ЗАПИСКИ СОВЕТСКОГО ИНЖЕНЕРА
(о работе и жизни)
Звездкин Е.Н.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Автор заранее извиняется перед читателями за субъективность оценок и неполноту сведений в настоящих «ЗАПИСКАХ…», а также за стилистику, язык и др., если они когда-либо будут опубликованы в печати или интернете. Писались они в дневниковой форме не для широкого доступа, в меру компетентности автора и на основе его личных впечатлений. Хотелось, чтобы инженерной деятельностью в самых передовых научно-технических отраслях, которой автор занимался более 40 лет, и теперь продолжает можно было гордиться хотя бы перед самим собой. Извинения относятся также к озвученным или наоборот неназванным именам. Память человеческая слаба, да и нельзя объять необъятное. «ЗАПИСКИ…» писались без доступа к архивным данным или литературным источникам информации, потому что автор не ставил себе задачу написать монографию. По темам «семипалатинского» и «хруничевского» периода имеется в настоящее время обширная мемуарная литература с гораздо более подробными сведениями, чем в данных записках. Все имена и события подлинные, а трактовка событий или некоторые вольности и рассуждения на совести автора.
НАЧАЛО
16 февраля 1973 года я защитил диплом в Московском авиационном институте (МАИ) на факультете «Двигатели летательных аппаратов». Через три дня, 19 февраля, прошла защита дипломного проекта у моей жены на приборном факультете того же института. Жена в это время была на последней стадии беременности. Сразу после защиты мы уехали в Днепропетровск к ее родителям, и 24 февраля жена родила дочь Наташу. Около месяца я был с маленькой дочкой и женой у ее родителей, а в начале апреля приехал в Москву устраиваться на работу в Комплексную экспедицию НИИ тепловых процессов (НИИТП), куда был распределен как молодой специалист после окончания института.
Информации о моей будущей работе было не так много. Знал, что экспедиция располагается на Семипалатинском ядерном полигоне в Казахстане, где с начала 70-х годов разворачивались работы по испытаниям разрабатываемых в СССР ядерных ракетных двигателей (ЯРД), одного из самых передовых направлений научно-технической деятельности в то время. В МАИ я закончил так называемую «ядерную» группу, готовившую инженеров по проектированию, производству, испытаниям и эксплуатации двигателей и энергетических установок для авиации и ракет с использованием атомной энергии. Тема диплома у меня была по ядерному ракетному двигателю, и распределение на работу в испытательную экспедицию на полигон я считал удачным и соответствующим своим мечтам.
В Москве, пока шло оформление на работу в НИИ тепловых процессов, я жил сначала в своем студенческом общежитии МАИ. В это время многие мои однокурсники-общежитейцы разъезжались на работу по местам распределения. Было много проводов товарищей по учебе. Одни уезжали на работу далеко - на Урал, в Куйбышев, в Омск, как, к примеру, мои друзья Томашевский, Лейхнер, Низамов, Лыгин. Другие, распределенные на периферию, пытались устроиться в Подмосковье на авиационных и ракетных фирмах. Некоторые ребята оставались в нашем институте аспирантами, инженерами в лабораториях кафедр. Никто не хотел расставаться с Москвой…
В отделе кадров НИИ тепловых процессов, пока мне оформляли допуск на работу в институт и на полигон, это длилось месяц-полтора, предложили поработать на строительстве институтской медсанчасти. Это меня вполне устраивало, поскольку болтаться без работы и денег в Москве было скучно. Я проработал на стройке около месяца. Скоро вечерами и в выходные дни стало одиноко, так как почти все знакомые ребята из общежития уже разъехались, денег было в обрез, одолевала тоска и беспокойство за жену и маленькую дочку. В свободное время я ходил по музеям, достопримечательным местам Москвы, благо билеты в музеи были дешевле, чем в кино.
В Москве стояла удивительно теплая, приятная на запахи весна 1973 года. Пожалуй, впервые за шесть лет я внимательно присматривался к Москве, к ее архитектуре, жизни, быту, людям с улицы, сотрудникам НИИ, с которыми работал на стройке. Стройка медсанчасти была народной. Прораб был из строительного управления, а рабочие набирались из институтских служб и лабораторий. Все годы учебы, почти 6 лет, я вращался в узком студенческом кругу - аудитории, общежитие. Свободного времени было мало, круг людей ограничен, круг интересов, особенно на первых курсах, замыкался в основном на учебу. Были, конечно, и развлечения: кино, танцы, баня с друзьями, пивбары, даже походы по подмосковным местам, но основное время занимали лекции, занятия в институте и выполнение учебных заданий, курсовых работ. Только на последних курсах, уже с женой, мы чаще стали ходить в театры, на концерты, в кафе, а больше в кино, но все же Москва оставалась для меня неизведанным городом.
В конце апреля на субботнике по уборке территории вокруг института я разыскал заместителя начальника экспедиции Порываева В.Д., и попросил его устроить меня в гостиницу-общежитие НИИ тепловых процессов, потому что в общежитии МАИ, к тому времени, я жил уже нелегально, так как в апреле был выписан оттуда в связи с окончанием института. На субботнике же договорился поселиться вместе с проживавшими там знакомыми мне по учебе в МАИ ребятами Тверским Володей и Апальковым Виктором, которые уже год работали в НИИ тепловых процессов, тоже распределенные в экспедицию годом раньше.
Гостиница НИИТП – знаменитый «подвал» - занимала полуподвальное помещение дома 17 по Онежской улице, где было три отдельных квартиры. В 2-х было по две комнаты с кухней, ванной, туалетом, в третьей – семь отдельных комнаток–каморок. Я поселился в 3-х местной комнате с Тверским и Апальковым. Стало веселее. Они рассказывали мне о будущей работе, об институтских порядках, о Семипалатинской базе экспедиции, где они уже побывали. От них я узнал в подробностях о дислокации экспедиции НИИ тепловых процессов на Семипалатинском ядерном полигоне, о строящемся на полигоне стендовом комплексе для испытаний ядерных ракетных двигателей, слушал их рассказы и отзывы о работниках и руководителях экспедиции и планах работ.
