Фадеевский цикл Марии Петровых

МАРИЯ ПЕТРОВЫХ

БИОГРАФИЯ В ПИСЬМАХ
1942 – 1958


Рождение голубого героя и «Фадеевский цикл»

Борьба художника за определенный и устойчивый образ героя
есть в немалой степени борьба его с самим собой.
Михаил Бахтин


В предшествующих наших работах мы уже сделали шаг к пониманию поэтической системы Марии Петровых как единого целого. Углубленное изучение биографии Марии Сергеевны и истории создания ее произведений позволило нам прочертить сквозную линию ее творчества, которая зарождается во второй половине 1930-х годов и обрывается только после смерти автора [43; 64].
В настоящей главе мы попытаемся проследить взаимосвязь между сквозной линией творчества Марии Петровых и мотивно-образной системой ее любовной лирики 1950-х годов, сконцентрировав наше внимание на лирическом герое с чертами Александра Фадеева. При мнимой ясности и доступности «Фадеевский цикл» оказался достаточно сложным литературным явлением с многослойной структурой ассоциативных рядов. Однако начнем мы наш разбор с самого верхнего, зримого слоя и попробуем установить, какое место фадеевский персонаж занимает в системе мужских образов Марии Петровых.
Доминирующим мужским образом в любовной лирике Марии Петровых является образ героя-любовника, реализованный в двух основных вариациях: романтический герой цикла стихов о разлуке (условный Головачев) и роковой злодей или обаятельный негодяй 1950-х (условный Антокольский).
С персонажем этого типа героиня Петровых ассоциирует вершину женского счастья, ярчайшие душевные и эротические переживания. В то же время герой-любовник – персонаж неоднозначный. Иногда автор даже приписывает ему демонические черты. Вероятно, такая трактовка образа отчасти объясняется религиозным мирочувствием Марии Сергеевны. Ведь герой-любовник будит в душе возлюбленной «греховные помыслы». Уже по одной этой причине он не может быть положительным.
Эротическая струна между героями лишает их отношения равновесия. Чувства героини контрастны, любовь легко переходит в ненависть, а неописуемую радость вытесняет нестерпимая боль. Но именно на стыке этих противоречий героиня Петровых особенно остро ощущает биение жизни.

Иду, мой демон, – в счастье, в смерть –
В предел земной любви.
1929

С героем цикла стихов о разлуке героиню связывают не только сильные чувства, но и общие духовные ценности. В своих монологах она неоднократно подчеркивает, что разделяет судьбу своего избранника.

Звезда твоя, она и мне видна.
1940 – 1941

Неясною тенью, но я же с тобою,
Сквозь горе любое и счастье любое
Невольно с тобою – всегда.
1943

Не твоим ли каждым словом
Озарен мой трудный путь!
1943

Но героя слишком часто нет рядом. Высокие цели уводят его от возлюбленной, и это разрушает ее жизнь.

– И ты меня вытоптал, вытравил, выжег?..
– Дотла, дорогая, дотла.
1943

Злодей в целом продолжает линию романтического героя, вызывая у героини сильные и контрастные переживания. Он уступает своему предшественнику по нравственным качествам, но обладает такой невероятной харизмой, таким неотразимым, подкупающим обаянием, что героиня готова бесконечно прощать ему все его недостатки.

И слоняюсь, как во хмелю,
По аллее неосвещенной
И твержу, что тебя люблю
Беспощадно и восхищенно.
1950-е

В овечьей шкуре лютый зверь,
Предатель подлый, верь не верь,
Но я в тебе души не чаю.
1950-е

Разлуку с героем-любовником в обеих его ипостасях героиня Петровых переживает как собственную физическую и духовную гибель. И романтик, и злодей выступают здесь как губители-потрошители с повторяющимися мотивами сжигания и вытаптывания сердца покинутой героини, ее удушения, отравления, ослепления, а в случае злодея – еще и сбрасывания со скалы и обнуления ее личности.

Ветер воет, ветер свищет –
Это ничего.
Поброди на пепелище
Сердца моего.
1942

– И ты меня вытоптал, вытравил, выжег?..
– Дотла, дорогая, дотла.
1943

Ты мне должен – должен, я не лгу! –
Воздух, солнце, небо голубое,

Шум лесной, речную тишину, –
Всё, что до тебя со мною было.
1943

Я равна для тебя нулю.
Что о том толковать, уж ладно.
1950-е

Я – камень на твоем пути.
Ты можешь камень обойти.
Но я сказать хочу другое:
Наверно, ты в горах бывал,
И камень под твоей ногою
Срывался, падая в провал.
1955

За что же изничтожено,
Убито сердце верное?
Откройся мне: за что ж оно
Дымится гарью серною?
1950-е

Ты отнял у меня и свет и воздух,
И хочешь знать – где силы я беру…
1958

Примечательно также, что в заключительных произведениях обоих циклов героиня перестает жалеть себя и обвинять возлюбленного.

