театр нерешенных проблем

Театр нерешённых проблем

Лиговский, 153

  Здание стояло на Лиговском проспекте, под номером 153. Бывший кинотеатр «Север» — когда-то здесь показывали фильмы, водили детей на утренники, влюблённые целовались в темноте последнего ряда, а старушки в кассе продавали билеты и ворчали на молодёжь. Потом кинотеатр закрыли, бросили, забыли. Как и многое в те годы. Дверь заколотили досками, окна заложили фанерой, а на фасаде осталась только вывеска с буквой «С», которая смотрела на прохожих и напоминала о былом величии.
  А свято место пусто не бывает.
  Каким-то образом туда забрались художники, музыканты и просто сумасшедшие. На волне перестройки их хватало — как мух на мёд, их тянуло в подобные места. Тем более что электричество не отключили, а за галёркой в трёх комнатах, расположенных за сценой, даже была вода и отопление. Вода текла ржавая, холодная, но текла. Отопление грело через раз, но грело. Площадь здания — около полутора тысяч метров. Всё завалено хламом, который стекался сюда со всего Питера вместе с творчеством и шизофренией. Стулья без ножек, кинопроекторы без линз, рулоны плёнки, которые никто никогда не посмотрит, разбитые гипсовые статуи, старые афиши, на которых уже не разобрать названий фильмов. Всё это лежало слоями, как археологический раскоп, и каждый слой был эпохой: пятидесятые, шестидесятые, семидесятые...
  Руководили этим хозяйством братья-близнецы Рослики. Они были похожи как две капли воды: одинаковые кожаные куртки, одинаковые бородки, одинаковые очки в золотой оправе. Даже голоса у них были одинаковые, и когда они говорили одновременно, казалось, что говорит один человек, только с эхом.
 При первой встрече с ними, узнав про новенького, они почувствовали вкус жертвы. Начали рассказывать о творческих планах театра, о том, сколько великих людей здесь бывает, сколько идей рождается в этих стенах.
— Здесь был Цой! — говорил один Рослик.
— И Бутусов! — подхватывал второй.
— И Шевчук!
— И Петрович!
— Петрович и сейчас здесь, — уточнил Валера, крутя пальцем у виска.
  Мне было интересно. Я ещё вчера был бизнесменом, а сегодня — бомж и безработный. И эти люди с их безумными идеями казались мне если не спасителями, то хотя бы попутчиками.
  Рассказы Росликов сопровождались активной жестикуляцией и вскакиванием с места. Они периодически вставляли: «А не взять ли нам пивка? », показывали документы, которых я не успевал прочитать, и тут же убирали их обратно в сейф. При этом делали это так, чтобы я заметил печать.
  Наличие печати и сейфа меня, конечно, впечатлило. Как и наличие грязи в тех трёх помещениях, где по бесшабашности властей они и находились. Пара ободранных диванов — с одной пружиной, торчащей наружу, с пятнами неизвестного происхождения. Шкаф — с открытой дверцей, внутри которого лежали старые газеты и пустая бутылка из-под кефира. Пишущая машинка — «Москва», с выбитой буквой «Ю», которая висела на соплях.
  Остатки паркета под ногами, стены ободранные ещё неизвестно когда, и окна с подслеповатыми, немытыми стёклами, заклеенными крест-накрест — наверное, ещё с времён блокады. На одном из стёкол была трещина, и сквозь неё виднелся Лиговский проспект — серый, дождливый, бесконечный.
  Из рассказов Росликов запомнилось несколько технологий. Например, строительство небоскрёбов из гипса.
— А почему из гипса? — спросил я.
— Так дешево же! И много его у нас. Мы весь Питер застроим гипсовыми небоскрёбами! — Ролик развёл руки, показывая масштаб.
  Или речные троллейбусы до форта Тотлебен.
— А почему троллейбусы? — не понял я.
— Ну, есть речные трамваи, а троллейбусов нет! — логика была железной. — Троллейбусы по воде — это же гениально! Никто не додумался!
  Я смотрел на них и понимал: эти люди либо гении, либо безумцы. Или и то и другое одновременно.
  Братья так и не добились пива и поддержки. Меня отпустили, и мы с Валерой отправились смотреть клуб.

