Борзый минус. Глава 62. Охота на песцов

        Сегодня первое построение в зимней форме одежды, и это как-то непривычно. Да и жарко еще, хорошо хоть по территории училища разрешили ходить без шинелей. Командир роты у нас ранняя пташка – настоящий «жаворонок», поэтому он, как правило, уже с раннего утра в роте. Вот и сейчас он инструктирует нас перед завтраком.
– Сообщаю вам, что с сегодняшнего дня в училище началась охота на «песцов».
Мы все в недоумении, переглядываемся между собой: какие еще могут быть песцы в Крыму? И каким боком это касается нас?
– Вижу, вы не понимаете, – удовлетворенно говорит ротный, слегка улыбаясь в усики, – «песцы» это не животные, а ваши новые офицерские шапки-ушанки. Все старшие курсы будут стараться поменяться с вами своими шапками. Особенно это грозит тем, у кого шапки темные – это в училище считается особым шиком. Все всё поняли? Ну, а теперь думайте сами.
Роту повели в столовую, а я оглядел шапки курсантов. Как это я сразу не обратил внимания на то, что шапки у нас действительно разные? Есть очень темные – о которых и говорил ротный – есть средние (такая и у меня), а есть очень светлые. Но пока у всех нас шапки свои, новые. Войдя в столовую, я первым делом снял шапку и крепко взял ее под мышку.
А вот Морозов замешкался, и его шапка исчезла, как по мановению волшебной палочки! Вместо нее у Кости в руках оказалась такая старая и затрапезная шапка, что Морозов чуть не расплакался.
       Королев тоже зазевался, чего, признаться, я от него никак не ожидал. С верхнего лестничного пролета к его шапке уже тянулась рука третьекурсника, когда я заметил это и схватил «охотника» за эту самую руку. Я потянул его, а курсант возьми – и выпади через перила прямо к нам! Хорошо, что нас много, и он не грохнулся на ступеньки. Я не стал его удерживать, и он, вырвав руку, исчез в толпе. КорС глянул на меня с благодарностью и даже сказал вслух: «Спасибо». В ответ я только кивнул ему.
За завтраком я заметил, как Миша Кальницкий вытер край тарелки хлебом, и съел его. Он перехватил мой взгляд, и словно смущаясь, счел нужным объяснить:
– Солдатская привычка. Никак не избавлюсь от нее.
На это мама Жора заметил, что нечего стесняться, ведь хлеб это лучший столовый прибор для вторых блюд. Во всяком случае, насколько ему известно, ничего лучшего пока еще не изобрели.
На построении на развод уже четверть курсантов нашего курса вышла в старых шапках. Зато многие старшекурсники уже красовались в новых шапках, как будто, так и должно быть. До конца недели картина изменилась еще больше – теперь только примерно четверть нашего курса носила свои новые шапки.
В нашем взводе свои шапки сохранили «замок», Третьяк, я, Миша и КорС. Мише за свою шапку даже пришлось подраться с третьекурсником, но шапку он отстоял. Мы же с Королевым просто были осторожными, да и наша решительность была написана на наших лицах, так что связываться с нами никому особенно, и не хотелось.
– А долго еще будет продолжаться эта охота? – спросил ротного Веня, оставшийся без новой шапки.
– Пока училище не перейдет на летнюю форму одежды, – то ли в шутку, то ли всерьез объяснил командир роты.
Папа-генерал трижды за зиму присылал любимому чаду новые шапки, пока, наконец, сын не научился относиться к головному убору бережнее. Шапки мы беречь научились, только ходить в них сущее наказание – температура выше нуля, тут и пилотки бы хватило вполне, а мы вынуждены ходить по зимней форме одежды.
– Толик, – говорит Миша, – смотри, вон тот богатырь на тебя смотрит. Прямо звезда первой величины!
На счет звезды он может и преувеличил, но вот на счет величины – нисколько! Вовку Бацу в училище знают все: два метра двадцать сантиметров роста, сто сорок килограммов веса, и при этом ни грамма жира, одни мышцы и плечи. Он чем-то похож на паука – тело большое, а ноги сухие. Одежду ему стали шить с седьмого класса, а обувь с девятого.
Лично мы познакомились в секции бокса, куда я записался по настоянию тренера. Вовка тоже был боксером, но при этом удивительной доброты человеком. Я не хочу сказать, что боксеры люди недобрые, вовсе нет. Просто боксерские груши на тренировках лопали по живому от его кулаков, а вот соперников он жалел. Он учится уже на четвертом курсе, а это означает, что мы еще полгода будем тренироваться вместе.
И вот Вовка дежурит по учебному корпусу, а у нас в этом корпусе занятия. Он приветливо машет мне рукой, как своему, и мне это льстит. Идет дождь, но все равно находятся желающие выбежать покурить без головных уборов. Кроме того, это ведь и нарушение формы одежды – надо быть в шапке. Вовка нашел себе развлечение: стоит в дверях, и раздает щелбаны тем, кто выходит без шапок. Если бежать втроем или вчетвером, то двоим удается проскочить без щелбанов.
Суматоха, смех, гам – красота! Всем весело, даже тем, кому не удалось проскочить мимо Бацы. Все друг над другом подтрунивают и пытаются выскочить невредимыми. Вовка так увлекся своим занятием, что не заметил, что вслед за курсантами идет на перекур начальник кафедры. А тут, как на зло, очередная толпа попыталась прорваться безнаказанно, и Вовке пришлось повернуться лицом к выходу.