Тебя ль судить, – бессмертного, мгновенного,
Судьба моя!
1945

Как с тобой расстаться, милый,
Если я не помню зла?
Сколько раз я уходила,
Уходила – не ушла.
Конец 1950-х

Переворачивая страницу прошлого, героиня Петровых перестает ощущать себя во власти злых сил и принимает на себя часть ответственности за все, что было между ней и ее избранником.

Читая эти строки, можно подумать, что любовные переживания автора сводятся к эмоциональным качелям, на которых завязана эротика. Однако это не так. Собранный нами эпистолярный и мемуарный материал свидетельствует о том, что отношения Марии Сергеевны с прототипами героев-любовников были проникнуты душевным теплом, заботой, нежностью, возвышенной романтикой, живительным вдохновением. Если бы Мария Петровых была писателем-романистом, она могла бы изобразить отношения между героями во всей их многогранности. Но она была поэтом-лириком. А возможности лирики в плане проработки психологических коллизий весьма ограничены. В сюжеты стихов Марии Петровых, обращенных к героям-любовникам, вошел только конфликт, оставив за пределами лирики значительную часть ее женского опыта. Для художественного осмысления этого опыта нужны были иные выразительные средства и… лирический герой совершенно иного типа – возвышенно-романтический, бестелесный, исключительно положительный, на которого героиня Петровых сможет направить эмоции более светлой цветовой гаммы. И если бы в жизни Марии Сергеевны не появился Александр Фадеев с его трепетным к ней отношением, его надо было бы придумать.
Голубой герой, свободный от пороков и противоречий, позволил Марии Петровых раскрыть в своих стихах светлую сторону романтических отношений. Она также предпримет ряд попыток «облагородить» с его помощью героя-любовника, объединив их в единый образ. На этом пути ее ждут и ценные находки, и крупные неудачи. Но об этом после. А пока попробуем разобраться, как продвигалась работа над образом голубого героя.
Первые штрихи к его портрету Мария Сергеевна набросала в «Бакинском дневнике» осенью 1947 года на волне общего творческого подъема.

И был со мной человек
Великого очарованья.

Я еще сильнее полюбила синеву небес,
Потому что в ней твоя сила.
Смотрю в глаза твои, как в небо.

Это осень твоя молодая,
Напоенная жизнью грядущей и жизнью былой.
Как жить мне, тебя не видя.
Мы так высоко поднимались.
И печаль о тебе так светла.
В тебе одном нерасторжимо
Очарованье неба и земли [27:6].

Как мы видим, уже в этой зарисовке автор наметил основные внешние черты нового лирического героя: синие глаза и какие-то пока непроясненные первые признаки увядания («осень твоя молодая»); позднее Мария Сергеевна пропишет седые волосы. Мотив совместного движения лирической пары в поднебесную высь роднит этот набросок с сюжетом «Назначь мне свиданье…». Однако сходство это лишь внешнее. В этом монологе нет страсти, пронизывающей все завершенные варианты «Назначь мне свиданье…». Очевидно, что движущей силой сюжета послужил иной лирический образ. Но зато в бакинском наброске проглядывают художественные особенности, которые будут присущи именно «Фадеевскому циклу»: отстраненность автора от объекта изображения, статичность, декларативность, незамысловатые душещипательные внешние эффекты.

И был со мной человек
Великого очарованья.
<…>
В тебе одном нерасторжимо
Очарованье неба и земли.

Ср.:
Ты был моей любовью многолетней,
А я – твоей надеждою последней!
«Ты не становишься воспоминаньем…», 1957

Я еще сильнее полюбила синеву небес,
Потому что в ней твоя сила.
Смотрю в глаза твои, как в небо.

Ср.:
Когда заговорит гроза,
Вблизи блеснут твои глаза –
Их синих молний острия…
И это вижу только я.
«К твоей могиле подойду…», 1959

Отметим также, что в бакинском наброске голубой герой обнаруживает главное свое внутреннее свойство – богоподобие. Он предстает воплощенной добродетелью, вызывающей у окружающих исключительно высокие чувства, что принципиально отличает его от героев-любовников с их неизменной противоречивостью.
Вероятно, некоторая декларативность и высокопарность слога в бакинской зарисовке была привнесена из поэзии Низами и других классиков Востока, которых на торжествах в сентябре 1947 года много читали и обсуждали.

