Рекрут

Рекрут после отбытия никак не мог уснуть: в казарме то храп, то кто;то бормочет во сне. В итоге вырубился — и тут же провалился в самый дурацкий кошмар.

Снится ему морг: лежит он на холодном столе, лампы гудят, воздух ледяной, а над ним склоняется фигура в халате и деловито тянет руку к его глазу. «Ну всё, — мелькает в голове рекрута, — сейчас заберут, и даже не спросят, согласен ли я быть донором».

И в тот самый момент, когда палец почти касается века, рекрут резко дёргается, вскакивает и озирается. Вокруг — не морг, а родная казарма. На соседней койке сержант всхрапывает, одеяло сползло, а на тумбочке остывает кружка чая.

«Фух… — выдыхает рекрут, вытирая пот. — Приснится же такое!»

Тут дверь распахивается, заходит старшина и строго смотрит на него:— Ты чего вскочил? Подъём только через три часа.— Товарищ старшина, я… мне морг приснился.— Морг? — хмыкает старшина. — Это ты ещё наряд по кухне не видел. Вот где настоящий кошмар.

И рекрут тихо садится обратно на койку, решив, что лучше уж кухня, чем тот сон.

Рекрут шёл по коридору, когда с полки рухнул ящик — удар пришёлся по голове. В глазах потемнело, земля ушла из;под ног. А дальше — провал.

Очнулся он на жёстком столе в полумраке. Пахло спиртом, железом и чем;то безнадёжным. Над ним нависла фигура в халате, в руке поблёскивал инструмент. И эта рука тянулась прямо к его глазу.

«Всё, — мелькнуло в голове рекрута, — сейчас заберут. Даже не спросят».

Страх ударил по нервам, как разряд. Он дёрнулся всем телом, сорвался со стола, едва не снеся стойку с инструментами, и рванул к двери. В глазах двоилось, в висках стучало так, будто там молотками били, но он не останавливался.

В коридоре его перехватил санитар — схватил за плечо, удержал:— Стой, стой, парень! Ты куда?!

Рекрут рванулся, дыхание рвало грудь, в глазах стояла та самая фигура из полумрака.— Не трогайте! Не надо!

Тут из двери вышел врач — спокойный, будто каждый день видит, как пациенты с сотрясением бегут из перевязочной.— Тихо, тихо. Ты не в морге. Ты в медпункте. У тебя травма головы, ты потерял сознание. А теперь ещё и панику наводишь.

Рекрут замер, тяжело дыша, и только сейчас заметил: на стене табличка «Перевязочная», а рядом — чайник, кружка, чей;то забытый бутерброд. Никакой безысходности. Обычная армейская рутина.

— Я… я думал, конец, — выдохнул он, и ноги вдруг стали ватными.

Врач чуть наклонил голову, в глазах мелькнула тень улыбки:— Конец — это когда старшина про наряд узнает. А тут всего лишь шов наложить надо.

Санитар хмыкнул:— И чайку дать. Чтобы сердце не выскочило.

Рекрут медленно опустился на табурет, всё ещё дрожа, но уже не от ужаса, а от отката.— Товарищ доктор… а можно без шва?

— Нельзя, — спокойно отрезал врач. — Но могу пообещать: глаз никто забирать не будет. Даже не помышляй.

И тут дверь снова распахнулась, на пороге возник старшина — строгий, как приговор.— Что за шум? У нас тут не цирк, а воинская часть!

Врач спокойно шагнул вперёд, закрывая собой рекрута:— У парня травма. Сейчас обработаем, потом доложите.

Старшина прищурился, посмотрел на рекрута, потом на перевёрнутую стойку, потом снова на врача. И вдруг чуть смягчился:— Ладно. Только быстро. У нас через час построение.

Рекрут сглотнул. Построение. После всего этого — построение.

Он посмотрел на врача, будто ища поддержки, и тихо спросил:— А если я скажу, что ещё не отошёл…

— Отойдёшь, — твёрдо сказал врач. — Ты уже отошёл от самого страшного. Остальное — мелочи.