  Глава вторая. Балкон

  Балкон кинотеатра, который ребята отгородили, выкинув оттуда остатки стульев и станины от кинокамер. Стулья были сломаны, станины ржавые, но всё это могло пригодиться — Рослики так и сказали: «Это не мусор, это будущие декорации».
  Вход был с фойе, заваленного под самый потолок всяким хламом, или с улицы — узкий проход с лестницей, ведущей прямо в зал. Лестница была крутой, скрипучей, с перилами, которые шатались.
  Всё это на фоне стен с обвалившейся штукатуркой. Правда, под потолком красовалась лепнина — остатки былой, ещё дореволюционной роскоши. Ангелы, цветы, виноградные лозы, покрытые слоем краски и пыли. Местами лепнина обвалилась, и сквозь неё виднелись кирпичи.
— Представляешь? — сказал Валера. — Здесь будет зал на тысячу человек! Тысяча человек, Гвоздь! Они будут стоять и слушать музыку, которую мы им дадим!
  Он развёл руки, показывая масштаб. В его глазах горел огонь. Такой огонь я видел только у геологов, когда они находили жилу.
— А где сцена? — спросил я.
— Здесь! — Валера топнул ногой. — Мы её отстроим! Из тех досок, что там лежат.
  Доски лежали в углу. Гнилые, с гвоздями, с плесенью. Но я видел, как Валера смотрит на них — он уже видел сцену.
— А в кино будке будет бар! — продолжал он, высовываясь из окошка для кинопроектора. — Вот здесь стойка, здесь стулья, здесь сцена. Народ будет стоять, пить пиво, слушать музыку.
— А туалеты?
— Есть! Ну, почти. Воды и канализации пока нет, но мы подключим.
  Он щёлкнул рубильником. Свет предательски мигнул и погас. Наступила темнота. Потом свет загорелся снова.
— Да, вот такие технические сложности, — сказал Валера. — Но ничего, решим.
  Потом он представил меня Игорю Лисицину.
— Наш человек, — сказал Валера. — Музыкант?
— Не, — ответил Игорь. — Сочувствующий.
 Игорь был коренастым, с длинными волосами, собранными в хвост. Носил чёрную футболку с надписью «Sex Pistols», которую купил, наверное, на толкучке. Глаза у него были умными, но какими-то печальными.
— Ну, в армии ещё хуже бывало, — сказал я.

— Будем строить, — ответил Игорь. — Завтра в девять. Встречаемся.
  Энтузиазм Валеры как-то сразу угас. Как все творческие люди, работать Валера не любил и не хотел. Он помогал маме дворником, отцу — сантехником, и жизнь его протекала спокойно, от концерта до концерта. Нет, он не играл. Он фанател. Была такая часть творческой молодёжи — в знак протеста они просто ничего не делали.
  Но утром следующего дня мы собрались втроём у клуба. Я, Валера, Игорь. Стояли под дождём, смотрели на здание.
— Ну что? — спросил я.
— Кофе? — предложил Валера.
  И мы пошли пить кофе. Пили его до обеда в кофейне напротив, через дорогу. Кофейня называлась «Старый город», пахла там корицей и свободой.

Глава третья. Люди

  К обеду появился Петрович. Легенда русского рока.
  Он вошёл в кофейню, и все обернулись. Кожанный плащ до пят, длинные седые волосы, серьги в ушах, кольцо на пальце. Он был похож на старого викинга, который случайно забрёл в современный мир.
— Ну что, строители? — спросил он.
— Строим, — ответил я.
— Где?
— В клубе.
  Он усмехнулся.
— Там ещё ничего не построено. Там только мечты.
— Мечты — это тоже материал.
  Петрович посмотрел на меня внимательно, будто увидел что-то в моих глазах. Потом сел за столик, заказал кофе.
— Я вчера говорил с Марьяной, — сказал он. — Она обещала помочь. Деньгами.
— Много?
— Не много. Но на первое время хватит.
Мы сидели, пили кофе, курили. Разговаривали о роке, о музыке, о том, как всё будет.
  Я накидал план.
— Первое — документы.
— Нет документов, — сказал Петрович. — Есть договорённость с ТНП. С театром.
— А деньги?
— Денег тоже нет, но Марьяна обещала.
— Есть ещё репетиционная точка в подвале, — добавил Валера. — Она деньги приносит. Немного, но приносит.
  Как раз подтянулись два заведующих точкой — Лёлик и Буркоша. Я его назвал Болик. Он был маленьким, юрким, с вечно бегающими глазами. Буркоша — наоборот, медлительным, как медведь.
— Ну, насчёт денег не обещаю, — сказал Лёлик. — Колонку надо собрать, динамики купить.
  Количество народу увеличилось, и разговоры продолжались. Кто-то принёс вина в пакетах.
— А ты пробовал глинтвейн? — спросил кто-то.
— А что это?
— Э, брат, ну какой ты отсталый!
  Переместились в репетиционную точку. Там ребята сварили глинтвейн — запах стоял умопомрачительный. Потом появились музыканты и пиво, зазвучала музыка.
День закончился, а работа не началась.