О, день мой счастливый: я видел лица твоего овал!
О, рок мой, он благословен: я твой аромат вдыхал.

Я господа славословлю, о, пламень очей моих,
К ногам красоты сегодня взор мой счастливый упал .

Неслучайным представляется, что рождение фадеевского образа произошло именно во время пафосных официальных торжеств, в обстановке эмоционального подъема, где Фадеев был объектом всеобщего внимания.

«Среди всего пестрого общества я мысленно выделил двух людей. – рассказывает в своих мемуарах Николай Тихонов. – Одного из них можно было бы назвать главным гостем, хотя он не был поэтом, но очень любил стихи и много знал их наизусть. Это был Александр Александрович Фадеев. К нему относились все с громадным уважением и любовью, которые возросли и в связи с выходом в свет романа «Молодая гвардия». Он чувствовал это и был в хорошем настроении. Высокий, подтянутый, ловкий в движениях, он был по-хорошему весел, в нем не было того темного напряжения, которое временами делало его мрачным и раздражительным. Ему шел сорок шестой год, но он выглядел гораздо моложе своих лет. Он походил на джигита, и если бы надел горский костюм, тот бы очень пошел к нему. Недаром Фадеев в молодые годы носил черную рубаху, чем-то напоминавшую чекмень, и подпоясывался узким кавказским ремешком с серебряным набором.
Его седые волосы сверкали голубыми искрами. Он много смеялся своим тонким и звонкодрожащим смехом» [70:422 – 423].

Этот фрагмент воспоминаний Тихонова созвучен бакинскому наброску Марии Петровых по характеру изображения объекта их интереса. В сущности, оба они передают некое общее внешнее впечатление, которое производил Фадеев на присутствующих. Разница лишь в том, что Тихонов пишет произведение документальное, а Петровых – лирическое. Не будет сильным преувеличением, если мы скажем, что на предметно-изобразительном уровне окружающая обстановка сыграла ведущую роль в развитии фадеевского образа в поэзии Марии Петровых. После бакинских проб голубой герой исчезает из ее рукописей на длительное время и фигурирует только в качестве «оттеночного компонента» в сочетании с героем-любовником. Как самостоятельная лирическая личность фадеевский персонаж возрождается лишь летом 1956 года после гибели Александра Александровича, когда он снова становится объектом всеобщего внимания. В писательской среде о Фадееве всегда говорили разное, но Мария Сергеевна была окружена людьми, благожелательно к нему настроенными.

«Дорогая и уважаемая Мария Сергеевна! – пишет ей Хачим Теунов 6 сентября 1956 года. – Перед отъездом из Москвы очень хотел увидеться с Вами, на прощанье пожать Вашу руку. Но это не состоялось потому, что и Вы, и я переживали трагедию потери А.А. Фадеева, который для нас обоих был бесконечно дорогим, образцом настоящего человека. Я знал, что Вы его видели накануне трагедии, а встретившись с Вами, я не смог бы не расспрашивать о нем, т.е. не смог бы не трогать обнаженной раны. Вечная память этому великому человеку и чудесному писателю» [11].

Заметное влияние на ход поэтической мысли Марии Петровых в этот период оказало ее близкое общение с Верой Клавдиевной Звягинцевой, для которой Фадеев был давним кумиром.
«Похвала Фадеева передавалась ею всем и всегда, – вспоминает Л.А. Озеров. – Его внимание к стихам Звягинцевой, к ее переводам. Фотография Фадеева висела над кроватью. Его самоубийство было для Звягинцевой большим ударом. Она оплакивала его и хотела понять драму этого писателя» [45:143]. На смерть Фадеева Вера Клавдиевна написала стихотворение «Так я и не успела…», которое обнаруживает множество параллелей с «Фадеевским циклом» Марии Петровых.

Так я и не успела,
Так я и не успела…
Время бежало скоро,
Было так много дела,
Было так много вздора.
<…>
Если бы мог ты слышать,
Как тяжело здесь дышат,
Сколько немой печали,
Сколько глухого горя
В этом огромном зале,
В этом народном море!
<…>
Небо рыдает громом,
Первой грозой весенней,
Люди идут за гробом,
Тучи плывут в смятенье.
Слышишь ты – кто-то стонет,
Видишь ты – льются слёзы.
Это тебя хоронят
Против большой берёзы.