Тверской не скрывал, что в его планы входит научная работа в НИИ тепловых процессов, где он собирался остаться, женившись на москвичке. У Володи Тверского был приличный научный багаж по работе на нашей профилирующей кафедре 202 МАИ, это я знал еще в то время, когда делал дипломную работу на той же кафедре, и его планы были вполне прагматичны и реалистичны. Виктор Апальков, напротив, рвался работать на полигон, так как за год, проведенный в НИИ, разочаровался в бумажной работе, не устраивал его и уровень зарплаты в Москве. Надо сказать, что они меня просветили насчет условий работы и оплаты труда на московской и семипалатинской базах экспедиции.
В Москве были свои плюсы и свои минусы. Научная работа и карьера в Москве, в институте, шли, конечно же, успешнее. Москва была крупным городом с большими информационными возможностями, библиотеками, научными центрами и школами. В НИИ тепловых процессов была своя аспирантура, система повышения квалификации; в конце концов, в смысле научного и культурного общения в Москве было гораздо больше возможностей. С другой стороны, в Москве в НИИ зарплата инженера составляла 120 рублей в месяц, предоставлялось место для проживания в описанном «подвале» без прописки на правах командированного. За пропиской в Семипалатинске немосквичам надо было съездить на полигон. Перспективы на квартиру и прописку в Москве были только у холостяков за счет женитьбы на москвичках.
В Семипалатинске, или точнее на полигоне, зарплата была в два раза выше за счет районного коэффициента, командировочных выплат и надбавок за вредность на рабочих местах. Жилье в городке ядерного полигона, в то время он назывался Семипалатинск–21, предоставлялось сразу по приезде, женатым – квартиру, холостякам – комнату. Снабжение продуктами и товарами в Семипалатинске-21 было, конечно, похуже, чем в Москве, но гораздо лучше, чем в большинстве областных центров СССР. Это был закрытый городок – центр важнейшего полигона страны, и снабжение его было, как говорили тогда, по первой категории. Но все же это был провинциальный городок около 20 тысяч населения с единственным культурным центром, гарнизонным домом офицеров. Вокруг была степь-полупустыня, климат – резко континентальный, непривычный для «европейцев», и только река Иртыш, на берегу которой стоял городок, скрашивала этот унылый вид.
Основным видом работы для инженеров экспедиции на полигоне было курирование строительно-монтажных и наладочных работ, а в дальнейшем эксплуатация систем испытательного стенда. Кроме того, пугали рассказы о проводимых на полигоне подземных испытаниях ядерного оружия и возможных радиоактивных последствиях для нас.
В те годы у образованной молодежи была очень престижна работа в научно-исследовательских институтах и научная карьера. По этим критериям выпускники ведущих технических ВУЗов стремились «окопаться» в Москве или в Подмосковье, так как большинство отраслевых и ведущих НИИ располагалось здесь.
НИИ тепловых процессов.
Наконец, в середине мая мне оформили пропуск в НИИ тепловых процессов, и я попал в институт, о котором уже тогда, несмотря на его закрытость, много слышал, в частности, от начальника сектора этого института Гольдина А.Я, читавшего нам в МАИ спецкурс по теории ракетных двигателей. О славной истории этого НИИ, родоначальника и головного научного предприятия советского ракетного двигателестроения, бывшего закрытым и секретным до 90-х годов прошлого века, написано много. Почти все советские ученые, Главные конструкторы и деятели в области ракетно-космической техники СССР начинали или работали в нем.
В это время заместителем начальника НИИТП по научной работе был Келдыш Мстислав Всеволодович, недавний Президент Академии наук СССР и ведущий ученый по авиации и ракетно-космической технике. В институте в это время работали основоположники теории ракетных двигателей в СССР Ваничев, Мельников, Иевлев. Начальником института уже более 20 лет был доктор технических наук Лихушин Валентин Яковлевич. Отраслевая Комплексная экспедиция или экспедиция 20 на семипалатинском полигоне, в которую я был распределен на работу по окончании МАИ, организационно входила в состав лаборатории 3 НИИТП, возглавляемой член-корреспондентом Академии наук СССР Иевлевым В.М.
НИИ тепловых процессов был головным предприятием отрасли (ракетно-космической) в нашей стране по разработке ракетных двигателей и, в частности, ядерных ракетных двигателей (ЯРД) и энергоустановок, а лаборатория 3 - ведущей в созданной кооперации предприятий для реализации разработанного проекта первого советского ядерного ракетного двигателя модели 11Б91. Научным руководителем программы работ по созданию ядерных ракетных двигателей был начальник лаборатории 3 Иевлев Виталий Михайлович, признанный родоначальник направления ракетных двигателей и энергетических установок с использованием атомной энергии в СССР, член-корреспондент Академии наук СССР, любимец М.В. Келдыша. Иевлев был действительно незаурядным ученым в области процессов газодинамики и теплопередачи в ракетных двигателях. Он был заведующим кафедрой тепловых процессов в Московском физико-техническом институте (МФТИ), состоял в редакциях научных журналов по прикладной механике и гидродинамике, руководил секцией в Академии наук. Пожалуй, он был «последним из могикан» того поколения ученых, кто не просто возглавлял научные коллективы, а лично «делал» научные открытия, выполняя всю черновую научную работу, от сборки экспериментальных установок до написания статей и книг. По отзывам окружающих, он был очень эрудирован, влезал во все тонкости проводившихся экспериментальных, теоретических и конструкторских работ, не любил административную работу, был что называется «ученым кротом».
