Снайпер. Глава 7. Немецкий генерал

Генерал легиона Хуго Шперле, участвующий в перевороте правительства, регулярно подвергался смертельной опасности в Испании и не без основания. Его имя было на слуху у республиканцев, а для партизан он стал не просто важной целью, а символом немецкой военной мощи, вставшей на сторону франкистов. По дорогам Андалусии и вокруг крупных узлов снабжения ходили слухи: «Шперле снова едет», и в тот же час в тени домов и на склонах холмов начинали шевелиться тени, проверяя оружие и уточняя маршруты.
— Значит, Андалуссия. Выходим налегке. — Петрович нервничал.
Переброска не была ни парадным маршем, ни стремительным рейдом — это была долгая, изматывающая дорога, где каждый шаг приходилось взвешивать.
Сначала группа двигалась по железной дороге — не по путям, а вдоль них, держась в тени насыпи. Железная дорога шла из Мадрида на юг, петляя между холмами, и вдоль неё было проще ориентироваться. Но на крупных станциях стояли патрули, поэтому перед каждым узлом приходилось сворачивать в поля и идти в обход, теряя время, но сохраняя скрытность. К середине ночи они добрались до заброшенной станции, где рельсы обрывались, а здание вокзала стояло с выбитыми окнами и почерневшими от копоти стенами. Здесь их ждал проводник — бывший железнодорожник, который знал все объездные тропы и места, где патрули ходили реже.
Дальше шли пешком, по старым пастушьим тропам, которые вились между оливковыми рощами и виноградниками. Дорога была тяжёлой: рюкзаки давили на плечи, в сапогах скрипел песок, а воздух становился всё теплее — Андалусия встречала их сухим, палящим дыханием юга. И вот уже месяц, как они охотятся за Шперле.
Они устраивали подрывы на дорогах, где должен был проехать кортеж генерала. Неделями наблюдали за передвижением патрулей, фиксируя, в какой день недели и в какое время меняют посты, где делают короткие остановки для проверки местности. Петрович, бывший сапёр ещё с гражданской войны, умел так рассчитать заряд, чтобы ударная волна ложилась точно туда, где ожидался штабной автомобиль. Но почти каждый раз взрывы, пусть и мощные, попадали в основном в младших офицеров и технику легиона. То колонна шла с задержкой, и машина генерала проезжала раньше намеченного для закладки места. То в последний момент маршрут менялся, и вместо бронированного штабного авто на мину натыкался грузовик с боеприпасами или броневик сопровождения. Петрович чертыхался, глядя на следы колёс, уходящие в сторону от места взрыва, и каждый раз повторял одно и то же: «Не судьба. Или кто-то очень хорошо прикрывает этого генерала». Сашка, молодой и горячий, злился: ему казалось, что удача просто отворачивается, и достаточно ещё одной попытки, чтобы всё сложилось. Вера же смотрела на оба этих мужских упрямства с усталой трезвостью: она лучше всех чувствовала, что против них работает не случай, а система — немецкая педантичность, радиосвязь, дозоры, которые прочёсывали обочины за час до проезда колонны. Однажды после очередного неудачного подрыва, когда в воздух взлетел только броневик с охраной, а штабная машина так и не появилась, группа собралась в заброшенной ферме на окраине неприметной деревушки недалеко от Севильи. Пыль стояла в воздухе, и даже тишина казалась тяжёлой. Петрович разложил на столе выцветшую карту, провёл пальцем по линии дороги, где они поставили мину.
— Они знают, что мы здесь, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Или не знают точно, но страхуются. Каждый раз меняют порядок машин, каждый раз пускают ложный кортеж. Мы бьём по теням.
Сашка хотел возразить, но Вера положила ладонь ему на рукав.
— Значит, надо бить не по дороге, — сказала она спокойно. — Надо заставить их ошибиться. Не ждать, пока генерал поедет, а сделать так, чтобы он сам пришёл туда, где мы его ждём.
Весть пришла не по телеграфу и не из штабной сводки — её принёс человек, который каждый день ходил мимо немецких постов так, будто они его вовсе не интересовали.