В поэзии Марии Петровых тема последних дней Фадеева и его похорон разрастется до целого цикла, что сразу приковывает к себе внимание вдумчивых читателей. Однако с расхожим суждением о том, что обилие скорбных стихов продиктовано великой любовью автора к объекту изображения, трудно согласиться. Всем нам хотя бы раз в жизни приходилось переживать утрату или быть свидетелями чужого горя. О чем мы вспоминали после похорон? Меньше всего нам хотелось воспроизводить последние дни ушедшего или само событие его захоронения. Мы вспоминали его живым и здоровым, вспоминали светлые, приятные моменты, с ним связанные. Очевидно, что за описанием последних дней Фадеева скрываются более глубокие переживания автора, о которых он не в силах сказать прямо. И косвенно в своих стихах Мария Сергеевна дает нам подсказку, с какими событиями из ее прошлого связаны эти переживания.

– Что ж ты молчишь из года в год?
Сказать, как видно, нечего?
– О нет, меня тоска гнетет
От горя человечьего.

Во мне живого места нет,
И все дороги пройдены,
И я молчу десятки лет
Молчаньем горькой родины.

Моя душа была в аду.
Найду ли слово громкое!
Любую смертную беду
Я обходила кромкою.

До срока лучшие из нас
В молчанье смерти выбыли.
И никого никто не спас
От неминучей гибели.

Когда б сказать об этом вслух!
Но вновь захватывает дух…
Решись, решись отчаянно,
Скажись хотя б нечаянно!

Тогда не страшно умереть
И жить не страшно. Кто ни встреть –
Всех озаришь победою.
Но промолчу весь жалкий век,
Урод, калека из калек.
Зачем жила – не ведаю.
Конец 1950-х

И лишь под конец жизни Мария Сергеевна сумела откровенно сказать о том, какие переживания терзали ей душу все эти годы и не нашли отражения в ее поэзии.

Вероятно, что вам не копали обычную братскую яму.
Видно, бросили в Каму иссохшие ваши тела.
Потому что на синюю Каму, красивую Каму
Я без ужаса и содроганья глядеть не могла.
Где могила твоя? Я уже никогда не узнаю.
Где;то под Соликамском. Я тоже на Каме жила
В сорок первом и сорок втором, той весною…
Почему в память гибели вашей
Не пылает нигде неугасимый огонь?
Ни огня, ни памятника. Хотя бы один на всех!
Ах, Никита Хрущев, это грех твой, воистину грех.
Много сделал добра. Но на это тебя не хватило.
Хотите метафор? А метафор не получается.
Есть в жизни предел, когда красота кончается.
Мертвое голое тело с биркой
На большом пальце мертвой ноги.
На бирке номер [64:70].

Процитированное произведение нельзя назвать написанным на самом высоком уровне Марии Петровых. Утрату Виталия Дмитриевича она по-прежнему переживает настолько болезненно, что не находит для ее описания эстетических средств. «Мертвый, мертвый, какие уж тут метафоры!»  Совершенно иначе обстоят дела с фадеевским героем, которого она довольно эффектно провожает в последний путь.
Сторонники буквальных толкований поэтического материала в качестве иллюстрации невероятного чувства Петровых к Фадееву любят цитировать строки:

Мы рядом сидим.
Я лицо дорогое целую.
Я голову глажу седую.
Мне чудится возле
какая-то грозная тайна,
А ты говоришь мне,
что все в этой жизни случайно.
Смеясь, говоришь:
– Ну а как же? Конечно, случайно. –
Так было во вторник.
И вот подошло воскресенье.
Из сердца вовек не уйдет
этот холод весенний.

Тебя уже нет,
а со мною что сталось, мой милый…
Я склоняюсь над свежей твоею могилой.
Я не голову глажу седую –
Траву молодую.
Не лицо дорогое целую,
А землю сырую.
4 августа 1956

Может быть, кто-то и способен скорбеть так «постановочно», но только не Мария Петровых! Если бы подобная сцена имела место в реальной жизни, говорить об этом Марии Сергеевне было бы невыносимо больно. Стихотворение написано через несколько месяцев после трагедии. Овнешнение интимных переживаний не могло произойти у нее так быстро.
Через эту прощальную сцену Мария Сергеевна пытается выразить свои давние подавленные страдания, связанные с тем, чего в ее жизни не было и чего ей недоставало долгие годы. С Виталием Дмитриевичем ей не довелось быть рядом в его последние дни и хотя бы попытаться облегчить его участь. И не было могилы, где она могла бы преклонить голову. Этим и следует объяснять ту навязчивость, с которой образ могилы повторяется в «Фадеевском цикле».

