Уличный музыкант

Каждый день через небольшой подземный переход проходили тысячи людей. Они все спешили по своим, конечно же, чрезвычайно важным делам. Об этом свидетельствовали их донельзя серьёзные, сосредоточенные лица и слегка нервная суета, с которой они подгоняли и обгоняли друг друга. По вечерам, впрочем, вместо хмурой собранности появлялись обречённая усталость от прошедшего дня и несколько тяготящее ожидание дня наступающего. Иногда к подобным отражениям рутинного бытия добавлялись проблески радости: такое обычно случалось в выходные, или, когда в этом северном городе наконец-то показывалось солнце. Встречались, однако, среди людей и те, кто почти всегда улыбался и искренне радовался всему – это были дети. Однако взрослые с высоты своего роста и опыта прожитых лет (которые многие по какой-то странной и необоснованной причине именуют мудростью) не видели ни улыбок, ни того, что так радовало малышей. Поэтому юркие воробьи (каждый из которых был невероятно хорош!), глубокие лужи после дождя и солнечные зайчики, скачущие по лестницам перехода, обычно оставались без должного внимания со стороны этих занятых серьёзных людей.

Музыкант проходил здесь дважды в день: когда шёл в театр на работу, и когда возвращался домой. Уже много лет он был скрипачом в лучшем оркестре города, да что там – в одном из лучших оркестров страны, выступления которого были расписаны на несколько лет вперёд. Каждый их концерт собирал полный зал, и зрители не скупились ни на овации, ни на восторженные отзывы. В его жизни всё было стабильно и предсказуемо: подъём, кофе, дорога в театр, репетиции, перерыв, концерт, дорога до дома и ужин, после которого он настраивал будильник и, по возможности, себя на новый день. В выходные или во время отпуска он изо всех сил старался отдыхать, правда, получалось это редко и с трудом. Музыкант, разумеется, знал секрет лучшего отдыха – делать то, что хочется именно сегодня (или, наоборот, не делать ничего), но просто не понимал своих желаний и, сколько бы ни вглядывался пристально в глубины своей творческой души, так и не мог там разглядеть ни одного из них.

В очередное полусонное, невзрачное утро он неспешно шёл в театр по знакомому, до последнего камешка изученному маршруту. Шёл и ловил себя на мысли, что и эта дорога, и репетиции, и даже сама музыка больше не приносят ему радости. Такое неожиданное открытие пугало и удивляло его. Без всего этого он не представлял своей жизни, но и в своих буднях жизни уже не чувствовал. Что-то в его душе поменялось, надломилось, и музыкант решительно не понимал, как это исправить: он просто не видел ни проблемы, ни какой бы то ни было серьёзной причины для неё.
Внезапно подул сильный ветер, и по асфальту сначала мелкой россыпью бисера, а затем крупными, как горох, каплями, забарабанил дождь. Музыкант сначала даже не обратил на него внимания: до театра оставалось идти совсем немного – он уже спускался в подземный переход неподалёку от него, – как вдруг с неба обрушилась настоящая стена из воды, которая, судя по чернеющим тучам, нависающим над улицей, надолго преградила дальнейший путь всем, кто оказался в эту минуту в переходе. Для музыканта, конечно, это означало опоздание на репетицию, но он даже обрадовался возможности задержаться и хотя бы ненадолго остановиться, отдохнуть от суеты и вечной необходимости везде успевать. Необходимости, в которой он, кстати, давно не видел никакого смысла, и которая превратилась для него в некое подобие забора вдоль дороги: идти вперёд по такой тропинке легче – не
заблудишься,  – да только свернуть никуда нельзя. И приходится подчиняться обстоятельствам, шагая в унисон со всеми, вместо того, чтобы искать свой собственный путь.

Дождь лил, не переставая, а тем временем толпа людей, искавших убежища от стихии, всё росла. Музыкант стал внимательно вглядываться в их лица: он вообще любил наблюдать за жизнью немного со стороны, словно отстраняясь от действительности. Вот и сейчас он стал присматриваться к тем, кто вместе с ним вынужден был пережидать непогоду в этом подземном переходе. Рядом двое студентов горячо обсуждали какую-то научную гипотезу, название которой музыкант не смог даже запомнить, но суть которой ему в общих чертах удалось уловить. Чуть поодаль сгрудились несколько подростков, фигурами очень похожих на знаки вопроса: они стояли, ссутулив плечи и склонив головы над экранами мобильных телефонов, и, казалось, не замечали ничего вокруг. Впрочем, все остальные, едва найдя себе свободное место, тоже практически сразу доставали телефоны и погружались в другую реальность, не выдерживая и минуты спокойного ожидания. Исключение составляли лишь студенты и несколько пенсионеров: последние негромко переговаривались о чём-то друг с другом.

