Зелёная тетрадь N22. 3

— Ну, и что, что у него рубчики в двенадцатиперстной кишке? Это ювенильные рубцы, так называемые юношеские. Они у всех подростков. Какая язвенная болезнь? Ведь язву никто не видел! Наш диагноз — гастрит. — Ледяной голос заведующей терапевтическим отделением обжигал изнутри, превращая глоток воздуха в осколки. От этих щёлочек-глаз спина непроизвольно выпрямилась в твёрдый, болезненный стержень, а мышцы на шее резко свело, будто от внезапного сквозняка в душном помещении — не от страха, а от узнавания. Перед ней был тот же Молох, только в белом халате.
— Олег Дмитриевич! Вы же на своих лекциях нам говорили, что исход язвы — это рубец. Прошу Вас проконсультировать моего сына. Ему вместо язвенной болезни выставляют диагноз хронического гастрита, — Регина обратилась к профессору, заведующему кафедрой гастроэнтерологии.
Она добилась, чтобы Серёже поставили правильный диагноз. «Язва может в любой момент несение службы обостриться, осложнение — желудочное кровотечение, а это  очень опасно для жизни. Поэтому с диагнозом язвенная болезнь служить в армию не берут».
Резкий звонок врезался в вечернюю тишину, как нож.
— Капитан Миронов, комиссия призывников. Мы так рады, что Ваш сын будет служить в наших частях, нам нужны художники, будет служить недалеко от дома в Рублёво, будем его отпускать часто домой. — Голос капитана был густым, медовым, липким от фальшивой заботы.

— Должна Вас огорчить. Серёже поставили диагноз язвы двенадцатиперстной кишки.
— Эх, жаль, а мы имели большие планы на него...
«Большие планы»... Эти слова пахли казармой и чужими амбициями, для которых её сын был разменной монетой. Регина не стала отвечать. Она медленно положила трубку. В тишине квартиры звон в ушах от ледяного голоса заведующей медленно таял, смешиваясь с эхом медовых слов капитана. Она была тем, кто, наконец, кладёт трубку, разрывая чужой сценарий. «Наши планы важнее», — тихо сказала она уже в тишину, обращаясь к спящему Серёже. И впервые за многие дни её дыхание выровнялось, совпав с его дыханием. Не затихая, а находя, наконец, общий ритм.
Серёжа поступил в институт. Он поздно вечером приезжал после занятий. А в этот день... Час ночи. Часы на кухонной стене отбивали каждый удар её сердца — гулкий, тяжёлый, как молот по наковальне. Руки дрожали, она пыталась зажечь забытую сигарету, но спичка выскальзывала из пальцев, оставляя на столе серые чёрточки. Она даже не курила — десять лет как бросила, — но сейчас нуждалась в любом якоре, в любом ритуале, который вернул бы реальность в эти расползающиеся по швам стены.

— Миша, его нет, — её голос прозвучал хрипло, словно её душили. — Обычно к восьми… Что-то случилось...