Глава четвёртая. Бесполезные дела

  На третий день мне это надоело.
  Утром я переоделся. Благо тут же, в подвале, размещался склад «Сэконд-хенд», и робы было всякой навалом. Нашли кое-какой инструмент: молотки, плоскогубцы, пилу. Пила была старой, с зазубренным лезвием, но работала.
  И начали разбирать кинобудку и расчищать зал.
  Мусор выносили в ближайшие мусорные баки по вечерам. Гвозди вытаскивали, выпрямляли и сохраняли. Доски сортировали — годные в одну сторону, труху — в другую. Потом из этого колотили витрины, стулья и столы.
  В ближайшей мастерской, где резали зеркала, нам подарили отходы, обрезки зеркал. Из брошенного старого фонда рядом мы снимали проводку и трубы, рамы и петли. Покупать надо было только краску и цемент.
  Песок везли с соседней стройки на телеге, которую позаимствовали у торговцев с соседнего рынка. Рынок был на месте нынешней набережной Обводного канала — тогда её ещё не было, и на берегу росли деревья.
  Деньги, которые у меня оставались, заканчивались. В ход шло всё, чтобы поесть: сдавали бутылки из репетиционной точки, а деньги шли на краску.
  Однажды я пришёл в клуб и увидел, что Валера сидит на груде досок и играет на гитаре. Он играл песню «Группа крови».
— Ты чего? — спросил я.
— Вдохновение, — ответил он.
— А дрова?
— Какие дрова?
— Эти. — Я показал на доски, которые он должен был разобрать.
  Валера вздохнул, отложил гитару и начал работать. Но через пять минут снова взял гитару.
— Ты неисправим, — сказал я.
— Это не недостаток, — ответил Валера. — Это образ жизни.

Глава пятая. Победа

  Потом было общее собрание.
  Мы объявили, что проблемы «Театра нерешённых проблем» решены, и предложили Роликам покинуть помещение. Они отказались.
— Это наш театр! — кричал один Ролик.
— Мы здесь хозяева! — подхватывал второй.
— У вас нет документов!
— У вас есть только мечты!
  Мы не спорили. Мы просто делали своё дело.
  Ночью мы вытащили тот самый сейф с документами и поставили его на газон рядом, сверху водрузив памятную скульптуру, которую нашли среди хлама — то ли пионера, то ли Ильича. Замок поменяли.
  Утром Ролики пришли и увидели сейф на газоне. Скульптура смотрела на них стеклянными глазами. Они обалдели. Потом попытались открыть сейф, но замок был новый.
— Кто это сделал? — заорал один.
— Кто это сделал?! — заорал второй.
  Мы стояли в стороне и молчали.
  А я переехал жить на один из этих диванов. Кто-то приволок плитку, чайник был. Вода — только холодная. Унитаз — да, и даже дверь с шпингалетом в туалет.
Началось строительство клуба.
  Это была первая победа на пути к тому, что мы станем клубом и заживём.