Взгляд музыканта безразлично скользил по толпе, пока вдруг не остановился на одном ребёнке лет семи. Это был русый кудрявый мальчуган с серыми глазами, которые буквально искрились от восторга и удивления. Музыканту стало любопытно, что же так привлекло внимание мальчика, и он, протиснувшись через плотную толпу, подошёл поближе. Его взору открылась ничем не примечательная на первый взгляд картина: на нижней ступеньке лестницы, очевидно, тоже спасаясь от непогоды, сидел воробей. Нахохлившись и втянув голову, он практически прижимался к стене перехода, укрываясь от капель дождя, а когда они на него всё-таки попадали, энергично отряхивался и ещё больше старался распушить слегка намокшие перышки. Мальчик смотрел на воробья как завороженный, не сводя глаз, а музыкант наблюдал за ним и никак не мог понять, чем же эта крохотная пташка могла так заинтересовать ребёнка. Рядом с ним стояла пожилая женщина интеллигентного вида – очевидно, бабушка малыша. Она была одета очень просто, но опрятно: шерстяное серое пальто, тонкий нежно-голубой шарф и аккуратный серый берет с маленькими бирюзовыми цветочками, которые она, вероятно, вышила сама, невероятно подходили к её небесно-голубым глазам, светившимся таким же неподдельным восторгом, как и глаза её внука. Казалось, этот воробей занимает и удивляет её даже больше, чем мальчика, хотя уж она-то точно за свою долгую жизнь сотни раз видела целые стаи этих птиц. Тем не менее женщина с живым интересом наблюдала за каждым движением этого крошечного создания, и увлечённо обсуждала с ребёнком окрас птички и её повадки.

Дождь продолжал лить, люди в толпе продолжали скучать, а для этих двоих как будто не существовало ни капризов погоды, ни неудобства ожидания в подземном переходе. В окружающем мире они видели свою картину – удивительную и невероятно красивую для них, которая была открыта и взорам всех остальных прохожих, но недоступна для их осознания. А может быть, этим серьёзным людям она казалась слишком примитивной, и стало быть, недостойной их драгоценного внимания и уж тем более – времени. И тут музыканта озарило, он вдруг понял, чего так не хватало его жизни, душе и ему самому: не хватало искренности. Это было так элементарно и неожиданно, что он сначала не поверил своей догадке, но потом осознал – так оно и есть. Почти каждый вечер он слышал овации зрителей, и нельзя сказать, что они были поддельными: публика действительно любила их выступления. Но, с другой стороны, это был лучший оркестр, играющий в знаменитом театре, посещение которого было невероятно престижным. Не накладывало ли это некий отпечаток на впечатления зрителей и негласное обязательство присоединяться к мнению большинства, даже если оно не совпадает с собственным? Что, если люди, приходящие слушать музыку, на самом деле её не чувствуют? Возможно, они прекрасно знают название каждой части большинства произведений, и даже историю создания музыкальных шедевров, но ведь знать и чувствовать – далеко не одно и то же. Так сколько искренности в их овациях и сколько истинного понимания в их душах?