У твоей могилы вечный непокой,
Приглушенный говор суеты людской.

Тебя уже нет,
а со мною что сталось, мой милый…
Я склоняюсь над свежей твоею могилой.

К твоей могиле подойду.
К плите гранитной припаду.

«Фадеевский цикл» стал для Марии Петровых трамплином к более глубокой поэтической откровенности, достичь которой ей так и не удалось. Вместе с тем через скорбящую по Фадееву героиню Мария Петровых сумела запечатлеть в своих стихах трагическое событие, потрясшее литературный мир второй половины 1950-х годов, что придает «Фадеевскому циклу» историко-литературное значение. Недаром даже самые вульгарные интерпретации цикла сопровождаются попытками оценки личности Фадеева и его исторической роли.
Теперь попробуем проанализировать, какие еще изменения в лирическом мире Марии Петровых произвел фадеевский образ. Как мы уже говорили, Мария Сергеевна предприняла ряд попыток соединить его с образом героя-любовника. Наиболее филигранно у нее получилось это реализовать в ранней редакции «Назначь мне свиданье…» (с «ясными» глазами).

Тропинка все выше кружила над бездной.
Ты помнишь ли тот поцелуй поднебесный?..

«Поднебесье» – это ангелоподобная фадеевская грань. Она разряжает напряженную атмосферу произведения, делая страстные порывы героини не столь иступленными, более возвышенными.
Удачным также представляется вкрапление фадеевского персонажа в образный ряд стихотворения «Нет, мне уже не страшно быть одной…».

Нет, мне уже не страшно быть одной.
Пусть ночь темна, дорога незнакома.
Ты далеко и все-таки со мной.
И мне спокойно, мне легко, я дома.

Какие чары в голосе родном!
Я сокрушаюсь только об одном –
О том, что жизнь прошла с тобою розно,
О том, что ты позвал меня так поздно.

Но даже эта скорбь не тяжела.
От унижений, ужасов, увечий
Я не погибла, нет, я дожила,
Дожаждалась, дошла до нашей встречи.

Твоя немыслимая чистота –
Мое могущество, моя свобода,
Мое дыханье: я с тобою та,
Какой меня задумала природа.

Я не погибла, нет, я спасена.
Гляди, гляди – жива и невредима.
И даже больше – я тебе нужна.
Нет, больше, больше – я необходима.
1962

От Фадеева здесь только «немыслимая чистота». Во всем остальном стихотворение с биографической точностью отражает историю отношений Марии Петровых с Павлом Антокольским.
На фоне этих бесспорных творческих удач синие глаза в финале «Назначь мне свиданье…» выглядят неуклюжей вставкой. Для того, чтобы вставка органично вписалась в образный ряд, появление синеглазого героя должно как-то подготавливаться предшествующим текстом. О том, что такое композиционное решение было вполне по силам Марии Сергеевне, свидетельствует другое ее стихотворение с фадеевским образом.

К твоей могиле подойду,
К плите гранитной припаду.
Здесь кончился твой путь земной,
Здесь ты со мной, ты здесь со мной.
Но неужели только здесь?
А я? А мир окрестный весь?
А небо синее? А снег?
А синева ручьев и рек?
А в синем небе облака?
А смертная моя тоска?
А на лугах седой туман?..
Не сон и не самообман:
Когда заговорит гроза,
Вблизи блеснут твои глаза –
Их синих молний острия…
И это вижу только я.
17 августа 1959

Здесь появление синеглазого персонажа подготавливается всей обстановкой: синее небо, синие реки, сквозь седой туман проступает узнаваемая фадеевская седина… А в финале «Назначь мне свиданье…» выстреливает ружье, которое никогда и нигде не было повешено. Между тем, вариант «… у ясных глаз» звучит гораздо более логично. Особенно если предположить, что «ясные» – это не цвет, а выражение. «Назначь мне свиданье… пока еще слышим, пока еще видим, пока еще дышим и… у ясных глаз», то есть в здравом уме и твердой памяти. Создается впечатление, что синие глаза были вставлены Марией Сергеевной под влиянием какого-то сиюминутного настроения. Только так можно объяснить, почему ей вдруг изменило вообще свойственное ей чувство меры и композиции. Что же у нее случилось?
Поскольку история создания стихотворения неразрывно связана с фигурой Павла Антокольского, ответ на наш вопрос следует искать в его биографии и лирическом мире 1960-х годов.
В этот период после длительного перерыва Павел Григорьевич вновь начинает посвящать стихи супруге, Зое Константиновне Бажановой, а в своих мемуарах подчеркивает, сколь уникальна была ее роль в его жизни. Рассказывая о том, как пленил его в молодости образ юной бельгийской циркачки, кочуя из одного его произведения в другое, Антокольский заключает:
«Но у Стеллы было и другое, совсем не собирательное, не иностранное имя. Она уже вошла в мою жизнь, воплотилась в ней полностью, стала хозяйкой моих черновиков, другом в работе, вечным и единственным спутником в жизни. Стелла – это была Зоя» [50:66].
В 1963 году Павел Григорьевич пишет стихотворение со знаковым названием «1923 – 13 V – 1963», которое надлежит расценивать не иначе как поэтический подарок супруге на сорокалетие совместной жизни.