Глава шестая. Быт

  Жизнь в клубе была особенной. Мы жили, как в коммуналке, только без соседей. И без удобств. И без денег.
  Утром я просыпался от холода и шума Лиговского проспекта. Вода в кране была только холодной, и я умывался, дрожа. Чайник грел на плитке, которую мы нашли в мусоре. Чай был дешёвым, грузинским, с запахом сена.
  Иногда к нам приходила Марьяна. Она приносила хлеб, деньги, верее обещание. У неё были печальные глаза, и она почти не говорила.
  Жена Петровича Саша «Американка». Просто ставила пакет с продуктами на стол и уходила.
— Кто она? — спросил я как-то у Валеры.
— Марьяна, — ответил он. — Вдова Цоя.
— Как — вдова?
— Ну, не вдова. Муза.
— Нет.
— И не надо.
  Мы жили и строили. Убирали мусор, чинили стены, красили полы. Потихоньку зал становился залом, сцена — сценой.
  И было счастье, от того что идея могла перерасти в сущность. Не от того, что у нас есть, а от того, что мы есть. И Петрович рассказывал, как клубы в Америке и в Европе начинались точно так же — с пустого места, с веры и с безумия.
И мы верили.
  Строительство клуба длилось пять лет. Пять лет новых приключений — как и у всей страны, которая входила в лихие девяностые. Мы строили не только здание — мы строили себя. Строили свою жизнь.
  Там я научился главному: не сдаваться, когда всё против тебя. И верить в людей, даже когда они кажутся безумцами. И ценить каждую минуту, потому что завтра может не быть.
И я был частью этого. Частью Питера, частью рока,
   Частью страны, которая менялась на глазах.
   И которая менялась вместе со мной.

Глава седьмая. Рынок
  Напротив кинотеатра «Север», через дорогу, разросся рынок. Стихийный, как всё в те годы. Сначала появились несколько столов, сколоченных из горбыля, потом навесы из брезента, потом ржавые контейнеры, в которых торговали обувью и шмотками. Потом навесы срослись в один длинный ряд, и получился базар — шумный, грязный, живой.
  Базар жил своей жизнью. С утра до вечера здесь торговали, меняли, воровали, договаривались и ссорились. Кричали, матерились, смеялись, плакали. Пахло здесь жареным луком, дешёвой колбасой, сырым мясом, рыбой, которую привозили прямо из Мурманска, и несвежими овощами. Пахло потом, бензином и свободой.
  Торговцы стояли за столами, на которых было разложено всё, что могло пригодиться человеку в эпоху тотального дефицита: джинсы, кроссовки, кассеты, зажигалки, сигареты, бритвы, духи, бижутерия, книги, пластинки, шапки, носки, трусы. Всё это лежало вперемешку, без ценников, без системы. Ты подходил, брал, торговался, отдавал деньги и уходил — или не отдавал и уходил.
— Почём джинсы? — спрашивал покупатель.
— Дорого, — отвечал продавец.
— А конкретно?
— Конкретно — двести.
— Дорого.
— А хочешь — сто. Китайские.
— А где другие?
— Других нет.
  Покупатель вздыхал и брал китайские.
  Рынок был местом силы. Здесь можно было найти всё — от иголки до видеомагнитофона. Здесь можно было потерять всё — от денег до совести. Здесь можно было встретить бывшего одноклассника, который продавал армейские бушлаты, или соседа, который торговал сигаретами «Мальборо» из-под полы.
 Я часто ходил на рынок. Иногда — за едой, иногда — просто так, чтобы почувствовать, что я ещё жив. Рынок напоминал мне Север. Там тоже всё было честно: есть товар — бери, нет товара — уходи. И тоже пахло свободой — только не ледяной, а какой-то тёплой, базарной, почти уютной.
  Рынок заканчивался там, где начинался Обводный канал. Тогда его набережной ещё не было — только грязный берег, заросший кустами, и редкие деревья, на которых любили сидеть бомжи. Время от времени кто-то из них вставал, шёл к ларьку с пивом, покупал бутылку и снова садился на скамейку, которую кто-то принёс с мусорки.
  Бомжи были частью пейзажа. Они сидели на корточках у стен кинотеатра, курили, пили, спали. Иногда они заходили в наш подвал, грелись у батареи, пили чай. Мы их не прогоняли. Они тоже были людьми.
  Один из них, дед Фёдор, философствовал. Он сидел у входа, держал в руках бутылку «Жигулёвского» и рассказывал нам о том, как раньше здесь показывали кино.
— Тут, братцы, и «Чапаева» крутили, и «Весёлых ребят». А теперь что? Мусор. Разруха. И вас, слышу, тоже скоро выгонят.
— Не выгонят, — отвечал Валера. — Мы здесь хозяева.
— Хозяева, — усмехался дед Фёдор. — Я тоже был хозяином. Тридцать лет на заводе отработал. А теперь вот — на лавочке. И ты, парень, не зарекайся.
  Валера отворачивался. Ему не нравился этот разговор.