Это был Хосе — немолодой крестьянин с лицом, изрезанным морщинами от солнца и ветра, и руками, привыкшими к плугу, а не к винтовке. Он работал на подсобном хозяйстве при аэродроме: кормил свиней, чинил ограду, носил воду. Немцы и франкисты почти не замечали его: тихий, незаметный, он кивал на приказы и уходил, не поднимая глаз. А между тем он видел всё: кто приезжает, когда строятся офицеры, какие машины стоят у штаба. Накануне вечером он добрался до условленного места — перекрёстка двух просёлочных дорог, где у обочины лежал приметный камень с выщербленной звездой. Там его уже ждал связной республиканцев, одетый как бродячий торговец, с мешком, набитым старыми тряпками. Обмен был коротким: Хосе тихо, почти шёпотом, перечислил, что видел днём: колонну штабных машин, суету у ангара, разговоры о «высоком немецком начальстве». И главное — о том, что утром ожидается прибытие генерала для осмотра новой партии самолётов.
Связной кивнул, сунул Хосе в карман свёрток с хлебом и солью и растворился в сумерках. Дальше весть пошла по цепочке: от связного — к полевому курьеру, от курьера — на конспиративную квартиру в ближайшей деревне, а оттуда — через тайник в стене старой мельницы — прямо к Петровичу.
Петрович получил записку на клочке бумаги, исписанном выцветшими чернилами. В ней было всего несколько слов, но они значили всё: «Шперле. Аэродром. Утро. Самолёты». Этого хватило, чтобы собрать группу и выйти на позиции ещё до рассвета.
Ночь перед операцией выдалась на удивление тихой. Они знали, что генерал прибудет в район аэродрома, и это был их шанс убить его. Выдвинувшись заполночь, на рассвете они прибыли в район аэропорта, их выбором был старый заброшенный храм. Он стоял чуть на отшибе, отстранившись от суеты, кипевшей вокруг аэродрома. Когда-то звон её колоколов собирал на мессу всю округу, теперь же в проёмах окон гнездились ласточки, а по каменным плитам ползли тонкие стебли дикого вьюнка.
— Сегодня он будет здесь. На аэродроме. Приедет принимать доклады, смотреть на прибывшие немецкие самолёты. Но он ещё тот хитрый лис. Он не задерживается долго на одном и том же месте.
Сашка вскинул голову: — Откуда знаешь?
Петрович усмехнулся без веселья: — От связного из гарнизона. У них там паника: республиканцы давят на севере, и Шперле лично хочет убедиться, что авиация прибыла и готова к переброске. Он не станет сидеть в штабе. Он будет там, где можно всё увидеть своими глазами. И это нам на руку.
Вера подняла взгляд:— Значит, открытая площадка. И у него будет охрана.
Петрович кивнул:— Охрана будет. Но у него есть привычка. Перед отъездом всегда покидает машину, чтобы лично пожать руку представителю новой власти, будто показывая, что не боится партизан. Он на секунду выходит из-за спины адъютанта. На одну секунду. Это наш шанс.
Сашка сглотнул:— Одной пули хватит?
— Одной — нет, — спокойно ответила Вера, и в её голосе прозвучала та самая уверенность, которая появлялась у неё только перед самым ответственным выстрелом. — Стекло машины, на которой он ездит, бронированное. Но он выходит из машины, и, пока идёт к ангару, на миг остаётся без прикрытия. Вот этот миг мы и должны поймать.
План был дерзким до безумия. Они договорились между собой, кто и что будет делать. «Сашка должен был занять позицию на крыше полуразрушенного склада на самом аэродроме. Оттуда открывался прямой вид на стоянку у ангара. Охранника он возьмёт на себя. Переодевшись в его форму, он будет оставаться на карауле. И ждать сигнала. Немцы так обнаглели, что совсем потеряли страх. И это должно сыграть им на руку. Вера расположится на колокольне старого храма, откуда видно весь аэродром, и Сашку. Она подаст сигнал, если что-то пойдёт не так. Петрович будет на подъезде к аэродрому, в тени разросшегося кустарника, готовый прикрыть отход, если охрана бросится в погоню. И он же подаст сигнал Сашке к началу».