Стоит Вовка Баца на посту, и торопливо раздает щелбаны направо и налево. Бац! Лысина какая-то врезалась в дверной косяк! Надо же какой лысый курсант! Лысый оборачивается, и оказывается, что это начальник кафедры и целый полковник собственной персоной! Вовка и полковник замерли, оба почувствовав себя как-то глупо: конфуз вышел!
– В принципе, начальник кафедры сам виноват: шел бы себе в фуражке, ничего бы ему и не было! Ведь, правда? – шутит КорС.
– А еще лучше – в папахе, – отвечаю я. – Что б, значит, наверняка!
А еще мы обратили внимание на то, что шинели первого курса отличаются от тех шинелей, которые носят курсанты остальных курсов училища. У нас полы широкие, их еще называют «куполами» или «колоколами», а у остальных курсантов они практически прямые. Оказалось, что это курсанты сами ушивают свои шинели, кто как хочет. И хотя я еще ни разу не занимался таким делом, я решительно принялся за ушивание своей шинели.
– Ты умеешь? – завистливо спрашивает меня Батя.
– Нет, но раз другие это сделали, то и я смогу, – уверенно говорю я.
Я вручную шью полы шинелей и насвистываю себе под нос песню. Мелодия заинтересовала Мишу и он подошел ко мне.
– Иванов, а что ты напеваешь? Музыка хорошая, только я не припоминаю ее.
– Это песня про серую шинель, но ты вряд ли ее мог слышать. Я ее слышал в исполнении хора ветеранов села Краснополка нашего района. Насколько я помню, слова, и музыка песни принадлежат нашим местным авторам.
– Иванов, немедленно спой! – потребовал Миша. Он заметил мои колебания и пошутил: – Ты пой, а я буду шить вместо тебя!
Я взял гитару, настроил ее и стал петь. Миша, как и обещал, взял иголку с ниткой и стал шить вместо меня!
– Ты любовно сшитая, пулями пробитая,
У костра прожженная в холод и метель.
Временем потрепана, бережно заштопана
С пожелтевшим воротом серая шинель.
Миша сначала честно шил, а теперь замер и просто слушает слова песни. А я хоть и хитрю, то есть пою медленнее, но моя хитрость ничего не дает, так как Миша все равно больше не шьет.
– Ты пропахла порохом, но как стоишь дорого,
Фронтовая спутница боевых недель.
В ночь сырую длинную служишь ты периною,
Согреваешь ласково, серая шинель.
Некоторые курсанты нашего и четвертого взводов заинтересовались моим пением, и, отложив свои нехитрые дела, поспешили к нам.
– Плотная, суконная, родиной даренная,
Разве может снять тебя пуля иль шрапнель?
Против сердца воина не бывать пробоинам, –
Грудь укроет с орденом серая шинель.
Лео даже пытается угадывать слова песни и подпевает мне. Его примеру последовал Столб. Втроем поется заметно веселее, и я с чувством пою.
– Как вернусь с победою, выпью, пообедаю,
Мать постелет чистую мягкую постель,
Со слезами гордости в лучший угол горницы
Мать повесит старую серую шинель.
– Кто это тут собирается выпить? Ты, Иванов? – шутит ротный. – Петь об этом запрещено, в стране идет поголовная борьба с пьянством. А вот если вы замените в песне слова про «выпью», мы ее всей ротой будем петь, она этого стоит! Слушай, а спой ее еще раз!
И я спел песню, так сказать на бис. Миша, словно опомнился, и стал ушивать мою шинель дальше. Ротный обратил на это внимание, но пока ничего не говорит. А вот после того, как я допел песню до конца, ротный спросил.
– Кальницкий, а кому это вы шинель ушиваете?
– Иванову, товарищ капитан, – встал Миша, и пошутил, – такой наглый и хитрый этот Иванов, даже меня как-то незаметно припахал!
– Иванов может, – согласился ротный и ушел. Уже от входной двери донесся его голос. – Иванов, запиши мне слова этой песни в трех экземплярах, но чтобы первый был готов к сегодняшнему ужину!
– Толик, а Толик, – попросил Столб, – спой еще раз? Мне так легче запомнить слова и музыку.
И я запел, но уже на втором куплете мое пение перебил мама Жора.
– Иванов, – ворвался он в кубрик, как ураган, – ты что, пьян?
– Почему сразу пьян? – удивляюсь я его логике.
– Потому что, если курсант поет не в строю, то он, либо пьян, либо придурок!
– Иванов просто все делает с радостью, с песней, – попытался что-то объяснить взводному Миша, но тот и слушать не стал. В сущности, наступил на горло песне.
– Товарищ старший лейтенант, – говорит Столб, – курсанту Иванову командир роты приказал петь, чтобы мы быстрее выучили эту песню.
– Да? – с видимым разочарованием говорит мама Жора. – Я проверю, а то от этих Ивановых всего можно ожидать, – и он уходит.
– Кто знает, – шутит Миша, – а сколько Ивановых у нас в роте?
– Один, – уверенно отвечает Лис, – просто это сам мама Жора пьян, и ему троится или четверится в глазах!
Тут наш разговор прервал Саркис.
– Товарищ курсант, разрешите обратиться? Мне шарф нужно поменять, а то этот мне шею давит.
– Как это? – обалдел Миша от слов Мирзояна.
Оказалось, Саркис туго завязал кашне на шее. Как вы уже догадались, смеха было много!