Идя ко сну, Любимая, ты вспомнишь,
Как ровно сорок лет назад вагон
Нас приютил и времени в обгон
Умчал обоих в северную полночь.
<…>
Два существа, неведомых друг другу,
Два разных мира. Но одна весна
Лишила нас вплоть до рассвета сна
И нам обоим протянула руку.

В середине 1960-х Антокольский начинает вести дневник «для потомков», где главной героиней выступает опять же супруга, а Марии Сергеевны не существует даже в качестве коллеги. И посвященные ей стихи никогда не будут опубликованы.
Как уважающий себя человек, Мария Сергеевна постаралась сделать то же самое: наложила табу на тему Антокольского, выбросила все до одной книги с его автографами и вставила в «Назначь мне свиданье…» синие глаза, чтобы с Антокольским это произведение не могло ассоциироваться. Глаза у него были исчерна-карие; увидеть их синими было невозможно ни при каком освещении.
Но в конечном счете ситуация в лирическом мире уравновесилась. В поздние годы жизни Павел Антокольский возобновил поэтический диалог с Марией Петровых и обогатил его новыми произведениями. И хотя участники диалога в своих текстах никогда не обращаются друг к другу непосредственно, они вращаются в пределах общего реминисцентно-ассоциативного поля, используя один и тот же набор изобразительных средств и художественных решений. Это позволяет рассматривать Марию Петровых и Павла Антокольского как поэтов родственных и открывает новое направление исследований их жизни и творчества.


ИСТОЧНИКИ

Российский государственный архив литературы и искусства

1. Ф. 613. Оп. 7. Д. 201. М. Петровых. Стихи. Машинопись.
2. Ф. 619. Оп. 1. Ед. хр. 3090. Петровых, Мария. Стихотворения. Авториз. машинопись.
3. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 860. Переписка с членами ССП по творческим и организационным вопросам по алфавиту на буквы «М – П».
4. Ф. 634. Оп. 3. Ед. хр. 37. Стенограмма собрания о проблемах советской поэзии. 1949 г.
5. Ф. 1628. Оп. 2. Ед. хр. 1045. Письма А.А. Фадееву.
6. Ф. 1814. Оп. 9. Д. 2616. П.Г. Антокольский. Воспоминания о А.А. Фадееве. 1960-е гг. Машин. с авт. прав.
7. Ф. 2867. Оп. 1. Ед. хр. 25. М.С. Петровых. «Стихи». Автограф, машинопись с правкой автора. Коллекция В.Д. Авдеева.
8. Ф. 3114. Оп. 1. Ед. хр. 624.  П.Г. Антокольский. «Художественные переводы литератур народов СССР». Доклад на Втором всесоюзном съезде писателей. 1 вариант. Октябрь 1954 г.

