Заблудшие во времени 3

– Дорогие товарищи, соратники и друзья! – сказал Сталин, поднявшись на трибуну. – В жизни каждого человека наступает пора, когда ему уже пора оглянуться на прожитую жизнь для того, чтобы взвесить все свои дела, сопоставить их с тем, к чему он стремился, и задуматься о том, что он оставит людям после себя.

В зале прошёл небольшой ропот.

Сталин слегка приподнял пальцы правой руки, изобразив успокаивающий жест, зал сразу же замолк.

– Я пока ещё нахожусь в твёрдой памяти, хотя мне уже немало лет, – продолжал он, – Я знаю, каждый из вас сейчас думает: «Что это он говорит? Что он задумал?»

Вождь обвёл зал спокойным уверенным взглядом и вздохнул.

– Вот мы с вами прошли большой и важный путь. Великий путь. Мы переломили хребет фашисткой гадине. Мы не позволили подмять нашу Социалистическую Родину под поганый милитаристский сапог Третьего Рейха. Наш героический солдат принёс на своих штыках освобождение народам Европы. И как очень тонко пошутил товарищ Жуков, они нам этого не простят. Но это, конечно, всего лишь шутка. Хорошая шутка. Нет, не может быть, чтобы Европа ответила нашей великой Родине чёрной неблагодарностью.

В зале снова возник ропот.

Вождь отметил это с некоторым удивлением. Он уже привык к тому, что когда он говорит, воцаряется полная тишина. Он повторил тот же успокаивающий жест и снова установилась тишина.

– Я верю, что советские учёные, советская наука и медицина когда-нибудь раскроет секреты долголетия, победит все болезни и старение, но надо быть реалистом. Я знаю, некоторые из вас привыкли к тому, что за них думает товарищ Сталин. Я говорю о вас, Анастас Михайлович, и о вас, Георгий Максимильянович, о вас, Никита Сергеевич, и о вас, дорогой Климент Ефремович, о вас, Лазарь Моисеевич, и о вас, Максим Захарович, и о вас, Николай Александрович, и даже о вас, Лаврентий Павлович. Все вы стали немножко безынициативными. Вы боитесь действовать без указания товарища Сталина, вы ждёте указания от товарища Сталина, как будто товарищ Сталин не может тоже иногда ошибаться, и как будто товарищ Сталин всегда обязательно прав и как будто он вечный.

Упреждая ропот, вождь снова поднял ладонь, даже чуть выше, чем раньше.

– Я знаю, вам неприятно это слушать, – сказал он. – А мне, думаете, приятно это говорить? Много среди нас осталось моих ровесников, верных ленинцев, членов партии с самого момента её основания? Много, скажите? Так почему же вы думаете, что товарищ Сталин будет с вами всегда? А вы думаете, что товарища Сталина не мучают болезни? Что у него по-прежнему столько же сил, сколько было во времена подпольной работы, во времена тяжёлой непрестанной борьбы за дело революции? Вы думаете, эти годы не оставили свой отпечаток на здоровье товарища Сталина? А годы войны? Или, может быть, вы думаете, что предательство скрытых врагов революции не сказалась на здоровье товарища Сталина? Или вы хотите, чтобы я тоже …

Вождь замолчал. В зале стояла мёртвая тишина.

– Чтобы я медленно угасал в Горках, в инвалидном кресле с пледом на коленях, и пытался руководить всей страной тогда, как… Когда уже ты не можешь ... Позаботиться даже о себе самом… Но продолжаешь думать о потомках, которые будут жить при коммунизме … Если только …

Вождь снова замолчал.

– Когда весь твой ум устремлён в будущее, когда ты диктуешь секретарю свои последние заметки, статьи, письма к будущим поколениям… Но уже не можешь охватить все проблемы … Целиком … Разом …

Члены политбюро сидели в тихом ужасе: вождь затронул тему, которая была табу для всех.

– Я сказал «тоже»? – спросил Сталин. – Вот видите! Я оговорился, конечно. Не может быть никаких «тоже». Я ни на кого не намекаю. Наш вождь до последней минуты сохранял ясность мысли… Но ведь не каждому дано … Я просто заглянул немножечко дальше, чем мне хотелось бы.

Вождь улыбнулся, как бы сводя свои слова в шутку.

Зал ответил такими же точно улыбками. Никто не осмеливался изображать улыбку более весёлую, чем показал вождь, но и сидеть с каменным лицом, когда вождь улыбался, было неприлично.

– Я конечно хотел бы и дальше оставаться с вами, быть вашим добрым советчиком и другом всем вам, делиться своим опытом, хорошим и … И всяким. Но природа и время берут своё. Да. Я должен подумать о преемнике в Партии, в Политбюро, в правительстве.