Глава восьмая. Разруха
  Здание кинотеатра стояло на Лиговском, 153. Когда-то оно было красивым — с колоннами, с лепниной, с высокими окнами. Теперь колонны облупились, лепнина осыпалась, окна были заколочены фанерой, фасад покрылся трещинами.
  Соседние здания выглядели ещё хуже. Заброшенные дома с выбитыми стёклами, с обвалившейся штукатуркой, с чёрными провалами подъездов. Крыши протекали, стены покрылись граффити, дворы заросли травой и кустами сирени.
  Здесь можно было снимать фильмы о войне без декораций. Достаточно было поставить камеру, и ты уже в Сталинграде. Или в Берлине. Или в любом другом городе, который пережил бомбёжку. Разруха была везде — она стала частью пейзажа, такой же привычной, как дождь и ветер.
  Мы ходили по этим руинам, собирали доски, гвозди, трубы. Находили старые газеты, книги, фотографии. В одном из подвалов я нашёл альбом с семейными снимками сороковых годов. Люди на фотографиях улыбались, держались за руки, смотрели в будущее. А будущее оказалось вот таким — забитым досками и заваленным мусором.

  Я спрятал альбом в свой рюкзак. Не знаю зачем. Может быть, чтобы напоминать себе, что когда-то здесь была жизнь.
  Почти каждую ночь мы слышали вой сирен. Тогда в Питере ещё не было современных сигнализаций, и по ночам в городе орали пожарные машины и милицейские «девятки». Мы привыкли к этому звуку. Он стал частью ночи, как шум дождя или ветер.

Глава девятая. Жизнь
  Я жил в подвале. Три комнаты за сценой, с ободранными стенами, с паркетом, из которого торчали гвозди. В одной комнате стоял диван, на котором я спал. В другой — стол, на котором мы пили чай. В третьей — шкаф с инструментами и пишущая машинка.
Пишущая машинка — «Москва», с выбитой буквой «Ю» — была предметом гордости Росликов. Они печатали на ней документы, которые никто не читал, и верили, что эти бумаги когда-нибудь пригодятся.
— Это всё потом! — говорили они. — Потом всё оформим. Легализуем.
  Я смотрел на них и думал: «Вы что, не понимаете? Никто ничего не будет оформлять. Никто ничего не будет легализовывать. Это всё — самообман».
  Но я молчал. Потому что сам был частью этого самообмана.
  Мы жили без света, без воды, без денег. Спали на грязных матрасах, ели суп, который варили из того, что удавалось достать, и слушали музыку. Музыка была единственным, чего у нас было в избытке.
Однажды к нам пришёл Петрович.
— Я тут говорил с одним человеком, — сказал он. — У него есть деньги. Он хочет вложиться в клуб.
— Кто он? — спросил я.
— Художник. Неважно. Он даст денег, если мы сделаем проект.
— Какой проект?
— Бизнес-план.
— У нас нет бизнес-плана.
— Будет.
  Петрович сел за стол, взял пишущую машинку, вставил бумагу и начал печатать. Буква «Ю» так и осталась разбитой, но Петрович не обращал внимания. Он печатал вслепую, глядя в пустоту.
— Я напишу всё, что нужно, — сказал он. — А вы пока стройте.
  Мы строили. С утра до ночи. Убирали мусор, чинили стены, красили полы. Я научился вбивать гвозди с закрытыми глазами, штукатурить стены, подключать провода. Руки мои покрылись мозолями, но я не жаловался.
  Потому что это было моё. Моё дело. Моя жизнь.
Глава десятая. Надежда
  От крыльца было видно весь Лиговский — серый, дождливый, бесконечный. Машины ехали в одну сторону, в другую, трамваи звенели, люди шли, не глядя по сторонам.
  Мы курили, пили кофе, слушали музыку. И тогда казалось, что всё будет хорошо.
— Знаешь, — сказал он однажды, — когда я смотрю на этот город, мне кажется, что он ждёт.  Ждёт, когда кто-нибудь придёт и скажет: «Просыпайся. Мы здесь».
— И что будет? — спросил я.
— Он проснётся. И задышит. По-другому.
  Я смотрел на Лиговский, на рынок, на разрушенные дома, на людей, которые тащили сумки и курили у ларьков. И думал: «Может быть, Валера прав. Может быть, этот город действительно ждёт».
  Но ждать придётся долго. И без нас. Или с нами — не знаю.
  Я ложился спать, укрывался старым пальто, которое нашёл в сэкендхенде, и закрывал глаза.   За стеной шумел Лиговский, гудел рынок, кто-то кричал, играла музыка, звонили трамваи.
  И я думал: «Вот она, моя новая жизнь».

