Гастроли

1977-й год в моей жизни был насыщен событиями. Мне было девятнадцать лет, меня за плохое поведение исключили из комсомола и вытурили из университета.


"Выгонят из университета -
Я плевать хотел на это!
Я не стану слёзы лить,
Я пойду трамвай водить", -


сочинил я накануне. Вот и выгнали.

Мне действительно нравились трамваи в Днепропетровске, импортные, чехословацкие, ладные такие, округлые, жёлто-красного цвета. Но мама устроила меня работать электроосветителем в Днепропетровской театр оперы и балета с зарплатой 62 рубля 50 копеек в месяц. Она после моего проступка называла меня историческим человеком ("как Ноздрёв, который вечно попадал в истории") и не спускала с меня глаз, дожидаясь, когда меня заберут в армию.

Электроосветителями в театре работали в основном молодые женщины, я и тут, к беспокойству мамы, приударял за ними, хотя после того, как из-за своей юношеской похоти так пострадал, я подуспокоился.

1977-й год - это год 60-летия Великой Октябрьской социалистической революции, год принятия исторической "брежневской" Конституции СССР и дополнительный выходной день 7 октября. Я работал в театре по вечерам, а днём ходил читать книги в Центральную библиотеку Днепропетровска, которую теперь в Днепре перестроили в торговый дом "Библиотека" ("Library") и ресторан "Гоголь Моголь". Из окна читального зала на третьем этаже библиотеки я наблюдал страшное наводнение 28 июля 1977 года, унёсшее человеческие жизни, во время которого я дошёл домой по грудь в воде. Хорошо, что наша с мамой квартира хоть и находилась на первом этаже брежневской пятиэтажки, но была в нагорном районе.

В библиотеке я впервые увидел выступление великого юмориста. Да, я считаю его великим, хотя в последнее время отношение к нему публики сменилось на скептическое.

Помню, он появился в читальном зале библиотеке в сером костюмчике с галстучком, ничего смешного в нём не было. Библиотекарши загодя собрали со всех, кто был в библиотеке, по пятнадцать копеек за его выступление, читальный зал, обычно почти пустой, чудесным образом заполнился. Главное, что я помню: мы хохотали до упаду.

У юмориста голос был тонкий, ехидный, никогда раньше я его не видел. Телевизоры в то время ещё были большой редкостью, а юмористы не слишком жаловали своим вниманием провинциальные города. Да и отношение к юмористам было недоверчивое: настоящей правды они не говорили, сатира в Советском Союзе была под запретом. А тут этот человечек произвёл фурор в читальном зале.

Я не помню ни одного слова из его выступления, помню только, что он смешно, но вполне пристойно кривлялся. Очевидно, тексты его принадлежали Жванецкому, о котором я тогда ничего не слышал. Я думаю, досталось нашему советскому образу жизни от него ого-го. Насмеявшись до слёз, зрители, как и я, наверняка на всю жизнь запомнили выступление Евгения Петросяна, это был он.

Между тем в нашем театре произошло важное событие. Мы (я как электроосветитель тоже участвовал) поставили оперу в трёх действиях местного украинского композитора Левко Колодуба "Пробуждение", посвящённую, разумеется, Великой Октябрьской социалистической революции. "Пробудывся козак коло дуба", - шутили в театре.

Шутки шутками, а наш театральный коллектив благодаря этой опере послали выступать с гастролями в Москву в Большом театре и в Кремлёвском Дворце съездов, всё-таки Днепропетровск - родина Леонида Ильича Брежнева (пусть скорее не родина, а вотчина, потому что родился Брежнев в Каменке, то есть в Днепродзержинске Днепропетровской области, а областью он потом руководил). 

В Москве нас встретили по первому разряду. Поселились мы в гостинице в центре Москвы, в Столешниковом переулке, в пяти минутах ходьбы от Большого театра. Напротив гостиницы был магазин, в котором я купил себе болгарскую спортивную сумку с надписью "Динамо" и гордился ей много лет. Рядом с гостиницей в великолепно оформленном винном магазине продавали знаменитое венгерское токайское вино, от которого мы все были в восторге.

Человек в штатском из КГБ, присоединившийся к нам уже в поезде "Днепропетровск - Москва", смотрел в гостинице сквозь пальцы на наше пьянство. Даже то, что некоторые, особо наглые товарищи покуривали у себя в номерах коноплю, его не беспокоило: лишь бы не было так называемых "разговорчиков". А какие могли быть разговорчики? Мы все, в основном молодые люди, артисты и технический персонал, были обеими руками за советскую власть, активно, в меру сил, принимали участие в строительстве коммунизма, которого, как казалось тогда, совсем недолго осталось ждать.

В Большом театре, куда нам всем сразу выдали пропуска, мне до того, как Большой театр отправился в отпуск, удалось посмотреть балет "Спартак" в исполнении Народных артистов СССР. Смотрел я из-за кулис, зрелище незабываемое!

