Последний рейс Харона

Я помню их. Двести лет прошло, а я помню запах ее волос — гарь, дым и что-то еще, чего не было у других. Он держал ее за руку, и даже когда они шли по берегу, разбитые, с пустыми глазами, они не разжимали пальцев. Я подумал: сейчас начнется спор. Кто виноват, кто не дозвонился, кто хотел сесть в другой рейс. Но она просто положила голову ему на грудь. И я, старый перевозчик, вдруг понял, что завидую мертвым.

Опять этот гул. Я узнаю его за минуту до того, как он возникает — он всегда начинается с высокого, почти младенческого визга, а потом нарастает, как стая шершней. Самолет. Черт бы побрал эти самолеты. Вечно они падают на одно и то же поле, будто там у них расписание. Я поправляю весло, сажусь поудобнее.

Вот оно. Сначала тишина, потом — хлопок, и через секунду берег моего мира заполняется ими. Сотня, двести, иногда триста. Мокрые, в саже, с ранами, которые они еще не осознали. У них всегда растерянный вид, будто они опоздали на поезд, хотя на самом деле они прибыли точно вовремя. Просто не хотели.

— Я первая! Я первая стояла! — орет женщина с двумя детьми. Дети дерутся, даже не глядя друг на друга. Я вижу это каждый раз.

Смерть не лечит — она только снимает кожу, обнажая суть.

— По билетам! — рычит мужик со сломанной шеей, обгоревший дочерна. — У меня бизнес-класс!

Он тычет в меня пластиковой карточкой, которой здесь ничего не купить, и я молча смотрю, как она выпадает у него из пальцев и тонет в черной воде. Он не замечает. Он уже достает удостоверение, словно должность при жизни дает ему право на ускоренную смерть.

Я мог бы сказать им: «Тишина. Никто никуда не опаздывает. Времени здесь нет». Но они не услышат. Они никогда не слышат — потому что и при жизни не слушали.

Я отталкиваюсь веслом, когда первый из них — какой-то старик, которого толпа вытолкнула вперед как ненужный багаж, — ставит ногу на борт. Он дрожит. Я не спрашиваю его, почему он дрожит — я знаю. Он боится не меня, он боится, что там, за рекой, его никто не ждет. И он прав. Но страх не отменяет маршрута.

Гребу. Вода не отражает ничего. Я уже пять тысяч лет гребу — и все еще не привык. Она черная, как пустота, и тяжелая, как чужие жизни, которые я перевожу. Каждый гребок — это чей-то последний вздох, чья-то невысказанная фраза, чей-то так и не сделанный звонок. Я чувствую их на весле. Сегодня в самолете было много тех, кто хотел позвонить, но решил — потом. Они решили, что время подождет. Глупцы.

Возвращаюсь. На берегу уже кипит свалка. Они роются в обломках, ищут свои сумки, телефоны, фотографии. Они не понимают, что тела остались там — на поле, в кабине, в креслах. Здесь есть только они. Только души, такие же цепляющиеся за вещи, как и в жизни.

— Мой паспорт! — кричит девушка. — Я не могу без паспорта!

Я смотрю на нее и вижу, что она все еще держит в руках воображаемую сумочку. Она не выпускает ее. Она умрет снова, если я скажу ей правду, но правда не нужна здесь. Здесь нужна очередь.

— Всех, у кого есть монета, — начинаю я, хотя знаю, что монет ни у кого нет.

Это ритуал. Ритуал помогает им двигаться, даже когда тело уже не слушается. Монотонность успокаивает их. Они думают, что знают правила. Но правила существуют только для того, чтобы их нарушать.

Толпа напирает. Очередь — понятие относительное, как и все в моем мире. Я вижу, как они пихают друг друга локтями, как женщина с детьми пытается протолкнуться вперед, прикрываясь ими как щитом. Я мог бы остановить их веслом. Я делал это раньше. Но сегодня я устал. Сегодня я просто гребу.