  Глава одиннадцатая. Кофе
  Кофе в Питере пьют не так, как в других городах. В Москве кофе пьют быстро, на бегу, с бутербродом или с сигаретой. В Челябинске — из больших кружек, с сахаром, на завтрак. А в Питере кофе пьют как ритуал.
  Здесь садятся за столик, смотрят в окно, слушают дождь. Кофе здесь должен быть чёрным, крепким, без сахара. И пить его надо долго, не торопясь, как будто ты никуда не спешишь и никогда не будешь спешить.
  Это был стиль. Это был смысл. Это был Питер.
  Мы сидели в кофейне «Старый город», которая находилась прямо напротив кинотеатра, через дорогу. Мы сидели там так часто, что официантка уже знала наши заказы: мне — эспрессо, Валере — капучино с корицей, Игорю — американо.
— Опять вы, — сказала она, ставя передо мной чашку.
— Опять мы, — ответил я.
— Когда вы начнёте работать?
— Когда кончится дождь, — сказал Валера.
  Дождь не кончался никогда.

Глава двенадцатая. Идея
  Петрович пришёл в кофейню взволнованный. Он был в своём кожаном плаще, с серьгами, с растрёпанными волосами. Он сел за столик, заказал чай (он не пил кофе, говорил, что «от него сердце бьётся слишком громко») и объявил:
— Я решил жениться.
  Мы переглянулись.
— На ком? — спросил Валера.
— На Хезер.
— На Саше? — переспросил я.
— Да, на Саше, — раздражённо сказал Петрович. — Какая разница, как её зовут? Она моя невеста.
  Мы молчали. Петрович был легендой русского рока, человеком, который был в Америке, который знал Цоя, который строил клуб. И вот он сидел перед нами и говорил о свадьбе.
— Я хочу, чтобы это было красиво, — сказал он. — Чтобы всё было по-людски.
  Я посмотрел на него и вдруг понял, что у нас есть шанс.
— А давай не будем тратить деньги на свадьбу, — сказал я.
— Что? — Петрович уставился на меня.
— Давай сделаем её в клубе. А деньги, которые ты хотел потратить, отдадим на ремонт. У нас тогда будет и свадьба, и клуб.
  Петрович задумался. Я видел, как в его голове крутятся шестерёнки.
— Деньги на ремонт? — переспросил он.
— Да. На материалы, на краску, на инструменты. Мы всё сделаем сами. И будет красиво.

— Но Хезер... Саша... она хочет настоящую свадьбу.
— Она получит настоящую свадьбу. В настоящем клубе. С настоящей музыкой. С настоящими людьми. Это будет лучше, чем в каком-то ресторане.
Петрович смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Валеру, на Игоря. Они кивнули.
— Это безумие, — сказал Петрович.
— Это Питер, — ответил я.

Глава тринадцатая. Деньги
  Петрович дрогнул.
  Я не знаю, что именно его убедило — то ли мои слова, то ли взгляд Валеры, то ли вид разрушенного клуба, который мы показывали ему каждый день. Но он согласился.
— Сколько вам нужно? — спросил он.
— Всё, что есть, — ответил я.
  Он дал деньги. Не много, но достаточно, чтобы начать.
  И работа закипела.
  Мы работали днём и ночью. По трое суток не спали, падали от усталости, но продолжали. Махали молотками с утра до утра, пилили, строгали, штукатурили, красили. Руки мои покрылись мозолями, спина болела, глаза слезились от пыли, но я не останавливался.
  Игорь, который обычно был медлительным, вдруг превратился в ураган. Он работал как одержимый, таскал доски, мешки с цементом, вёдра с краской. Он почти не говорил, только кивал и работал.
— Ты чего? — спросил я его однажды.
— Свадьба, — ответил он. — Это важно.
  Почему это было важно для него — я не спрашивал. Наверное, потому что у каждого из нас была своя причина.