Музыкант долго предавался этим грустным размышлениям, а потом внезапно сделал то, чего и сам от себя не ожидал: достал свою скрипку и начал играть увертюру из программы сегодняшнего вечернего концерта, на репетицию которого всё равно давно опоздал. Он не боялся быть узнанным зрителями театра – для оркестрантов при всей их публичности эта вероятность обычно минимальна, – не боялся быть замеченным кем-то из коллег и получить в театре выговор (всё-таки не пристало музыканту такого уровня играть в переходах), и, что самое удивительное, даже не боялся за инструмент. Его сердце настолько истосковалось по настоящим, неподдельным эмоциям, что всё остальное в это мгновение перестало быть важным. Первые аккорды плавно полились над толпой, смешиваясь с её гулом. Мало кто обратил на это внимание. Но музыканта сейчас меньше всего интересовало, понравится ли его игра зрителям этого импровизированного зала. Он играл для себя, по неудержимому велению сердца, – и, впервые за много лет – потому, что не мог не играть. На улице продолжал лить дождь, по асфальту с шумом бежали широкие ручьи, а по подземному переходу, захватывая всё больше пространства, разливалась прекрасная музыка. И только два человека из большой толпы слушали и понимали её: русый кудрявый мальчуган и женщина с небесно-голубыми глазами. Музыкант никогда бы не смог ответить, почему остальных не увлекла его игра, и почему он решил, что эти двое его понимали. Объяснить не мог, но точно знал, что это именно так. В толпе он видел завсегдатаев театра: после концерта они почти всегда аплодировали стоя, а сейчас или совсем не смотрели в его сторону, или бросали на скрипача недовольные взгляды. Наверное, раньше его бы задело такое отношение, но сейчас оно его даже заинтересовало. Да, один инструмент звучит не так, как целый оркестр, но техника музыканта столь же безупречна, мелодия столь же чудесна, и единственное отличие состоит в том, что звучит она не в роскошном зале театра, а в обычном подземном переходе. Но разве это первостепенно для истинной красоты искусства?

Музыкант играл почти полчаса. За это время дождь закончился, и из-за рассеивающихся туч наконец-то стало робко проглядывать чуть тёплое солнце. Люди постепенно начали расходиться, и только два зрителя остались, чтобы дослушать выступление скрипача до конца. Эти полчаса скрипач был невероятно счастлив: он словно начал дышать полной грудью и наконец-то почувствовал, что снова живёт. Ему совершенно не хотелось уходить, но пора было направляться в театр: там его наверняка заждались. Два зрителя не сказали ему ни слова, но сейчас этого и не требовалось: всё было и так понятно по их восторженным, искрящимся взглядам и благодарной улыбке. Наверное, слова были бы даже лишними. Скрипач слегка поклонился своим слушателям, убрал инструмент и вышел из перехода.
Вечером в театре был аншлаг, впрочем, как и всегда. Оркестранты готовились к выходу на сцену и осторожно выглядывали из-за кулис. Никто никогда не мог толком рассказать, почему так интересно смотреть на зрительный зал до начала концерта, но и удержаться от любопытства тоже никому было не под силу. Вот и сейчас все толпились за сценой, незаметно рассматривая публику. Скрипач тоже оглядывал зрителей, но сегодня это вызывало у него совершенно другие эмоции. Раньше он считал знакомые лица в зале и радовался, когда их было много: всегда приятно видеть постоянных зрителей на своих выступлениях. А сейчас, несмотря на то, что почти все первые ряды были заняты завсегдатаями, его это огорчало. Причина была проста: многих из этих людей он уже видел несколько часов назад. Они стояли в толпе, пережидая вместе с ним ливень, и почти все из них проявили абсолютное равнодушие и только некоторые – недовольство. Поэтому сейчас их присутствие в зале его совершенно не трогало. Но вот музыканты стали выходить на сцену. Скрипач вышел вместе со всеми под громкие аплодисменты и занял своё место. Кажется, впервые в жизни он не думал о предстоящем выступлении. Перед его глазами стояла другая картина: взъерошенный воробей, укрывающийся от дождя вместе с людьми и двое прохожих, искренне восторгающихся каждым движением этой маленькой птички. Пытаясь настроиться на игру, музыкант оглядывал публику, как вдруг его взгляд словно что-то остановило. Он пригляделся и увидел на балконе русого мальчугана, а рядом с ним – улыбающуюся пожилую женщину. Мальчик заинтересованно разглядывал инструменты оркестрантов и беспрестанно обращался к бабушке, а она ласково и, видимо, очень увлекательно отвечала на десятки вопросов любознательного малыша. В какой-то момент их взгляды встретились со взглядом скрипача. Он улыбнулся им и еле заметно кивнул в знак приветствия, а они, в свою очередь, едва успели ответить улыбкой и небольшим кивком – в следующее мгновение в зале погас свет. Начался концерт. Это было истинное торжество музыки, восторг творчества и приобщения к чему-то волшебному и прекрасному, восторг, который вместе с музыкантом по-настоящему разделяли, наверное, лишь два человека. Но для него этого было достаточно.

С сегодняшнего дня для него имело значение не признание публики, а истинное понимание музыки слушателями, не громкие овации, а тихая искренность. Даже если эту искренность можно было найти всего у двух зрителей во всём огромном зале.