Личный фонд Марии Петровых

9. Оп. 11. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с М.Г. Саловой по вопросу написания воспоминаний о М.С. Петровых.
10. Оп. 14. Переписка М.С. Петровых с В.К. Звягинцевой. 1946 – 1962 гг.
11. Оп. 15. Переписка М.С. Петровых с А.А. Фадеевым и письма с упоминаниями о нем. 1942 – 1957 гг.
12. Оп. 15. 1. Дневник «Фадеевского цикла». 1956 – 1957 гг.
13. Оп. 16. Переписка В.Д. Головачева с М.С. Петровых и Е.С. Петровых-Чердынцевой. 1926 – 1942 гг.
14. Оп. 16.3. В.Д. Головачев: родные, друзья, сокамерники.
15. Оп. 19. Переписка М.С. Петровых с Л. Мкртчяном. 1965 – 1979 гг.
16. Оп. 19.2. Переписка М.С. Петровых с Н. Зарьяном. 1944 – 1962 гг.
17. Оп. 19.3. Переписка М.С. Петровых с армянскими литераторами. 1944 – 1970-е гг.
18. Оп. 21. Переписка М.С. Петровых первой половины 1940-х годов, включая чистопольский период.
19. Оп. 21.1. Переписка М.С. Петровых первой половины 1940-х годов с упоминаниями о В.Д. Головачеве.
20. Оп. 21.2. Чистополь. События и их отголоски.
21. Оп. 33. Переписка М.С. Петровых с Е.С. Петровых-Чердынцевой. Части I и II. 1920 – 1940-е гг.
22. Оп. 34. Переписка М.С. Петровых с Е.С. Петровых-Чердынцевой. Части III, IV и V. 1950-е гг.
23. Оп. 37. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с Ф.А. Петровых. Ч. II. 1944 – 1946 гг.
24. Оп. 38. Переписка Е.С. Петровых-Чердынцевой с Ф.А. Петровых. Ч. III. 1947 – 1952 гг.
25. Оп. 48. Переписка А.В. Головачевой с М.С. Петровых и другими родственниками.
26. Оп. 53. Дневники и записные книжки М.С. Петровых. 1947 – 1970-е гг.
27. Оп. 53. Д. 23. «Бакинский дневник» М.С. Петровых. 1947 – 1948 гг.
28. Оп. 54. П.Г. Антокольский. Письма, пригласительные билеты, стихи, адресованные М.С. Петровых.
29. Оп. 62. Стихи М.С. Петровых 1960 – 1970 гг. Автографы, машин с авт. прав.
30. Оп. 63. Собственноручный самиздат М.С. Петровых. Машинопись с авт. прав.
31. Оп. 64. Стихи М.С. Петровых 1920 – 1970 годов, не вошедшие в сборники.
32. Оп. 66. «Черта горизонта». Переписка составителей сборника с издательством и авторами воспоминаний о М.С. Петровых. 1984 – 1986 гг.