   Глава четырнадцатая. Кольца
   У меня была печатка и обручалка. Старая, но золотая, которую я купил ещё на Севере у одного охотника. И цепочка — тонкая, почти невесомая, которую мне подарила мама.
  Я решил: их нужно переплавить в обручальные кольца.
— Это глупость, — сказал Валера.
— Это символично, — ответил я.
— Ты же не женишься.
— Но они поженятся. И это будет их кольцами. От меня. От нас.
  Мы нашли ювелира в подвале на Невском. Он был старым, с лупой на глазу, с руками, покрытыми татуировками. Он посмотрел на печатку и цепочку, пощупал металл, взвесил.
— Золото, — сказал он. — Чистое.
— Сделайте кольца, — попросил я.
Он сделал. Через три дня.
  Кольца получились простыми, гладкими, без узоров. На внутренней стороне он выбил дату: «16 сентября 1992». День, когда Петрович должен был жениться.

  Глава пятнадцатая. Костюм
  Петровичу нужен был костюм. У него не было костюма. У него были джинсы, кожаный плащ, футболки с надписями рок-групп и множество серег.
— Где взять костюм? — спросил он.
— В театре, — ответил Валера.
— В каком театре?
— В ТЮЗе. У них есть костюмерная.
  Мы поехали в ТЮЗ. Валера знал там кого-то из осветителей. Мы зашли в костюмерную — маленькую комнату, заваленную одеждой разных эпох. Пахло здесь нафталином, старой тканью и пылью.
— Фрак есть? — спросил Валера.
— Есть, — ответила женщина в очках.
  Она достала фрак. Чёрный, старый, с лёгким запахом табака.
— Примеряй, — сказал я Петровичу.
  Он надел. Фрак был ему великоват, но смотрелся на нём нелепо и одновременно торжественно. Он стоял перед зеркалом, крутился, поправлял лацканы.
— Сойдёт, — сказал он.
— Сойдёт, — согласились мы.
  Мы взяли фрак напрокат. За символическую плату.

  Глава шестнадцатая. Пир
Мы купили бутылку водки и бутылку шампанского. И два ящика спирта «Роял» — дешёвого, разлитого в пластиковые бутылки, с этикеткой, изображающей корону.
— Что это? — спросил Валера.
— Это водка, — ответил я. — Почти водка.
Мы разбавили спирт водой, разлили в бутылки из-под «Московской», заклеили этикетками. Получилось не хуже настоящей.
— Никто не заметит, — сказал Игорь.
— Не заметят, — согласился я.
Мы купили ящик мяса — свинины, говядины, курицы — и взяли напрокат электрошашлычницы. Они были старыми, с обгоревшими решётками, но работали.
Глава семнадцатая. Художник
  Рома был художником. Он когда-то играл на перкуссии у Цоя, а потом уехал в Голландию и стал рисовать стены в клубах. Он был высоким, худым, с длинными руками, которые вечно были в краске.
Он вернулся в Питер случайно. Узнал про наш клуб, пришёл посмотреть.
— Здесь нужно искусство, — сказал он, оглядывая стены.
— Здесь нужно всё, — ответил я.
— Я могу нарисовать, — сказал он. — Но нужен компрессор и краска.
  Мы нашли компрессор. Старый, с прорванным шлангом, который мы замотали скотчем. И краску — акриловую, разных цветов, которую купили в строительном магазине.
  Рома работал три дня. Он почти не спал, почти не ел. Он рисовал ангелов, музыкантов, звёзды, радуги. Его руки были в краске, его глаза горели, и он улыбался.
— Красиво, — сказал я, глядя на стену, где появился портрет Цоя, смотрящего вдаль.
— Это не портрет, — ответил Рома. — Это душа.
— Чья?
— Наша.

Глава восемнадцатая. Клуб
  За несколько дней клуб преобразился. Стены стали цветными, полы вымыты, стекла протёрты. Сцена была готова, кино будка превратилась в бар, стулья и столы стояли на своих местах.
  Общими усилиями собрали туалеты из труб, которые принесли из развалин, система водопровода напоминала бахчисарайский фонтан, но работала.
  Мы стояли в центре зала и смотрели на результат.
— Это похоже на клуб, — сказал Валера.
— Это и есть клуб, — ответил я.
— Но мы ещё не открылись.
— Откроемся.
  Завтра была свадьба Петровича. И это будет наше открытие.
— Надеюсь, никто не узнает, что мы сделали клуб из самозахвата, — сказал Игорь.
— Не узнают, — ответил я. — Или узнают, но будет поздно.
  Мы рассмеялись.
  А за окном шёл дождь. Бесконечный, моросящий, которому нет конца.
  Но в клубе было сухо.
  И тепло.
  И всё получалось.