Его заместителем в лаборатории 3 и по программе создания ядерных ракетных двигателей был Костылев Анатолий Михайлович – молодой доктор наук, профессор Московского высшего технического училища им. Баумана (МВТУ). Он был полной противоположностью Иевлева. Энергичный, напористый администратор, знающий «кухню организационных дел», свой человек в Министерстве и Главке, не лишенный ума и таланта, краснобай. Он курировал строительную часть программы, организовывал и контролировал кооперацию предприятий, часто бывал на полигоне.
Говоря об основоположниках ядерных ракетных двигателей в СССР и НИИТП нельзя не упомянуть Трескина Юрия Александровича, начальника отдела 1 лаборатории 3, «инженера», как он подписывал себя в документах. Сам без ученых званий и степеней он объединял в своем отделе докторов и кандидатов наук, ведущих ученых в области механики процессов, материалов и прочности ядерных двигателей - Горина, Конюхова, Семенова, Каца, Дзюбенко. Он был фанатиком создания ядерного ракетного двигателя. Именно Трескин Ю.А. с Иевлевым В.М. подготовили и представили первый аванпроект советского ядерного ракетного двигателя к встрече трех «К» (академиков Королева, Келдыша, Курчатова) в 1955 году, на которой было решено приступить к разработке в СССР ракеты с атомным двигателем. В его отделе был небольшой музей ядерных ракетных двигателей. Там были собраны многочисленные публикации по ЯРД из США, СССР и других стран, макеты и проекты двигателей, реакторов, стендов для испытаний. Были представлены образцы достижений в этой области: тепловыделяющие элементы, конструкции активных зон реакторов, радиационных защит, сопел и турбонасосных агрегатов, книги, журналы, графики, таблицы, демонстрирующие преимущества ядерного ракетного двигателя перед другими ракетными двигателями. Отдел Трескина в НИИ тепловых процессов был самым многочисленным в лаборатории 3, размещался в большом отдельном корпусе, где было смонтировано много экспериментальных установок по изучению процессов газодинамики и теплообмена в реакторах ЯРД. На этих установках было «выращено» много новых идей и диссертаций, проводились газодинамические и тепловые испытания узлов и деталей первого отечественного ядерного ракетного двигателя модели 11Б91.
Кроме отдела 1 в лабораторию Иевлева В.М. ещё входили:
- отдел 2, начальник доктор физ-мат. наук Пришлецов В.Б., занимавшийся проблемами создания ядерных ракетных двигателей схемы «В», использующих другой тип ядерных реакторов, газофазный;
- отдел 3, начальник доктор физ-мат наук Поротников А.Н., занимался ионными и плазменными космическими двигателями;
- отдел 4, начальник доктор технических наук Коротеев А.С., занимался плазменными исследованиями;
- отдел 5, начальник кандидат технических наук Зайцев В.А., занимался научно-техническим обеспечением полигонных испытаний ядерных ракетных двигателей, с 1971 года преобразован в Комплексную экспедицию 20.
Комплексная экспедиция 20 (далее экспедиция 20) была создана в Министерстве общего машиностроения (осуществляло управление ракетно-космической отраслью промышленности) в апреле 1971 года на базе отдела натурных испытаний ядерных ракетных двигателей НИИ тепловых процессов. Экспедиция 20 работала в тесной кооперации с отделом 101 Конструкторского бюро химической автоматики Министерства общего машиностроения, г. Воронеж, и с отделом 16 и лабораторией 31 Физико-энергетического института Министерства среднего машиностроения (осуществляло управление атомной отраслью промышленности), г. Обнинск. Экспедиция предназначалась для полигонной работы по наземной отработке двигательных установок с ядерными реакторами. В начале 1973 года в составе экспедиции 20 насчитывалось две бригады человек по 20. Одна бригада размещалась в Москве, в НИИ тепловых процессов – базовом предприятии экспедиции, другая на семипалатинском ядерном полигоне. Часть сотрудников экспедиции проходила стажировку на ядерных физических стендах, моделирующих реактор ядерного ракетного двигателя, в Физико-энергетическом институте.
Начальник экспедиции, сотрудники научно-методического подразделения работали в НИИ тепловых процессов. Работники, курировавшие непосредственно строительно-монтажные работы на стендовом комплексе, жили и работали на полигоне в г. Семипалатинске-21. Начальником экспедиции 20 был Зайцев Владимир Александрович, ветеран испытательной работы по ядерной тематике в НИИ тепловых процессов, работавший на семипалатинском полигоне еще с академиком Курчатовым в 50-е годы. Заместителем начальника экспедиции 20 и руководителем бригады на полигоне был в начале 70-х годов Юрий Серафимович Чернов из воронежского КБ химавтоматики.
Заместителем начальника экспедиции 20 по научной и испытательной работе был Юрий Георгиевич Демянко из НИИ тепловых процессов. С ним я познакомился еще в МАИ, где он читал нашей «ядерной» группе специальный курс испытаний ЯРД. Заместителем начальника экспедиции 20 по общим вопросам был Порываев Виктор Дмитриевич из НИИ тепловых процессов. Экспедиция 20 структурно состояла из пяти подразделений:
научно-методический сектор, руководитель Демянко Ю.Г.;
отдел технологии, руководитель Федотов Р.А.;
сектор динамики, руководитель Акопов Р.Б.;
группа измерений, руководитель Лаппо В.В.;
группа снабжения, руководитель Порываев В.Д..
Я был определен в научно-методический сектор, в группу теплофизики и методики испытаний, руководитель Сигачев М.Б.. Вся группа располагалась в одном помещении на 2-м этаже корпуса 101Б лаборатории 3 НИИ тепловых процессов. Коллектив составляли в основном молодые инженеры и специалисты, выпускники МАИ, МВТУ, МИФИ – Новиков, Тверской, Руденко, Чистова, Суворова, Апальков, Юшков, Варичева.
Мы изучали проектную документацию на стендовый комплекс, выпущенную в 1972 году Ленинградским проектным институтом ГИКП, составляли и согласовывали технические задания на разработку и проектирование систем и устройств испытательного стенда, проводили расчеты режимов испытаний реактора и двигателя 11Б91, согласовывали всевозможные технические решения по стендовым системам, идущие из других подразделений экспедиции 20 и смежных предприятий. Мне, например, для начала поручили выполнять расчеты режимов расхолаживания реактора после пуска, делать оценки запасов водорода и азота для расхолаживания.
