Коношское стояние, или Сказ о вечном начале

Коношское стояние, или Сказ о вечном начале

Аз, недостойный и окаянный, поведаю вам, братья и сёстры, о чуде дивном и страшном, что в пределах Коношских делается. Нет звука паче лютого и бесовского, нежели рык бодрый: «НАЧАЛИ!». Как гаркнут сие из палат воеводских, из окон приказных, так гром перунов среди неба ясного содрогается. То не просто слово праздное — то беда лихая, пёс шелудивый, в ворота кованым сапогом колотит.

Едва муж чиновный, гордынею раздутый, уста свои разомкнёт, дабы возглас сей изрыгнуть, так слово благое «ЗАКОНЧИЛИ» в великом трепете вон бежит, хвост поджав. В тот же миг само Время-батюшка, узрев такое поругание, калачиком сворачивается и в спячку впадает. Ведает, старое: в грядущие десятилетия услуги его здесь без надобности пребудут, ибо воцарилась вечность неподвижная.

Деятели же наши, в ослеплении своём, и сами порой в оцепенение впадают, узрев, какого змия, какую гидру окаянную сим криком из бездны вызвали. В том и мощь их бесовская, в том власть великая: всякое начинание живое, всякий порыв душевный в изваяние исконному «потом» обращать. То не страда праведная, то прорва чёрная, пучина «Завтрашних Завтраков», что разверзлась посреди лужи неохватной. Там надежды людские, аки челны дырявые, тонут и ко дну идут. Всё затеянное там не токмо не движется — оно мхом седым обрастает, душой каменною обзаводится. Всяк кирпич, в основание положенный, враз святыней становится, коего и перстом коснуться грех, дабы не спугнуть ауру священного безделья. Ох, горе, горе!

Даже Бабайка, что веками подворотни в страхе держал, ныне в щель самую потаённую забился, засовы задвинул и зелье валерьяновое хлебает. Смекнул он, горемычный: ухватки его — лепет младенческий супротив воли чиновничьей, супротив хлада их сердечного. Страшила-то лишь припугнуть горазд, а сии мужи вольны край родной в руины оборотить, просто лениво чихнув на план, сургучом скреплённый. Для него возглас «НАЧАЛИ» — приговор на плаху. Трепещет он, что и его «поновлять» примутся: наполовину суриком покрасят да так на сорок лет и бросят, лишив чести пугательской и звания исконного.

В Коноше «начать» — то действо сакральное, погребение торжественное всякого упования. То день нескончаемый, тщету бытия во льдах знаменующий. Нету здесь исхода, есть «шествие к цели», что на поверку — застывание недвижное с ликом многодумным. Отроки в яслях в космонавтов более не играют, а с азартом великим в «тяжбу за ремонт теплотрассы» забавляются. Одолеет тот, кто доле прочих с осанкой знатока великого на провал пустой в песочнице взирать станет, мизинцем не пошевелив, но запеканки лишней, яко мзды праведной, требуя. Собаки, а не дети!

Коли в Коноше что затеяли — ведай, человече: правнуки твои к рву сему странствие совершать станут, будто к гнезду родовому. С гордостью чадам своим поведают: «Зрите, отроки, сия выработка ещё при Великом Начале изрыта была, берегите её, то скрепа наша главная, то корень наш непоколебимый!» То не остов заброшенный, то уклад наш исконный, где сам процесс — вера высшая, а результат конечный — грех смертный и ад кромешный для всякого, кто тишину долгостроя нарушить посмеет. Коношское мудрование истине вечной учит: совершенство подлинное венца не требует, лишь ожидания бескрайнего да умения вовремя в сторону отпрянуть, когда очередная порция обещаний паточных с небес летит.