В зале поднялся ропот, и острый глаз Сталина уловил признаки тщательно скрываемого торжества в прищуре глаз Хрущёва, как-то по-новому блеснуло пенсне Берии, и даже у Маленкова слегка разошлись в стороны уголки губ, у Микояна порозовели щёки. Только лицо Молотова ничего не выражало.

– Не волнуйтесь, я ещё не сегодня ухожу! – сказал Сталин, и, казалось, весь зал облегчённо выдохнул. – Или вы и не волновались вовсе? Зачем огорчаться, когда открываются новые перспективы, да? Так, Лаврентий? Шучу, шучу. Да, я не ухожу, потому что вы меня не отпустите просто так. Умирать буду, а не отпустите с поста генерального секретаря Партии. Ведь не отпустите?

Берия резко встал с места.

– Товарищ Сталин незаменим! – продекларировал он и, повернувшись к залу, поднял руки, взмахнул ими и начал демонстративно аплодировать.

Зал тут же подхватил аплодисменты, которые, как говорят в таких случаях, «перешли в овации» и здравицы, крики: «Да здравствует товарищ Сталин!»

Сталин с удивлением посмотрел в зал. Он поднял руку параллельно столу, ладонью вниз и несколько раз плавно опустил ладонь, словно бы похлопывая коня по шее.

Зал снова успокоился.

– Сядь, Лаврентий, – сказал Сталин. – Сядь. Не надо всего этого.

Выждав паузу, вождь продолжил.

– У нас с вами было много поводов для торжества, для салютов и салатов, тостов и здравиц. Сейчас не надо. Были у нас и поводы для горя. Как без этого обойтись? Жизнь есть жизнь. Были и потери. Горкие потери. Но мы твёрдо верили и верим в победу социализма и коммунизма во всём мире. И мы верим, что наша Родина будет лучшим примером для всех стран, покажет, что социалистический выбор есть единственно правильный выбор для всякого государства, которое стремится как можно дальше уйти от нищеты и рабства, как можно надёжнее стереть в истории своей страны всякие следы эксплуатации и бесправия трудящегося народа и вседозволенности кучки эксплуататоров и кровопийц. Мы все это прекрасно понимаем. И вот я спрошу вас, тех, кто представляет цвет нашего государства, я спрошу у партии, у его Центрального Комитета, у его Политбюро, и у Совета Министров нашей социалистической Родины. Я спрашиваю вас: «Всё ли мы сделали для того, чтобы наша Родина никогда не свернула с пути строительства социализма?» Не проберётся ли у нас во власть горстка контрреволюционеров, врагов народа и изменников Родины, купленных заокеанскими ястребами, капиталистами и монополистами, которые лишь под угрозой истребления и завоевания вступали с нами во временный союз, но на деле только и ждут удобного случая, чтобы вонзить нож в спину революции, чтобы заставить нашу великую Родину свернуть с пути строительства коммунизма?

Берия сделал движение, словно бы хотел встать.

– Сиди, Лаврентий, – сказал он. – Я знаю, как много пришлось тебе поработать, во время войны, и не только, чтобы вовремя разоблачить шпионов, диверсантов, а также скрытых врагов народа, контрреволюционеров, троцкистов и ревизионистов. Но народ, который прошёл войну, хочет вздохнуть свободно. И мы обязаны дать ему больше свободы. Мы уже не можем применять к врагам народа законы военного времени. Не имеем права. Во время войны если враг не сдаётся, его уничтожают. Но войны нет уже семь с половиной лет. Теперь мы должны более бережно относиться к тем, кто не согласен с главной линией Партии. Не наказывать, а перевоспитывать. Как перевоспитывал малолетних преступников великий педагог Антон Семёнович Макаренко. Подожди, Лаврентий, не перебивай! Мы должны быть более мягкими, более терпимыми. Само время неизбежно будет диктовать это. Наступят времена, когда отменят высшую меру наказания. Без этого до коммунизма не дойти. Но мы не должны терять бдительности. Ведь если к власти в стране проберутся скрытые враги революции, лишь для виду прикидывающиеся коммунистами, ленинцами, марксистами, а на деле стремящиеся вонзить нож измены в спину революции … Мы не должны этого допустить. Вы не должны этого допустить. Потому что товарищ Сталин не вечен, и он не всегда будет с вами.

В зале было молчание.