Ядерный ракетный двигатель.
Задача создания ядерного ракетного двигателя в СССР была поставлена в 1955 году на «знаменитой» встрече трех «К» - академиков Королева, Курчатова, Келдыша. На этом совещании было решено приступить к разработке в СССР ядерного ракетного двигателя и создать его в кратчайшие сроки, чтобы обеспечить СССР первенство в освоении дальнего космоса. В это время, с начала 50-х годов, шло острое соперничество СССР и США в научно-технической, особенно военной, сфере. Наша страна в середине 50-х годов в оборонной области техники решила две крупнейших научно-технических задачи – создала атомную бомбу (и ядерный реактор) и баллистическую ракету большой дальности (космическую). Таким образом, теоретические предпосылки создания ракеты с атомным двигателем были созданы. Теория и расчеты показывали, что такие ракеты по своим энергетическим возможностям способны освоить околосолнечное пространство. Обладатель таких ракет получал неоспоримое военно-техническое превосходство в космосе и приоритет на планете. Эти соображения дали бурный толчок разработкам ракетных двигателей, использующих атомную энергию, в США и СССР, где имелись атомные и космические технологии. Самым простым таким двигателем, имеющим эффективность (удельную тягу) в 3-4 раза выше, чем у самых совершенных химических ракетных двигателей (жидкостных и твердотопливных), должен был стать ядерный ракетный двигатель схемы «А» с твердофазным ядерным реактором, в котором водород нагревался примерно до 3000оС и создавал реактивную тягу, выбрасываясь через сопло.
США в это время сосредоточили свои усилия в атомно-ракетной сфере именно на разработке такого двигателя и достигли немало. За 15 лет, с середины 50-х до конца 60-х годов, американцы создали теорию, технологию, образцы реакторов и двигателей, стендовую базу в пустыне Невада и провели несколько серий наземных испытаний реакторов и двигателей. Результаты работ, правда, несколько разочаровали разработчиков, главным образом тем, что затраты на создание ЯРД во много раз превосходили планируемые. В отличие от других типов ракетных двигателей радиационная опасность, присутствующая на всех этапах создания ЯРД, сводила на нет все его преимущества. Затраты на обеспечение безопасности работ и эксплуатацию ядерных двигателей составляют львиную долю всех затрат на создание двигателя и ракеты. Любая авария с ЯРД из-за радиационных последствий несоизмерима с авариями изделий на химических двигателях, а аварии и отказы при создании новых образцов техники, да и в эксплуатации, неизбежны. В США эту особенность ядерных ракетных двигателей поняли достаточно быстро. Их интерес к созданию и применению ЯРД в ракетах и тем более в самолетах угасал по мере осознания степени его опасности для персонала и населения территорий, где шли его испытания или были возможны аварии ракет с ядерными двигателями.
Возросший интерес к экологии в обществе, образование экологических движений, дискуссии в печати об опасности ядерных установок также способствовали снижению финансирования разработок по ЯРД и, как следствие, затуханию работ в этой области в США. В практическом плане, нигде в мире кроме США и СССР, разработок по ядерным ракетным двигателям не велось. К середине 70-х годов за 15-20 лет в США было разработано и испытано в наземных условиях около 20 реакторов и двигателей, но к летным испытаниям в силу указанных выше причин (опасность и большие затраты) решено было не приступать. Все программы создания ЯРД в США были свернуты или отложены на неопределенный срок.
В СССР знали о результатах американских испытаний ядерных ракетных двигателей и сделанных выводах. Но, несмотря на то, что все главные политические решения по созданию новых образцов техники в сфере военно-промышленного комплекса (ВПК) в Советском Союзе принимались с оглядкой на США, работы по созданию ядерных ракетных двигателей в СССР в 70-х годах продолжались с прежним размахом. Это диктовалось гонкой вооружений и космической гонкой, а также отставанием от США в этой области (к середине 70-х годов у нас был разработан и изготовлен только один экспериментальный образец ядерного ракетного двигателя и построена база для его испытаний на семипалатинском полигоне). Видимо, жаль было свертывать, вслед за американцами, это перспективное, как тогда казалось, дело. Многим ученым, конструкторам, инженерам, функционерам ВПК трудно было разочароваться в деле иногда «всей жизни», да и своими глазами хотелось убедиться в эффективности созданных образцов. По этим причинам в середине 70-х годов программа создания ядерного ракетного двигателя в СССР была одной из приоритетных в ВПК. Должен заметить, что созданный в СССР ЯРД модели 11Б91 по конструкции значительно отличался от выбранной в США конструктивной концепции и по расчетам должен был обеспечить более высокие тактико-технические характеристики, каких в США во время испытаний не было достигнуто. Например, температура нагрева водорода в реакторе американского двигателя «НЕРВА» составляла 2500оС. В нашем же 11Б91 нагрев должен был составлять 3000оС. Удельная тяга у нашего двигателя в расчётах была на 25% выше американского. Эти отличия в лучшую сторону еще сильнее подстегивали желание ученых и конструкторов довести разработку советского ядерного ракетного двигателя до летных испытаний и применения в космических полетах. Небольшое, по сравнению с американским вариантом, выбранное значение тяги первого советского ядерного ракетного двигателя модели 11Б91 (около 5 тонн, у американской «НЕРВЫ» - 25 тонн) соответствовало применению его в космосе в качестве третьей ступени ракеты-носителя или в космическом аппарате, и облегчало проведение наземных испытаний. В плену иллюзий относительно создания ядерного ракетного двигателя за короткое время для полетов на Луну и Марс был и Главный конструктор Королев С.П., главный «космический авторитет» СССР в 60-е годы.