И вдруг, среди этого гама, я вспоминаю.

Это было давно. Двести лет? Триста? Я не считаю. Тоже самолет — деревянный, хрупкий, как птичье ребро. Он упал в горы, и их было двое. Мужчина и женщина. Он держал ее за руку, и даже когда они шли по берегу, разбитые, с пустыми глазами, они не разжимали пальцев.

Я подумал: сейчас начнется. Обычно они начинают спорить — кто виноват, кто не дозвонился, кто хотел сесть в другой рейс.

Но они молчали. Он подошел к лодке первым, помог ей ступить на борт, потом шагнул сам. И сел так, чтобы она касалась его плеча. Она положила голову ему на грудь. Я греб, и они сидели в обнимку, не говоря ни слова, и их лица — я помню их до сих пор — были спокойны.

Я спросил: «Не боитесь?». Женщина улыбнулась — слабо, как утренний свет через туман. «Теперь нет», — сказала она. Мужчина не ответил — он гладил ее волосы, хотя их почти не осталось после того удара. Он провел пальцами по ее щеке — там была сажа, но он не стряхивал ее. Он гладил. Словно она была живой. Словно они были вдвоем в пустом мире. Я отвернулся. Мне нельзя было смотреть на это.

Они смотрели не на меня, не на воду, не на берег, куда я их вез. Они смотрели друг на друга. И от этого взгляда, от их рук, переплетенных, как корни старых деревьев, вода вокруг лодки вдруг стала чуть светлее. Не черной, а серой. Впервые за тысячи лет.

Я не знаю, что с ними стало. Их души сошли на берег так же, как и все, — тихо, без прощаний, без благодарностей. Но иногда, когда я вижу эту толпу, эту суету, этот бесконечный базар среди смерти, я вспоминаю их. Двое, которым не нужна была монета, чтобы быть первыми. Потому что они уже были там — вместе. Им некуда было спешить.

— Эй, лодочник! Ты спишь, что ли?! — орет мужик с билетом. Он уже занес ногу над бортом, не дождавшись моей команды.

Я вздыхаю. И снова отталкиваюсь веслом. Черная вода смыкается за кормой, и я гребу. Гребу, чтобы доставить их на тот берег, где они, возможно, снова найдут друг друга. Или нет. Или каждый пойдет своей дорогой, и через пять минут забудет того, кто стоял рядом в очереди.

Но иногда, очень редко, я смотрю на пустое место на скамье — туда, где сидела она. И мне кажется, я все еще чувствую ее плечо под своей рукой. И запах гари, который не выветривается.

Глупо. Я старик, я перевозчик, я не должен чувствовать ничего, кроме усталости. Но сегодня, среди этой толкотни, я почему-то думаю: не они должны мне платить монету. Это я должен им — за то, что напомнили, зачем я вообще здесь. И за то, что один раз, двести лет назад, я чуть не сказал им: «Оставайтесь. Я отвезу вас обратно».

Не сказал.

И теперь гребу медленнее, чем нужно. И каждый раз, когда садится новый самолет, я смотрю на берег — а вдруг она снова войдет в мою лодку. Снова положит голову на чью-то грудь. И я снова увижу, как черная вода становится серой.

Я высаживаю мужика с билетом. Он даже не смотрит на меня. Уже бежит, спотыкаясь, куда-то в темноту, сжимая в руке свою пластиковую карточку.

Я разворачиваю лодку. На берегу — новый самолет. Я слышу его задолго до падения. И уже не хочу никуда спешить. Сегодня я позволю себе плыть медленнее. Может быть, кто-то из них, на минуту, увидит в этой черной воде не страх, а покой.

Я гребу. Весло тяжелое. Всегда тяжелое. Но один раз — я помню — оно было легким. Когда она сидела в лодке и молчала. Когда он гладил ее лицо, и я видел, как она закрывает глаза, будто уже не боится.

Я гребу и жду.