Непочатая бутылка. Письмо Наталье Петровне

              Милая моя Наталья Петровна! Вы меня упрекаете, что редко пишу, а я всё по хозяйству кручусь, заверчусь — и день прошёл. Зато сегодня вечером у нас настоящая метель разыгралась: за окном воет, мир стеной занесло, на улицу лишний раз и носа не высунешь. Сижу одна у печки, перечитываю тетрадку со стихами, что мне двоюродный братец из Москвы прислал. И так захотелось мне  с вами поделиться, Наталья Петровна, ведь никому больше не открою того, что на душе.
              Вы, может, слыхали про поэта Николая Рубцова? Нет, он не из господ, не из барского рода — из детдомовцев. Простой человек, а писал так, что у меня, грешной, сердце останавливается. Всё про тихую родину, про избу, про звезду над ночным полем.  Жил  совсем коротко — тридцать пять лет всего. И умер в самые крещенские морозы, как сам когда-то предсказал в стихах: «Я умру в крещенские морозы…»  Ох, Наталья Петровна, страшно мне от этой судьбы, до узелков в душе страшно, а забыть не могу.
              А знаете, где он жил? В селе, в глуши в простой избе без всяких удобств. Сам воду из колодца носил, дрова колол, печь топил. В лютый мороз сидел при одной свече и писал. Местные его за поэта не держали — так, чудак городской, неприкаянный человек. А он всё видел: и как звёзды над полем загораются, и как лошадь в тумане стоит, и как бабы плачут над стиральной доской. И ведь писал же: «Я люблю судьбу свою…», а следом, будто в бреду: «Я бегу от помрачений…». Вот она,странная человеческая загадка: любим свою судьбу, но в слепом бреду бежим от теней. Отдаляемся от родных мест и людей, ранясь о них, чтобы затем всю жизнь искать пути к возвращению.
              И вот прислали мне стихи ещё одного поэта — Игоря Царёва. Он ведь тоже про Рубцова написал. И так хорошо написал, так просто, по-нашему, по-русски, что я вам эти строчки перепишу непременно.
             Послушайте, милая Наталья Петровна, читайте же:
                «Выпьем, братцы, за Рубцова!
                У матросов нет вопросов.
                Я, наверно, не матрос…
                Почему мы смотрим косо
                На того, кто в небо врос?»
Ах, какая же это правда, Наталья Петровна! Мы и впрямь всегда смотрим косо на тех, кто хоть каплю выше нас. В деревне нашей ведь тоже был свой дурачок — Ванюшка, все мальчишки над ним смеялись. А он, люди говорят, с ангелами разговаривал и точно предсказывал, когда падёж скота будет. Так его за это камнями забрасывали…. И ведь не потому, что люди злые, нет! А просто невмоготу нам, грешным, глядеть на того, кто хоть на полшага  ближе к Богу.
               А Рубцов — он ведь именно врос в небо, как одинокая сосна на пригорке. И нам, ползающим по земле, просто больно шею задирать, чтобы на него посмотреть. Помните, у него самого было: «Я хочу быть в каком-то селе незаметным, как придорожный бурьян…»? Вот ведь хотел быть незаметным, а стал путеводной звездой. Ирония судьбы, Наталья Петровна.
              Дальше Царёв пишет…  и тут я заплакала, признаюсь вам, слёзы  сами закапали на бумагу. Послушайте, как он про Рубцова сказал:
                «Угораздило ж с талантом,
                Жить, как с лампою в груди!
                Жгла она зимой и летом —
                Так, что Господи спаси…
                А без этого поэтов
                Не случалось на Руси».
              Вот ведь как, Наталья Петровна: у нас в России, если талант — так уж непременно с болью, с лампой, которая жжёт внутри и ничем её не потушить. Вы Есенина читали? То же самое. И у Лермонтова нашего  век был короток, а горел как свеча на ветру. А у Пастернака помните? «…Гореть, как лампады, — вот всё моё чудо». Или у Ахматовой: «И чуден мне обычный голос птиц, как будто он из прошлого  мне весть…». Все они горели, но каждый по-разному. Рубцов горел тихо, как лучина в старой избе: без треска, без буйного пламени,  а кругом светло.