Центральная и главная часть двигателя 11Б91 – ядерный реактор на медленных нейтронах, схематично представлял собой довольно компактный цилиндр-замедлитель нейтронов из дисков насыщенного водородом циркония с 37-ю отверстиями по длине, в которые вставлялись тепловыделяющие сборки, сложные конструкции, содержащие делящееся вещество - уран-235, через которые прокачивался водород. Вокруг цилиндра-замедлителя располагался отражатель нейтронов из бериллия в виде полого цилиндра с органами регулирования мощности и аварийной защиты. Вся эта конструкция опирались снизу и сверху на решетки из нержавеющей стали, а решетки закреплялись в стальном корпусе, в который заключалась вся конструкция реактора. Снизу к корпусу крепилось реактивное сопло, сверху на корпус ставился турбонасосный агрегат для прокачки через тепловыделяющие сборки жидкого водорода, который нагревался в них и, истекая через сопло, создавал силу тяги.
Главным конструктором спроектированного в КБ химавтоматики реактора ЯРД и двигателя 11Б91 был Чурсин Герман Иванович. Проект непосредственно разрабатывался в отделе 101, возглавлявшемся Белогуровым А.И., конструкторами Мелькумовым, Григоренко, Юдиным, Мамаевым, Трофименко, Панковцом, Логутовым. Кроме реактора КБ химавтоматики было ответственным и вело автономные испытания и отработку нереакторных узлов двигателя – турбонасосного агрегата, сопла, двигательной арматуры и автоматики у себя на заводе и на водородных стендах НИИхиммаш (г. Загорск Московской обл.)
Научно-техническое сопровождение проектирования, изготовления, проведение автономных испытаний на физических уровнях мощности реактора ядерного ракетного двигателя 11Б91 осуществлял Физико-энергетический институт - одно из ведущих предприятий Минсредмаша по ядерным реакторам. Он отвечал за нейтронно-физическую часть проблемы создания ядерного ракетного двигателя, расчётное обоснование нейтронно-физических характеристик и защиты реактора. Проводил на своих критических стендах экспериментальные исследования характеристик и параметров реактора. Готовил сотрудников экспедиции 20 к работе по управлению реактором и контролю параметров реактора на полигоне. Осуществлял научное сопровождение пусков реактора ЯРД на полигоне. Практическая работа по реактору велась в отделе 16, в лаборатории 77, руководитель кандидат физико-математических наук Ю.А Прохоров, и лаборатории 31, руководитель кандидат физико-математических наук В.А. Коновалов.
Самый главный, наиболее сложный и напряженный конструктивный элемент реактора, тепловыделяющие сборки (ТВС), разрабатывались и изготавливались в Подольском научно-исследовательском технологическом институте (ПНИТИ) Минсредмаша. Главный конструктор Дьяков Е.К. Конструкции ТВС для реакторов ЯРД отрабатывались в СССР еще с 50-х годов. К 70-м годам в результате многочисленных экспериментов для реактора 11Б91 была выбрана конструкция урансодержащего тепловыделяющего элемента (ТВЭЛа), в виде стержня диаметром несколько миллиметров со срезанными с двух сторон боками и закрученного вдоль продольной оси, из смеси карбидов урана, циркония, ниобия. Пакеты с набором таких стержней в высокотемпературной теплоизоляции из карбидов циркония, ниобия, тантала, пористого графита укладывались в тепловыделяющие сборки, а сборки вставлялись в корпус реактора по определенной схеме. Пространство между ТВС занимал замедлитель нейтронов. Срезы и закрутка ТВЭЛов в укладке ТВС создавали каналы для прокачки водорода.
Две основные проблемы, кроме нейтронно-физических, которые решались выбором материалов и геометрией, волновали разработчиков тепловыделяющих сборок, и которые предстояло решить на реакторных испытаниях на полигоне. Это химическая стойкость ТВЭЛов в среде водорода, при температуре около 3000оС. Без специальных покрытий ТВЭЛы «таяли в потоке раскаленного водорода как сахар в воде». И радиационная термопрочность ТВЭЛов. В условиях интенсивного ионизирующего и нейтронного излучения, высоких термических перепадах, ТВЭЛы трескались, распухали, коробились.
ОБЗОР
Можно сказать, что начало семидесятых годов было пиковым в размахе работ по созданию ядерного ракетного двигателя в СССР. Сложилась кооперация предприятий, на которых шла разработка двигателя или велись исследовательские работы в помощь разработчикам, заканчивалось изготовление реактора и двигателя на заводе, строительство стендового комплекса на полигоне. Круг предприятий кооперации в основном охватывал ведущие НИИ и КБ трех Министерств: Министерства обороны, Министерства общего машиностроения, Министерства среднего машиностроения.
От Министерства обороны участвовали научные подразделения семипалатинского ядерного полигона, ряд военных НИИ. Военные занимались полигонным обеспечением испытаний, радиационной безопасностью и дозиметрическим контролем (эта работа у них была очень хорошо налажена при испытаниях ядерного оружия) и разработками по применению ядерного ракетного двигателя (ЯРД) и энергетических установок на базе ЯРД в военных целях.
Предприятия Минсредмаша, входившие в кооперацию, с середины 50-х годов вели разработку активной зоны реактора для ЯРД, проводили нейтронно-физические исследования материалов активной зоны, ядерного горючего для реактора, тугоплавких и жаропрочных конструкционных материалов, создавали и испытывали композиции материалов для изготовления тепловыделяющих элементов, высокотемпературной теплоизоляции, замедлителя, отражателя реактора. Эти работы велись в Курчатовском институте, Научно-исследовательском и конструкторском институте имени Доллежаля, г. Москва, Физико-энергетическом институте, г. Обнинск, Подольском научно-исследовательском технологическом институте, НИИ неорганических материалов, г. Москва.