Пыль над аэродромом стояла плотным белёсым облаком — её поднимали колёса грузовиков, шаги механиков и порывы ветра, гулявшего между ангаров. На фоне серого неба выстроились новенькие «мессершмитты» — их ещё не успели закамуфлировать, и металл холодно поблескивал в лучах восходящего солнца, подчёркивая: пришла другая сила. Хуго Шперле прибыл ровно в девять. Его штабной автомобиль, бронированный, с затемнёнными стёклами, остановился у центрального ангара, где уже выстроился почётный караул. Генерал не любил лишней суеты, но понимал цену жеста: сегодня здесь были не только его офицеры, но и представители франкистского командования, и испанские промышленники, и даже пара корреспондентов с фотоаппаратами.
Из машины он вышел не сразу. Сначала приоткрыл дверь, бросил короткий взгляд на площадку, оценил, где стоят офицеры, где толпятся механики, где ветер гонит пыль по бетонке. Это была привычка старого солдата: сначала увидеть поле, потом ступить на него. Когда он наконец вышел, шаг его был твёрдым, без спешки. Форма сидела безупречно, на груди — ряд наград, но сейчас он не думал о парадности. Он думал о самолётах: сколько их реально готовы к вылету, сколько не хватает пилотов, сколько дней уйдёт на то, чтобы эта техника начала работать так, как нужно.
Рядом с ангаром его уже ждал представитель испанских правых сил — генерал-майор Эмилио Варгас, сухощавый мужчина с резкими чертами лица и взглядом, в котором смешивались усталость и упрямая вера в победу. Варгас командовал местным сектором и отвечал за координацию с немецкими частями; именно он принимал партию самолётов от имени франкистской стороны, подписывал акты, распределял площадки и договаривался с аэродромной службой.
Шперле направился к нему, чуть опережая адъютанта — та самая привычка, о которой знала партизанская группа: он всегда выходил вперёд, будто бросая вызов невидимой опасности.
— Генерал Варгас, — коротко кивнул Шперле, подходя ближе.
— Господин генерал, — ответил Варгас, вытягиваясь по стойке смирно, а затем, по знаку Шперле, расслабился и протянул руку.
Они сошлись в центре площадки, и этот момент был рассчитан до секунды: фотографы уже подняли камеры, офицеры замерли, даже моторы на дальнем конце полосы будто притихли. Шперле протянул руку, и в ту самую секунду, когда их ладони должны были сомкнуться, воздух разорвал сухой, чёткий хлопок.
Звук пришёл с опозданием, как это бывает с выстрелом на большом расстоянии: сначала вспышка движения, потом — звук. Шперле дёрнулся, и на мгновение замер, не понимая, что произошло. Его рука всё ещё тянулась вперёд, а лицо выражало не боль, а скорее удивление — словно он не мог поверить, что этот холодный аэродром, эти новенькие самолёты и этот торжественный момент могли закончиться вот так, одним мгновением.
Потом он пошатнулся. Варгас метнулся к нему, пытаясь подхватить, но было поздно. Второй выстрел в голову добил генерала. Офицеры вокруг закричали, кто-то выхватил пистолет, кто-то упал на землю, прикрываясь руками. Механики бросились к укрытиям, фотографы побросали камеры.
На колокольне старой церкви Вера тихо опустила прицел винтовки.
— Цель поражена, — прошептала она в рацию, и голос её был спокоен, будто она только что доложила о погоде.
На крыше полуразрушенного склада Сашка быстро разбирал винтовку, пряча её в чехол. Руки его не дрожали — он сделал то, что должен был.
А внизу, на аэродроме, пыль медленно оседала, смешиваясь с дымом, который уже поднимался от подорванного грузовика — отвлекающий манёвр Петровича, чтобы сбить с толку охрану и дать группе время уйти. Вера быстро собрала вещи, не глядя на суету внизу. Её задача была выполнена. Внизу уже  ждал Петрович с заведённым мотоциклом с коляской, готовый сорваться с места по первому сигналу.
Сашка отполз от края крыши сарая, стараясь не шуметь, и начал спускаться на землю. Сердце колотилось где - то в горле, но руки действовали уверенно — годы тренировок и десятки выходов из-под огня научили его, что главное сейчас — не скорость, а тишина.
Через десять минут после встречи группа уже мчались по просёлочной дороге, оставляя позади аэродром, где суетились солдаты, и город, который ещё не знал, что эта ночь изменила ход войны.