И оттого его лампа не ослепляет нас, а мягко греет. Только вот тело человеческое, бедное, не выдерживает такого внутреннего  тепла….  Мы - то, обычные люди, опутаны житейскими мелочами, бытом, а  они так не могут. Или просто не хотят.
              Царёв ещё и вопрос задаёт, от которого мне теперь всю ночь  не спится:
                «Поматросил жизнь и бросил.
                Или бросила сама?»
              Вот, подруга милая, я и думаю: сколько раз мы бросали своих гениев? А они нас? Или жизнь сама по себе  такая коварная — бросает всех без разбора? Про Рубцова говорят разное: мол, убили в драке, по пьяни….  А я думаю — его не убили. Он сам ушёл. Ушёл, потому что жить с этой горящей лампой в груди стало совсем невыносимо. Вы бы вынесли такое, Наталья Петровна? Я — нет. 
              Он ведь всё предчувствовал. Задолго до смерти написал: «Я умру в крещенские морозы…» — и умер  девятнадцатого января, точнёхонько в Крещение. Как по заказу, как по писаному. Страшно мне от этого, Наталья Петровна, до дрожи страшно.
              И последние строки у Царёва бьют прямо в сердце, как лезвие по живому:
                «Непочатая бутылка,
                Как кутёнок под рукой.
                Старый пёс изводит лаем.
                Хмарь и копоть на душе.
                Я бы выпил с Николаем,
                Жаль, что нет его уже».
              Вот, Наталья Петровна, стоит у меня на столе прошлогодняя вишнёвая наливка. Сама настаивала, ждала, что дочка приедет из города — откроем. Не приехала. А муж наливку не пьёт: «Бабье, — говорит, — пойло». Вот и стоит непочатая.
              А мне так хочется выпить в тишине. Чтобы сидел рядом Николай Рубцов и тихонько читал: «В горнице моей светло. Это от ночной звезды. Матушка возьмёт ведро, молча принесёт воды…» Я бы молчала и слушала. И стало бы в этой пустой комнате тепло, и больно, и сладко. Словно и дочка здесь, и всё у всех хорошо. Но нет его, поэта, и никогда уже не будет. Только матушка его с сосновыми дровами, да ночная звезда в моём окне.
              За окном сейчас так задувает, что даже в сенях дверь жалобно поскрипывает. Кот Васька в ногах уткнулся, пригрелся  и дышит тихонько, как маленькая гармошка. А я сижу, смотрю на огонь и думаю: Рубцов ведь тоже так сидел когда-то в глуши, при тусклой свече, и далёкие звёзды глядели ему прямо в окошко. И никому до него живого не было дела…. А после смерти — сразу народная любовь. Вот ведь он, наш вечный русский парадокс, Наталья Петровна: при жизни человек — чудак и пропойца, неприкаянная душа, а  после смерти — чуть ли не святой.
Вы уж не осудите меня, Наталья Петровна, что я такая чувствительная стала. Ведь и у вас, поди, есть в душе свой Рубцов... 
А стихи Царёва перепишите себе в альбом, не пожалеете. В них нет ни капли фальши — одна, правда, горькая, как наша северная рябина. И если хотите знать моё мнение, Игорь Царёв — он ведь из той же самой породы. Не городской, не московский по духу, а волжский, из рыбацкого посёлка. Потому и про Рубцова написал, не подражая, а так — плечом к плечу, будто младший брат старшего поминает.
А Вы, Наталья Петровна, когда последний раз стихи читали? Не в телефоне, а на бумаге, при лампе? То-то же….  Переписываю вам Царёва, и давайте хоть так, через годы и километры, выпьем за тех, кого нет с нами. Чокнемся мысленно. Я — своей  вишнёвой, вы — чем Бог послал.
              Но бутылку я так и не открываю. Пусть стоит. Для него….  Для всех, кого уже нет. А мы  будем жить. И помнить.
             Остаюсь Ваша преданная, М.Д


2019 г.