Уникальная система управления нейтронным потоком (мощностью реактора) разрабатывалась и изготавливалась в НИИ приборостроения Минсредмаша. Отработка вариантов конструкции и элементов активной зоны реактора ЯРД в условиях воздействия интенсивного нейтронного потока и гамма-излучения, при высокой температуре и в среде водорода велась еще с конца 50-х годов на специально построенном реакторе РВД (реактор взрывного действия) на семипалатинском полигоне экспедицией Курчатовского института и НИИ тепловых процессов.
История этого реактора, ставшего поистине незаменимым инструментом для проведения исследовательских экспериментальных работ в области разработки отечественного ядерного ракетного двигателя такова. В 1953-55 годах по инициативе академика Курчатова И.В., работавшего тогда на семипалатинском полигоне, был разработан и построен в считанные месяцы специальный реактор взрывного действия для одного-единственного опыта по исследованию материалов, применяемых при разработке ядерного оружия, в котором он должен был разрушиться. Но, вопреки расчетам, в этом опыте реактор не разрушился и даже не пострадал благодаря значительному отрицательному температурному эффекту реактивности, то есть, чем сильнее реактор нагревался при взрывном повышении мощности, тем сильнее гасилась его мощность. Поэтому в реакторе РВД можно было безопасно, с точки зрения ядерной опасности, получать очень высокий нейтронный поток, который нужен был исследователям для воздействия нейтронов на испытываемые детали активной зоны ЯРД, но, правда, в течение короткого времени, пока реактор не успевал нагреться.
С 1957 года по 1964 год на реакторе РВД экспедицией Курчатовского института и НИИ тепловых процессов были испытаны сотни вариантов конструкций тепловыделяющих элементов из уран-карбидных композиций, высокотемпературной теплоизоляции, опорных решеток активной зоны, образцов материалов замедлителя, отражателя для реактора ЯРД. Получены экспериментальные данные, легшие в основу проектирования реактора ЯРД модели 11Б91. Через школу реактора РВД прошли будущие ведущие сотрудники и начальники экспедиции 20 НИИ тепловых процессов и экспедиции 10 Подольского научно-исследовательского технологического института, принявшей эстафету от экспедиции Курчатовского института: Зайцев, Демянко, Федотов, Порываев, Соболев (НИИТП), Могильный, Грознов, Лавреников, Могилатов, Ивлев, Чайковский и др. (ПНИТИ).
Ряд молодых специалистов 1971-73 годов набора в экспедицию 20 проходили в начале 70-х годов стажировку в Физико-энергетическом институте – кузнице кадров инженеров-физиков. Выпускники МИФИ Мягченко, Сухановский, Шаповалов, Шараментов, Портяной, Шапша, Лучаков учились опыту эксплуатации ядерных объектов, каким должен был стать строящийся на полигоне стендовый комплекс «Байкал-1» для натурных испытаний ЯРД. Ребята участвовали в исследовательских работах на физических и критических стендах ФЭИ, где измерялись нейтронно-физические характеристики опытных образцов активной зоны реактора ЯРД модели 11Б91.
Подольский научно-исследовательский технологический институт был головным по разработке и изготовлению самого главного узла реактора ЯРД – тепловыделяющих сборок с тепловыделяющими элементами из уран-карбидной композиции, и высокотемпературной теплоизоляцией, окружающей ТВЭЛы и предохраняющей корпусные и конструкционные детали реактора от воздействия высокой температуры. Для экспериментальной отработки образцов ТВЭЛов и карбидных теплоизоляционных материалов ПНИТИ нужен был ядерный стенд. Таковыми стали в конце 60-х – начале 70-х годов реакторы разработки института им. Доллежаля на семипалатинском полигоне: упомянутый выше реактор РВД и специально смонтированный на площадке 10 полигона реактор ИВГ (исследовательский, высокотемпературный, с газовым теплоносителем), который вступил в действие в начале 70-х годов.
Для строительства стенда с реактором ИВГ, эксплуатации реакторов РВД и ИВГ в 1965 году в ПНИТИ была организована экспедиция 10, которая в 1969 году была объединена с экспедицией Курчатовского института на РВД. К 1973 году, когда я приехал на полигон, Объединенная экспедиция 10 уже представляла собой солидное предприятие с трехэтажным зданием управления, небольшим заводом по производству азота, станцией перелива и хранения жидкого водорода, расположенными на южной окраине базового городка полигона. Она располагала двумя ядерными объектами, размещавшимися на площадках Ш и 10 полигона – реакторами РВД и ИВГ. Все руководство и ведущие специалисты Объединённой экспедиции 10 были из Подольского научно-исследовательского технологического института и Курчатовского института.
На реакторе РВД, как в «своеобразной ядерной печке» шла интенсивная отработка экспериментальных образцов ТВЭЛов и ТВС для ядерных двигателей, на площадке 10 заканчивались монтажные и наладочные работы по вводу в эксплуатацию реактора ИВГ, в котором предполагалась натурная отработка целых узлов активной зоны реактора ЯРД модели 11Б91. Директором Объединённой экспедиции 10 был Могильный И.А., руководителями исследовательских лабораторий Грознов – физика реакторов, Могилатов – теплофизика, методика испытаний, Лавреников – динамика и процессы управления. Основной контингент инженеров-специалистов в Объединённой экспедиции был из Томского политехнического института (ТПИ), МИФИ, МАИ, МВТУ. Среди них были и мои знакомые ребята из МАИ выпуска 1972 года: Уренский, Пивоваров, Мануйленко, Сысоев, Острянская. Народ в Объединённой экспедиции был в основном молодой, инженеры, рабочие возрастом до 30-35 лет; начальники – до 40-45 лет.
