Пятенский сшытак. Шора. Часть 5

Пятенский сшытак: Шора / Юрий Базыкин

Часть 5. Шора

От намаялся Чуня на сосёнке! От бедовал! Два дня да две ночи, почитай, сиживал, что квохтуха на яйках!

Обнемело у него всё седалище, брате, ажно до самых лопаток. Звестное дело обнемеет, и то добре, что мозолей там не натёр — в растопырку по дрыгве замного не нашагаешь. Вниз бы слезть на хвилинку — ноги расходить — да боязно — а ну как Зюзя живелину на Чуню гонит? А ну как та с перепугу порешит подохнуть на месте? О как!

Одному Чуне и ведомо, что деялось в ём, и за ради чего мучился он нежным местом ажно два дня. Моя б воля, быть егоному лику промеж святыми на иконостасе в овнюковской церкве. Обтерпелся Чуня не горш за иного чернеца.

А тут и третий день в хату — погасили анёлы зорьки по небу, выкатили красно солнышко — святую раницу зачинают.

И на тебе — сдалёк учуял мужик плёски. Гнал на ту пору Зюзя старую волчицу, гнал — подвывал, пальцами прищёлкивал. Идёт волчица, тяжко дыхает — ей-ей присмерти.

Чуня обождал, пока она под им пройдёт, слез и сзаду идёт сторожко, хоронится.

И вона — диво какое! Куда волчица лапу ставит, там и кладка подымается. Прошла старая — гать на дно уходит и нет её. Чуня в самый притык за живёлиной лаптями шлёпает — ледь на хвост волчице не ступает.

Прошёл так мужик шагов сколько, а тут и Зюзя шась на спину, притулился и шепчет в ухо:

— И охота тебе, Чуня, лапоточки мочить? Скидавай их, а то как посклизнёшься и на дно мы обоих, а там тебе прям в пекло за мою потопшую душу, — тревожится Зюзя.

И погодя со смешком:

— Да не пужайся ты так, мужичок, помереть не страшно, помирать боязно! Ой, гляди, Чуня, сторожко ступай! Ой не бери греха на душу! Коли утопнем — спознаешь на себе весь гнев божеский за тое, что не сберегал меня всячески!

Цельный день шли: как страх брал, так Богу молились да Христа поминали. Бывало и бороду мочили. Бывало, окромя носа и продохнуть нечем было. Одно добре — как стемнело, минули Гати.

Скинул Зюзю мужик с закорка и повалился на вереск с устали. Спаньё недолгое, ночка, не поспели храпака дать, наново раницею обернулась. Продёр глаза Зюзя и говорит:

— Пришло время прощеваться нам, мужичок. Ой и натерпелся я с тобой. Справно ты меня нёс, тольки ухватиться у тебя нема за что, голова гладкая, хоть бы патла какая торчала. Добре, что ухи ладные, а то ей-богу свалился бы да поминай как звали. Иди себе, Чуня, да не пропадай — тихо лихо покуль, авось и ладком всё перемелется.

Поклонился Чуня дедку, вскинул за плечи котомку и пошёл верески мять. Шёл — трымался стежки топтаной, пролесков светлых. Так и добрался до Буякового Пролеска, про какой Гмора сказывала.

Трошки подсилковался ягодкой, обгляделся и думает: «Дивные местины, духмяные. По нашему лесу ни суниц, ни буяков такой порой не сыщешь, а тут ягодно, пригоже». Сделал шагов с пять, и чует гомон с боку. Он туда.

Отворился лес, раздались сосёнки, а там на опушке белым днём зверья лежит и ходит — неперечесть.

«Вишь ты! — смекнул Чуня. — То самое место и есть!»

Залёг он в подъяловец, высматривает, где ж тута лесунов братец. И дики, и ведмеди там были, и батянов с пару, и волки.

Глядь, ходит промеж живёлинами Зюзя, кажному на лоб руку кладёт, заговаривает об чём-то. Слухаются его звери — ни рыку, ни рёву.

Раз такая гульба — показался Чуня из кустов и прямёхонько к Зюзе.

— А-а, Чунюшка, — говорит дедок, — вона где встренулись.

— Ты что ж и лесуна не стережёшься? — запытал Чуня.

— С какого такого перепугу? — прыснул Зюзя в кулачок.

— Дак говорил же... — зачал Чуня.

— Не серчай, мужичок, не твоя в том вина, что не велено знать было до поры тебе, кого на закорках нёс праз топи гиблые.

— Так ты и есть Олехо?

— Я, Чунюшка, я. Ох и пришлось тебе. Потерпи, конячка, заробишь овёсу!

— Да ничё, дурная голова ногам вораг, — огладил бороду Чуня и болтнул. — Шёл я и всё гадал, как оно будет в Шоре этой, слова присбировал заветные. Думал, не один день с Олехо гуторить будем.

— Что моглось тебе, то сделалось. С Ажинового Кута шёл я поблизу да слушал твоё сердечко. Обсказало оно всё каков ты есть, и не след тебе печалиться. А толковать да воду в ступе молоть — это бабово. За собой ты полез за Гати, в лесуновы вотчины, а раз дошёл — знать опомнился душой. А нонче твои ноги — тебе подмога. Соблюдай себя да ближних помни. Поспешай до Пятенки. Дней с пять у тебя ходу. Должон поспеть до кветени яблыневой.

Поклонился Чуня деду в пояс и бегом до дому. Уже сдалёк он окликнул Зюзю:

— Дак, а праз Гати мне как? Потопну!

— Гморин пруток выведет!

Так и обкончилось всё, брате. Деньки пролетели батянами белыми, и посерёд ночи воротился Чуня в Пятенку, зашёлся до Тёри, а там они разом и в Тимохину хату наведались.

Обудили Гэлю, Тимоху да Окулиху. Ой и обдымки пошли! Ой и слёз глытнули на радостях! Ну да ничё, ничё. Добре, коли всё так, всё ладком. И не ходи далече, коли беда на плече – себя шукать за сто вёрст не след.

Славная гульба пошла по Пятенке об ту ж ночку. А раницею лопнули на галинках пупышки, заневестились яблыни кветками белыми — день святой приветили, и слава Богу!

17.01.2000, пос. Партизанский
дек. 1999 - янв. 2000 / Партизанский – Пятенка – Солигорск