Особенно поразило меня, как Михаил Лавровский по диагонали перепрыгнул сцену в два громадных прыжка (у нас в театре солисты перепрыгивали её дай бог за пять) и то, что меч, который Спартак в танце перед смертью роняет на сцену после безумной битвы с окружившими его многочисленными врагами и которым он энергично махал налево-направо, внезапно для меня вонзился в сцену, то есть оказался настоящим! 

"А если бы артист кого-нибудь убил?" - подумал я.

Большое впечатление произвёл на всех нас и буфет в Большом театре. Буфет занимал целый этаж, мы, пока шли спектакли, если не были в них заняты, охотно пили там пиво "Московское" из диковинных тогда маленьких бутылочек ёмкостью 0,33 и объедались дешёвыми бутербродами с чёрной и красной икрой и миниатюрными жюльенами.

Выступив в Большом театре, мы перебрались для основного выступления с оперой "Пробуждение" в Кремлёвский Дворец съездов. В день присутствия на нашем спектакле Леонида Ильича Брежнева дворец заполнили сотрудники КГБ. Я в "Пробуждении" в тот день участия не принимал, на спектакль пошёл с единственной целью увидеть Брежнева. Был я слегка подшофе, думал посмотреть на него со сцены из-за кулисы у правого портала, я знал, что правительственная ложа находится слева, если смотреть со сцены. Но к кулисе сотрудники КГБ, дюжие дяди в костюмах с галстуками, которые отнеслись ко мне крайне подозрительно, недоверчиво вертели мой рабочий пропуск, изучая его, как под микроскопом, меня не допустили.

Тогда я направился в рабочую ложу электроосветителей справа. Там стоят "пушки" и "пистолеты" - прожектора соответствующих размеров, которыми целенаправленно подсвечивают солистов, например казака в заломленной назад папахе, поющего на сцене под развесистым зелёным дубом из папье-маше.

Подняться в ложу со стороны сцены можно было только на специальном лифте, в который сотрудник КГБ меня пустил с большим скрипом. В этом время в зале уже раздались бурные аплодисменты: появился Леонид Ильич Брежнев.


"Ладно, посмотрю на него в антракте", - смекнул я.


Самое смешное, что в лифте я ошибся этажом, потому что до этого никогда в этой ложе не бывал, и попал в рабочую ложу этажом ниже, заполненную старыми прожекторами и другим металлическим хламом. Я вошёл в неё в кромешной темноте, как и полагается в осветительском помещении, по дороге уронил всё, что только было можно, и с ужасом, что меня сейчас поймают, стал пробираться к балкону. Действительно, дверь сзади меня отворилась, кагэбэшник осветил меня ручным фонариком и выволок наружу:


- Ты кто такой?


- Я... я.., - заикаясь отвечал я. Я вообще в то время немного заикался, а тут от страха совсем струхнул. - Я осве-ти-ти-тель...


Кагэбэшник повёл меня этажом выше, показал меня моей коллеге, женщине средних лет, которая едва сдержала смех, увидев мою испуганную физиономию. 

- Да это наш, - подтвердила она.


Кагэбэшник оставил меня с ней и ушёл на свой пост.


- Ты что тут делаешь? - спросила она меня.


- Брежнева смотрю.


- А!


Ей на Брежнева было совершенно всё равно.

Когда первое действие завершилось, я быстренько выглянул из ложи и посмотрел на правильственную. Там никого уже не было. Я так и остался весь спектакль сидеть с ней.

После антракта моя физиономия уже торчала из рабочей ложи, я во все глаза пялился на правительственную. Вот дверь в ней отворилась, в ложу начали входить люди, может быть, всё Политбюро ЦК КПСС. Зал в Кремлёвском Дворце съездов широченный, рассмотреть с такого расстояния мало что можно, но Брежнева я всё-таки увидел, это был тот человек, который стоял в ложе впереди всех и махал рукой. Лицо у него было маленькое, жёлтое.

Едва правительственная ложа начала заполняться, люди внизу в зрительном зале  сразу все повставали со своих мест и начали аплодировать, словно они забыли, что уже аплодировали Брежневу перед началом спектакля. Меня это удивило. Гром аплодисментов стоял необыкновенный. Начал гаснуть свет - все дисциплинированно сели и смотрели дальше спектакль.

После второго и третьего антрактов я снова пытался рассмотреть Брежнева, опять все зрители как один, в едином порыве вставали со своих мест и приветствовали нашего вождя, старательно били в ладоши, а Брежнев махал рукой. Это, с одной стороны, выглядело забавно, с другой стороны, будь я среди зрителей, я бы тоже так поступил. Знаменитое фото Сахарова, который остался сидеть на своём месте, когда все остальные народные депутаты встали во время исполнения гимна СССР на съезде народных депутатов СССР ("не нравится мне этот гимн") - это про героев. Видя сейчас иногда по телевизору, как в Северной Корее иступлённо аплодируют своему чучхе, я с удовольствием вспоминаю наш тогдашний Кремлёвский Дворец съездов...