в свекровин дом под колокольный звон часов настенных любыми средствами и любыми путями. Прагматичность, как и узость мышления, разочаровывала и, не побоюсь признаться, почему-то разоружала; хотелось им, этим двуногим красавицам с зачатками когнитивной деятельности верить до слёз. Колечко – конечно золотое; перстенёк из того же металла; с камешком по гороскопу и без; серьги, не скромные, тянущие на огромные суммы, которые оттягивают мочки ушей до самых плеч и цепочки с медальонами. Всё поражающее воображение блеском и дороговизной, сверканием и богатством. И всё в кредит под проценты сомнительного будущего, которое, вполне возможно, и не входит в перечень предполагаемых реестром услуг. 

Многие мои соплеменники, этакие сердцееды Тарзаны и Тристаны, Иваны и Емели, погорев на прожжённых фуриях страсти, либо лечились от перенесённого нервного потрясения, либо тоже лечились от заболеваний, так несправедливо названных именем богини любви.

Всё в нашем мире происходит от любви. Тут дедушка Фрейд несомненно прав, за это не грех и выпить вечерней порой, наблюдая в окно летний закат, пару-другую рюмочек восхитительной аква виты домашнего производства под слаженный аккомпанемент янтарного пенного напитка средней крепости. Прав Фрейд, всё от любви. Всё по заранее кем-то расписанному плану: сначала увлечение, потом влечение, а под завязочку – лечение.

Разменяв седьмой десяток, о чём, наверное, уже упоминал, вспоминаю уже с лёгким светом в душе свои, с высоты прожитых лет, терзания; чувствую непередаваемый обычными словами некий искренний стыд, этакий бессознательно-полусознательный. Вспомнив, ощущаю, как вспыхивают ланиты огнём румянца. И огонёк торопливо бежит по нервным окончаниям, согревая тело. Вспоминаю торжественно-серьёзный вид свой и своих фам фаталь. Кажущаяся величественность оказывалась пустой сумрачно-важной надутостью щёк. Всё потому, что среди всех претенденток, из чисто джентельменской скромности не декларирую число побед и поражений, теперь-то это ни к чему, да и зачем, ни одна даже близко не соответствовала моему, пусть и не идеально-безгрешному выдуманному или пригрезившемуся, кому как удобнее, так и считайте, воздушному образу таинственной дамы в шляпке с вуалью.

В какой-то очень торжественный момент в моём сердце отозвался сдержанно-суровый звук предостережения, раздался, краткий по звучанию, и замер. И замер я. Остановился, прекратил тщетные попытки подогнать живое существо под созданный моим сознанием или подсознанием образ-идеал.

Да простят меня те филь миньон и фам фаталь, кто может простить, или бросят в меня камень, кто отважится…

Прости меня, и ты, выдуманная мной очаровательно-волшебная, недосягаемая и таинственная дама в шляпке с вуалью… 
П. Глебовский, 12 июля 2026 г.