На предприятиях Министерства общего машиностроения, вовлеченных в программу разработки и изготовления ЯРД модели 11Б91, НИИ тепловых процессов, КБ химавтоматики, КБ энергомашиностроения, НИИ химического машиностроения (НИИхиммаш), шла разработка документации, изготовление и испытания не реакторных (а в НИИ тепловых процессов и реакторных) узлов ядерного ракетного двигателя, ракетного блока и стендов для их испытаний. К таковым относились турбонасосный агрегат жидкого водорода, сопло, система регулирования тяги двигателя, радиационная защита ракетного блока. В большинстве своем эти узлы и агрегаты разрабатывались и изготавливались в КБ химавтоматики, испытывались на водородном стенде НИИхиммаш (г. Загорск). В КБ Энергомашиностроения (г. Химки) разрабатывалась система выхлопа и утилизации радиоактивной выхлопной струи двигателя при наземных испытаниях. Уже тогда было ясно, что наибольшую опасность для окружающей среды при наземных пусках ядерного ракетного двигателя будет представлять именно выхлоп, содержащий до 1% радионуклидов, образующихся в процессе деления ядер урана в реакторе при его работе на мощности. Разработчики ТВЭЛов стремились получить такие их покрытия, которые максимально задерживали бы выход радиоактивных продуктов деления урана из них в поток водорода, но по расчетам физико-химических процессов выход продуктов деления в пределах до 1% был возможен. Утилизировать этот 1% радиоактивных йода, цезия, бария, кобальта, стронция, благородных газов и др., вынесенных выхлопной струей водорода из реактора, можно было, либо рассеяв облако выхлопа в атмосфере над малолюдными районами полигона, либо производя выхлоп через специальную систему фильтров, выдерживающих высокую температуру выхлопной струи водорода и способных задержать или аккумулировать радионуклиды из струи. Одним из оригинальных проектов такой системы было предложение использовать в качестве фильтрующей и аккумулирующей радионуклиды системы выхлопа ЯРД горизонтальные горные штольни семипалатинского полигона, оставшиеся после подземных испытаний ядерных зарядов. Такие штольни длиной 500-1500 метров имелись в наличии в горном массиве Дегелен, и требовалось их только расконсервировать и экспериментально проверить на возможность аккумулирования большого объема водорода, содержащего продукты деления, просачивания его через толщу горы в атмосферу и очистку от продуктов деления урана в процессе фильтрации.
ПОЛИГОН
В конце мая 1973 года мне и другим молодым специалистам, распределенным в экспедицию 20 и находившимся в НИИ тепловых процессов, предложили поехать на лето на полигон к месту будущей основной работы. С нами, четырьмя молодыми специалистами, Осиповым, Дмитропавленко, Кузнецовым и мной, поехал Роберт Суринов, ведущий инженер из группы измерений, уже бывавший на полигоне. Из Москвы мы летели на ИЛ-18 рейсом Москва-Семипалатинск ночью часов пять. Из-за разницы во времени прилетели в Семипалатинск уже утром часов в 9 по местному времени.
Первое, что поразило меня, когда мы вышли из самолета, это сильная жара и сухость воздуха. Я чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды. До сих пор помню специфический запах степи, ударивший в нос, и жаркое дыхание ветра. В Казахстан я, по правде говоря, попал не впервые. Летом 1968 года я работал два месяца в студенческом строительном отряде в Целиноградской области, и теперь снова ощутил те же запахи казахстанской степи. Нас встречала в аэропорту машина УАЗик, и мы отправились в городок полигона. Проезжая через Семипалатинск мы с любопытством разглядывали город. Отличия от европейских городов и, в частности, от Москвы сразу же бросались в глаза. В городе было совсем мало зелени, доминировал серый, пыльный цвет, на земле почти не было травы. С неба без единого облачка светило яркое ослепительное солнце, от асфальта поднимался горячий струящийся воздух. Среди людей на улицах больше половины было с азиатской наружностью.
Мы заехали по пути в несколько магазинов, что-то купили, и выехали на трассу Семипалатинск – Конечная вдоль левого берега Иртыша. Ехать надо было 120 километров, дорога была асфальтирована только до поселка Чаган, промежуточного населенного пункта примерно на полпути к Конечной, так называлась железнодорожная станция в городке полигона. По дороге, изнывая от жары, взирали на унылый степной пейзаж. Взгляд радовался только тогда, когда дорога приближалась к берегу Иртыша. Река завораживала своей голубизной воды, шириной и стремительностью течения. Водитель и Суринов рассказывали о местности, о рыбалке, о новостях в экспедиции.
Часа через два подъехали к контрольно-пропускному пункту (КПП), где у нас проверили командировочные документы и пропустили на территорию полигона. Еще через полчаса мы въехали в городок. По первому впечатлению он напоминал оазис, зеленое пятно в серой пыльной степи. Удивлял строгий геометрический порядок улиц и ухоженность территории. Вдоль улиц рядами в арыках росли тополя, по арыкам струилась вода. Дома были однообразные – квартал трехэтажек, квартал четырехэтажек, далее в степь уходили кварталы современных, по меркам 60-х годов, пятиэтажек.
Мы проехали мимо помпезного, с колоннами и лепниной, здания управления полигона и подъехали к скромной двухэтажке, в которой размещалось управление экспедиции 20 и Дирекция строящегося предприятия. Эта строительная организация нашего Министерства вела строительные и монтажные работы на полигоне для экспедиции 20. Нас сразу же представили заместителю начальника экспедиции 20 Чернову Ю.С.. Он побеседовал с нами, представил другим сотрудникам экспедиции, работавшим в управлении, показал рабочие места и предложил до вечера поселиться в гостинице и отдохнуть, осмотреть город.
Гостиница-общежитие экспедиции 20 размещалась в новой пятиэтажке в микрорайоне из 3-х таких же пятиэтажек, построенных для проживания сотрудников экспедиции буквально за последний год и большей частью еще пустовавших. Мы поселились впятером в 3-х комнатной квартире. Суринов в отдельной комнате, мы, молодые специалисты, по двое в 2-х других комнатах. Гостиница была меблирована, на кухне была электрическая плита, горячая и холодная вода. Мы сразу же переоделись в летнее и отправились купаться на Иртыш и обедать в общественную городскую столовую. По пути ознакомились с содержанием магазинов. В промтоварных отделах было скудновато, зато в гастрономах поразило наличие дефицитных продуктов по тогдашним понятиям. Копченая и вареная колбаса нескольких сортов, сливочное масло, сгущенка, тушенка, венгерские и болгарские овощные консервы, мясо на прилавках, хорошие вина, все это лежало свободно, по доступным ценам. На улицах почти никого не было из-за жары.
