этюды о неравенстве и несвободе в сексуальной логи

Революционно-философские этюды о неравенстве и несвободе в сексуальной логике современности. Глава 1.

Отрывок из главы «Вытеснять и отчуждать: рождение фрейдомарксизма» монографии кандидата философских наук Максима Витальевича Карнова «Фрейдофукизм, или Культурная логика дикого капитализма», 2036.

С каждым послевоенным годом всё сильнее казалось, что пессимизм неомарксистов был будто бы напрасен. Старшее поколение ещё держалось за старое состояние Западной цивилизации — ужасы двух мировых войн и Великой депрессии намертво обвенчали его с современностью, в которой, наконец-то, появились тихие радости стабильности и консьюмеризма под эгидой метанарратива христианства, состыковавшегося с антикоммунизмом. Непуганое послевоенное поколение же было готово к тому, чтобы стать пассионариями. И в мае 1968 года западный человек, пусть не рабочий, но студент, уступил место Христа в своём сердце антикапитализму и свободному сексу. Второе должно было дать революционный запал первому. Об этом молодым бунтарям поведал со страниц «Эроса и цивилизации» ещё в 1955 году один из центральных представителей Франкфуртской школы — Герберт Маркузе. Именно он был главной философской звездой мая 1968 года. Репрессивная цивилизация, в которой фрейдистский принцип реальности диктует свои желания, будет побеждена, люди станут целостными свободными личностями. 1968-й начал эту Великую майскую сексуальную революцию. Но дальше, как и положено в таких случаях, всё пошло куда-то не туда...
***
До начала службы оставалось около часа. Солнце в зените устало заползало в окна собора. Прихожан почти не было. Посреди вселенского покоя шёл молодой человек. Он подошёл близко к роскошному иконостасу. Глаза его блестели, но не от счастья. Красивая глыба, отделявшая алтарь от остального храма, казалась ему больше раз в десять. Человек упал на колени. Слёзы потекли из глаз. Он начал молиться: «Господи, дай мне девушку! Лучшую из возможных! Красивую блондинку-модель с голливудской внешностью! И чтобы она была только моей».
Парень перестал плакать, встал, и, изредка всхлипывая, пошёл к выходу. Развернувшись у двери, чтобы перекреститься, он почувствовал странное чувство. Надежда в перемешку с безнадёжностью. Всхлипнув в последний раз, заплаканный прихожанин перекрестился и вышел. Солнце придавало городу грустной яркости. Это была предзакатная яркость. А паренёк пошёл домой.
***
Максим Витальевич гулял. Он делал это не очень часто, поэтому наслаждался моментом. Guilty Pleasure подающего надежды молодого философа. Максим Витальевич направился в сторону Дворца пионеров. «М-да, раньше дворцы были у пионеров. Или у культуры. А сейчас у паразитов. Измельчала Родина», — подумал он. Впрочем, на этот раз его внимание сконцентрировалось не на боли о судьбе российского общества и государства, а на больших буквах на здании Дворца. Время не пощадило не только Россию, но и маленький дворец в маленьком городе, поэтому на фасаде было написано «Дворец пионерв». Сперва философ подумал о том, как могила бы выглядеть живая пионерва, и можно ли её держать дома и кормить кошачьим кормом. Вскоре, однако, Максим Витальевич додумался до того, что пионерва — это то существо, которое фальсифицирует в России выборы, ибо Дворец каждые эти самые выборы использовался для нужд избирательного участка. Пионерва, при этом, как посчитал философ, не обязательно член участковой избирательной комиссии. Это вполне может быть сказочное существо, сидящее где-нибудь в сторонке, где его никто не заметит, но под покровом ночи вылезающее, и начинающее свои гадости. А может пионерва и вовсе нематериальна.
Максим Витальевич вышел с другой стороны Пионерского парка. Впереди стояла школа. Философ точно помнил, что когда-то учился в ней. Но так воспринимать её было странно. Или, даже, себя. Как будто это было в другой жизни, тогда, не сейчас.
Максим Витальевич вышел дворами к своему дому. Осознание того, сколько прошло времени с тех дней, повергало его в шок. Он лёг спать раньше, но видел приятные сны.