– Я знаю, кое-кто и поныне считает, что мы где-то немного перегнули в своей борьбе против контрреволюции, – сказал он. – Но что же было делать, если страна была окружена врагами внешними, которые наводняли её ещё и врагами внутренними? Всеми способами наводняли. Предатель Троцкий издавал журнал, который тайно переправлял в нашу страну для распространения среди своих приспешников. И не он один. Гадина Троцкий выдал руководству Абвера, армейской разведки Третьего Рейха, имена лучших разведчиков, которые, рискуя жизнью, добывали в тылу врага важнейшие сведения. Его предательство чуть не разрушило всю сеть нашей иностранной агентуры, потому что она формировалась при помощи и непосредственно из лучших членов Интернационала. Этих людей Троцкий знал в лицо. Они доверили ему свои жизни в борьбе за победу революции. Он соблазнил их идеей перманентной мировой революции, увлёк и вовлёк в сотрудничество с социалистическим государством не за страх и не за деньги, а по убеждениям, а затем предал их всех единым махом. Единым росчерком пера. Всех сдал, подлец, негодяю Канарису! Наша героическая контрразведка совершенно правильно устранила эту бешенную собаку. Жаль только одно. Раньше надо было это сделать. Но кто же знал? Вы видите, и мы тоже допускали ошибки. Изменникам Родины никакой пощады не будет никогда. Здесь мягкость неуместна. А подумали вы, откуда они возьмутся? Как могли появиться предатели, как они могли вырасти из тех людей, которые родились после Великой Октябрьской Социалистической Революции? Ведь это же получается, что это мы с вами их воспитали! Вот о чём надо подумать! Кого и как мы воспитываем! Войну мы победили – ту, суровую, жестокую, беспощадную. Но против нас объявлена новая война, тихая, идеологическая, тайная. И если мы сегодня допустим их ядовитые мысли до отдельных представителей нашей интеллигенции, завтра они будут в головах школьных учителей, а послезавтра – в головах наших детей, нашего грядущего поколения! Как этому противостоять? Пока страна поднимает на недосягаемую ранее высоту нашу промышленность и сельское хозяйство, наши идеологические враги ищут лазейки в души наших детей и внуков, в наше грядущее поколение, в наше будущее, в будущее нашей Родины? В ближайшие годы министерство народного просвещения будет самым важным министерством. Недаром партия уделяет столько внимание литературе и киноискусству. Ведь воспитание советского человека – это наша общая задача. Если мы не хотим потерять страну.

Зал безмолвствовал.

Вождь тяжело вздохнул.

– Наши доблестные чекисты бывали иногда суровы, этого не отнимешь, – сказал Сталин с большим сожалением. –  Ведь недаром товарищ Берия ещё до начала войны начал масштабную компанию по пересмотру политических дел и реабилитации. Многих реабилитировали. Некоторых простили. А иным дали возможность смыть позор измены кровью, в борьбе против фашистских захватчиков. Наши времена ещё вспомнят и постараются оклеветать. Этим уже сейчас занимаются западные писаки. А кто вспоминает о том, что именно ЧК начал создавать систему перевоспитания беспризорников в полноценных членов социалистического общества? Но наши враги каждую нашу ошибку поставят нам в вину и постараются любое наше достижение выставить фальшивым, дутым. Обвинять легко.

Сталин вдруг резко выпрямился, даже как будто стал немного выше.

– Нам надо было бороться со многими врагами, и нам было за что бороться, нам было что защищать! – сказал он, поднял правую руку и погрозил пальцем куда-то в сторону запада. – Мы всегда защищали и будем защищать главное! Это – единство нашей Родины, сплочённость всех народов СССР вокруг Ленинской Партии, верность делу Маркса-Энгельса-Ленина. Мы не согнулись под пушками и бомбами фашистской Германии, но мы не должны и уступать ядовитым змеям клеветы на социалистический строй, на СССР, на КПСС, мы должны твёрдо стоять на позициях народовластия, советской власти, и диктатуры пролетариата, который является источником коммунистического движения, носителем этих идей и той силой, которая эти идеи воплощает в жизнь.

Сталин вновь замолчал.