ЛИТЕРАТУРА

33. Антокольский, П.Г. Стихотворения и поэмы. – М.: «Советский писатель», 1982. –  784 с.
34. Антокольский, П.Г. «Баллада о чудном мгновении». В кн.: Строфы века. Антология русской поэзии XX века. – М.: «Полифакт. Итоги века», 1999. С. 298 – 299.
35. Антокольский, П.Г. Дневник (1964 – 1968) / Сост., предисл. и коммент. А.И. Тоом. СПб.: Пушкинский фонд, 2002.
36. Антокольский, П.Г. Поэты и время. – М.: «Советский писатель», 1957. –  377 с.
37. Антокольский, П.Г. Далеко это было где-то… – М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2010. – 464 с.
38. Антокольский, П.Г. Путевой журнал писателя. – М.: «Советский писатель», 1976. –  784 с.
39. Багиров оглы Р. Гуссейн. Баку в поэзии Павла Антокольского. – М.: Вестник МГУКИ № 2 (46) март-апрель 2012.
40. Баранская, Н.В. Странствие бездомных. – М.: АСТ: Астрель, 2011. – 637 с.
41. Головкина, А.И. Виталий Головачев и Мария Петровых в письмах военных лет 1941 – 1943: к 115-летию со дня рождения М.С. Петровых (1908 – 1979) / сост. А. Головкина. – М.: Издательство РСП, 2024. – 40 с.
42. Головкина, А. И. Виталий Головачев и Мария Петровых: неоплаканная боль. Девять художественно-документальных очерков. – М.: Издательство РСП, 2024. – 158 с. ил.
43. Головкина, А.И. Диалог с читателем / Головкина, А.И. Романс между прочим. – М.: Издательство РСП, 2026. С. 97 – 132.
44. Громова, Н.А. «Дальний Чистополь на Каме…». Писательская колония: Москва – Чистополь – Елабуга – Москва. – М.; Елабуга: Дом-музей Марины Цветаевой, 2005. – 240 с., ил.
45. Дейч, Е.К. Душа, открытая людям. О Вере Звягинцевой: Воспоминания, статьи, очерки / сост. Е. Дейч. – Ер.: Совет. грох, 1981. – 284 с., 10 фото.
46. Звягинцева, В.К. Избранные стихи. – М.: «Художественная литература», 1968. – 272 с.
47. Каверин, В.А. Счастье таланта. Воспоминания и встречи, портреты и размышления. – М.: «Современник», 1989. С. 236 – 252.
48. Кастарнова, А.С. Мария Петровых: проблемы научной биографии: диссертация кандидата филологических наук: 10.01.01 / Кастарнова Анна Сергеевна; [Место защиты: Рос. гос. гуманитар. ун-т (РГГУ)]. – Москва, 2009. – 209 с.
49. Ландман, М.Х. Экспресс времен: Стихи. Воспоминания. Друзья – о Михаиле Ландмане / Михаил Ландман; редактор-составитель Мая Халтурина. – М.: «Волшебный фонарь», 2024. – 336 с., ил.
50. Левин, Л.И. Четыре жизни. Хроника трудов и дней Павла Антокольского. – М.: «Советский писатель», 1978 – 352 с.
51. Левин, Л.И. Воспоминания о Павле Антокольском: Сборник / Сост. Л.И. Левин и др. – М.: «Советский писатель», 1987 – 527 с.
52. Липкин, С.И. Квадрига. – М.: Издательство «Аграф», Издательство «Книжный сад», 1997. – 640 с.
53. Масс, А.В. Писательские дачи. Рисунки по памяти. – М.: «Аграф», 2012. – 448 с.
54. Мкртчян, Л.М. Так назначено судьбой. Заметки и воспоминания о Марии Петровых.
Письма Марии Петровых. – Ер.: изд-во РАУ, 2000 г. –  192 стр. 16 ил.
55. Нагибин, Ю.М. Дневник. – М.: Издательство «Книжный сад», І996. – 741 с.
56. Озеров, Л.А. Воспоминания о П. Антокольском и Л. Первомайском. – М.: Вопросы литературы, 1985/2.
57. Пантелеев, Л. – Чуковская, Л. Переписка (1929 – 1987). Предисл. П. Крючкова. – М.: «Новое литературное обозрение», 2011. – 656 с.: ил.
58. Петровых, Е.С. Мои воспоминания // Моя родина – Норский посад: сборник / ред. и подгот. текстов А.М. Рутмана, Л.Е. Новожиловой; коммент. Г.В. Красильникова, А.М. Рутмана. – Ярославль: Изд-во Александра Рутмана, 2005. С. 7 – 216.
59. Петровых, М. Назначь мне свиданье // День поэзии: сборник / ред. В. Фирсова. – М.: Издательство «Московский рабочий», 1956. c. 70.
60. Петровых, М.С. Дальнее дерево. Предисловие Л. Мкртчяна. – Ереван: Издательство «Айастан», 1968. – 206 с.
61. Петровых, М.С. Черта горизонта: Стихи и переводы. Воспоминания о Марии Петровых / Сост. Н. Глен, А. Головачева, Е. Дейч, Л. Мкртчян. – Ер.: «Советакан грох», 1986. – 408 с., 11 илл.
62. Петровых, М.С. Избранное: Стихотворения. Переводы. Из письменного стола/Сост., подгот. текста А. Головачевой, Н. Глен; Вступ. ст. А. Гелескула. – М.: Худож. лит., 1991. – 383 с.
63. Петровых, М.С. Прикосновенье ветра: Стихи. Письма. Переводы/Сост., подгот. текста А.В. Головачевой, Н.Н. Глен. Вступит. ст. А.М. Гелескула. – М.: Русская книга, 2000. –  384 с.
64. Петровых, М. С. Из тайной глуши / Мария Петровых [сост. А. И. Головкина]. – М.: Издательство РСП, 2025. – 78 с.
65. Ревич, А.М. Записки поэта // Дружба народов, 2006. №6. С. 190 – 191
66. Рубинчик, О.Е., Головкина, А.И. «Ваша осинка трепещет под моим окном…» Переписка А. А. Ахматовой и М. С. Петровых. – М.: «Русская литература», № 1, 2022.
67. Самойлов, Д.С. Мемуары. Переписка. Эссе / Д.С. Самойлов — «WebKniga», 2020 –  (Диалог (Время)).
68. Скибинская, О.Н. Мария Петровых: ярославские проекции / науч. ред. М.Г. Пономарева. – Ярославль: ООО «Академия 76», 2020. – 652 с. + 12 с. ил.
69. Тарковская, М.А. Осколки зеркала / Марина Тарковская. – 2-е изд., доп. – М.: Вагриус, 2006. – 416 с.
70. Фадеев. Воспоминания современников. Сборник. Сост. К. Платонова. – М.: «Советский писатель», 1965. – 560 с.
71. Фадеев, А.А. Письма. – М.: «Советский писатель», 1967. – 848 с.
72. Хелемский, Я.А. Неуступчивая муза. – М.: Вопросы литературы, 2002/3. C. 192 – 213.