– Может быть где-то какой-то человек на самом деле был невиновен, или не настолько виновен, чтобы его наказывать. Я знаю. Не всегда на фронте легко отличить паникёра и предателя от человека, который просто испугался в своём первом бою. И в других случаях тоже… Ошибки могут быть. Но поймите и вы нас. Если в крынку со сметаной упал паук, то вы убираете его ложкой и неминуемо зачерпнёте немного чистой сметаны, которая окружает этого паука. Если вы извлечёте только паука, то зараза, попавшая в сметану, распространится и испортит всю крынку. Так говорила моя мать. Если вы допустите паршу в партию, в Центральный Комитет, в Политбюро, парша доберётся до самых высших постов в государстве. И тогда вы оглянуться не успеете, как обнаружите, что вы живёте в совсем другой стране. В которой вскоре не останется и духа социализма, идей всеобщей свободы, равенства, братства. Идеи чистогана, капитализма, прибыли, и в конечном счёте эксплуатации человека человеком пронзят всё общество, как плесень поражает залежавшийся хлеб. А это приведёт в конечном счёте к неограниченному обогащению немногих и к массовому обнищанию всех остальных. Трудящиеся будут нищенствовать. Труд перестанет быть делом чести, он превратится в удел дураков, не умеющих ловко устроиться в этой жизни. Вы потеряете все блага, все завоевания социализма, не приобретя тех благ капитализма, которые он вынужден давать своим трудящимся по той простой причине, что в капиталистических странах уже набрали силу профсоюзы и движения коммунистов и социалистов. Такое предательство приведёт к голоду и разрухе в стране, даже при отсутствии войны, неурожая, стихийных бедствий. Это приведёт к гражданской войне, к расколу страны. Брат пойдёт на брата, а сын на отца. Народы, которые сейчас живут в мире и согласии, начнут кичиться своей исключительностью, начнут выдвигать необоснованные и неприемлемые требования друг к другу. Может начаться страшное, на фоне чего даже ошибки партии, когда она слишком доверилась негодяю Ягоде и паршивцу Ежову, эти ошибки покажутся цветочками. А ягодки будут кровавые. Жестокие. Непереносимые. Если ты поработал на заводе на благо Родины – ты молодец. Но когда ты пришёл с работы домой, ты говоришь со своими детьми, о чём ты с ними говоришь? Какие книги ты даёшь читать своим детям, какие фильмы они смотрят? Какое радио слушают? О чём думают, о чём мечтают?

Вождь разволновался и стал непроизвольно массировать кисть своей левой руки. В зале было молчание.

– Товарищ Сталин уйдёт, конечно. Не сейчас, нет. Не завтра. Может быть даже не послезавтра. Но никто не знает, сколько времени отпущено ещё товарищу Сталину. Но вы останетесь. Вы тут почти все моложе товарища Сталина.

Сталин обвёл тяжёлым взглядом членов Политбюро.

– Я знаю, вы не допустите контрреволюции, – сказал он. – Вы не допустите, потому что ваше поколение помнит ужасы войны и с недоверием относится к льстивому самовосхвалению западными державами друг друга, их противопоставлению себя нашей Родине и странам, вставшим на путь строительства Социализма. Но они уже выстроили вокруг нас железный занавес. Они развязали политическую травлю коммунистов в своих странах. Это – особая форма войны. Холодная война. Она началась с первой бомбы, сброшенной на Хиросиму.  А чтобы показать нам, что это – не простая единичная акция против милитаристской Японии, а именно новая дубинка США против СССР, они сбросили и вторую бомбу, теперь уже на Нагасаки. Величайшим напряжением сил наша Родина ответила созданием бомбы не хуже американской. Достойно ответила. Сильно. Убедительно. Но холодная война не кончилась. Капитализм не успокоится, пока не потерпит сокрушительного поражения. Пока в Соединённых Штатах не произошла своя Социалистическая Революция, СССР всегда будет оставаться под прицелом всех средств, военных, дипломатических, экономических, идеологических. И мы должны думать не только о завтрашних лидерах нашей Родины, но и о тех, кто придёт к ним на смену. Мы должны постоянно воспитывать в духе идей Ленинизма не только своих детей, но и внуков, и правнуков, и им наказать то же самое.

Сталин опять замолчал, обвёл взглядом зал.

– Вы меня услышали? – спросил он уставшим голосом.

Снова с места встал Берия.

– Выражая общее мнение, от имени всего Политбюро настоятельно прошу, всё Политбюро просит товарища Сталина сохранить за собой пост председателя Политбюро и…

– Да ладно тебе, Лаврентий! – махнул рукой Сталин. – Ничего ты не понял.

Усталой походкой старика Сталин отошёл от трибуны, сошёл со сцены и сел в первом ряду рядом с Молотовым.

– Хороший ты человек, Вячеслав Михайлович, – прошептал ему на ухо вождь. – Верный, надёжный. Хороший, да… Но совсем не самостоятельный. Нет ни в ком из вас нужного стержня. Все вы одинаковые… Ноги ватные, шеи каучуковые, головы чугунные. Один только Берия… Но Лаврентий вам задаст перца… Эх, некому оставить такую страну!

«Эх, Тимофеев! – подумал вождь. – Мастерил ты свою хитрую машину, пронзающую время и пространство. Ну показал ты мне будущее! А что толку? Как вдолбить вот этим вот то, что я хотел им сказать? Ничего и никого не слышат. Только и могут, что подчиняться, пресмыкаться и избегать острых тем. Кого оставить? Берию? Жукова? Молотова? Кого ни оставь, будет всё то же. Сами-то они, конечно, страну не профукают, а вот их дети, внуки… Прости меня, учёный потомок Александр Тимофеев. Прости, товарищ Шурик, и не осуждай. Я сделал, что мог».