Выйдя на берег Иртыша к пристани, осмотрели окрестности. Весь городок был построен в излучине реки на высоком берегу. Внизу была живописная пойма с несколькими протоками, островами, заросшими зеленью. Зона купания и отдыха была аккуратно оборудована. После купания, мало освежившего, мы еще побродили по городу. Смотреть, в общем-то, было нечего. Архитектура однообразная, строгая, улицы прямые, широкие и их было всего три вдоль берега Иртыша. Это был типичный военный городок, правда, довольно большой. Отдельные территории в городке были обнесены колючей проволокой с КПП и охраной, самое интересное, видимо, заключалось в них.
На другой день начались трудовые будни. Я был определен под начало ведущего инженера Соболева Бориса, который только что заканчивал строительство модельного стенда для исследования фильтрации водорода через дробленую горную породу. Работа относилась к разработке системы выхлопа ядерного ракетного двигателя с очисткой от радионуклидов путем фильтрации выхлопной струи через дробленую горную породу, а конкретно через «гору, встряхнутую подземным ядерным взрывом». Стенд был смонтирован на территории одного из управлений воинской части полигона, работа предполагалась совместной с военными. Главным механиком стенда был Татаренков Николай, прибористами Громов В. и Акимушкин В. из 20-й экспедиции.
Я окунулся в изучение технической документации на стенд, составление программ экспериментов, чтение технической литературы по этому вопросу. Необходимо отметить, что информационному обеспечению работ на полигоне уделялось большое внимание. Технические библиотеки, как у военных, так и в гражданских организациях в городке были обеспечены специальной и общетехнической литературой по высшему разряду. Денег на техническую литературу и периодику не жалели. Потом пошли эксперименты на стенде по фильтрации, обработка данных. Работа затягивала. Целью ее было измерение скорости фильтрации, определение зоны распространения фильтрующейся выхлопной струи, оценка взрывоопасности смешивающейся с воздухом водородной струи.
В ближайшие выходные дни после приезда мы убедились, что население городка в выходные увеличивается раза в полтора, за счет приезда рабочих и военнослужащих с площадок, расположенных на территории полигона. Работа на площадках была организована вахтовым методом. Работники уезжают на объекты в понедельник утром и возвращаются к семьям в пятницу вечером. Площадки располагались в 60-120 километрах от городка. Дороги на площадки в начале 70-х годов были еще грунтовыми. Но в условиях сухого климата в Казахстане грунтовые дороги позволяют ездить по ним почти как по асфальту, мешает только пыль, да в отдельных местах-солончаках они теряют качество на день-два после дождя. В выходные мы встретились со знакомыми однокурсниками из МАИ, Гайворонским, Пискуном, инженерами экспедиции 20, которые стажировались на объекте ИВГ Объединенной экспедиции. В этой же экспедиции нашлись знакомые ребята из МАИ, выпускники 1972 года, Уренский, Пивоваров, Сысоев, Острянская Таня.
Все выходные отмечали наш приезд и встречу. Там было принято отмечать подобные мероприятия в летний период на природе, либо в зоне отдыха на реке вблизи городка, либо с выездом на «рыбалку» в еще более живописные места на Иртыше. Рыба в Иртыше ловилась хорошо. Можно было поймать стерлядь, щуку, окуня и, конечно, плотву, там она называлась чебак. Мясо было в изобилии в городе. Что еще надо для пикника – уха, шашлык, хорошее вино. Так и проходило на полигоне лето 1973 года. Неделю работали, по вечерам мы, молодые ребята, гоняли в футбол, в выходные отправлялись «на рыбалку».
В один из дней на улицах городка замелькали гражданские лица, одетые очень специфически, в брезентовые сапоги и шляпы колониального типа. Старожилы предупредили: «Скоро будет землетрясение». И, действительно, через несколько дней утром, собираясь на работу, мы услышали по местному радио предупреждение жителям городка: «Рекомендуется к 9 часам утра закрепить падающие предметы в квартирах и выйти из домов на улицу». Конечно, мы к этому времени уже знали, что означает это предупреждение, на полигоне будет проведен очередной подземный ядерный взрыв на одной из площадок, а приехавшие люди в брезентовых сапогах и шляпах являлись специалистами по проведению взрыва и измерениям из Арзамаса-16. В 9 часов с несколькими минутами земля под ногами дрогнула, затем примерно с минуту было ощущение, будто стоишь на качающейся льдине. В помещении звенела посуда, шевелились незакрепленные предметы. Особенно сильные, пугающие ощущения испытывались на верхних этажах зданий. Вечером того же дня мы услышали сообщение по «Голосу Америки» о проведенном испытании ядерного оружия на Семипалатинском полигоне.
Из других ярких впечатлений этого лета была поездка на так называемое «опытное поле», площадку, где с 1949 года по 1962 год проводились наземные и воздушные испытания атомного оружия. Это «опытное поле» располагалось примерно в 80 километрах от городка, недалеко от площадки Ш, где размещался реактор РВД. В нашу экспедицию приехал высокий чин из Минобщемаша. Его решили провезти по всем достопримечательным местам полигона. Случайно в его сопровождение попал и я. Точнее не совсем случайно, основным экскурсоводом был Соболев Борис, мой непосредственный начальник, а одной из целей поездки было посещение объекта ПС-1, натурного аналога установки, на которой мы с Соболевым проводили эксперименты по фильтрации водорода. На ПС-1 такие эксперименты, правда, не с водородом, а с воздухом проводились на реальном объекте выхлопной системы, горизонтальной штольне 507 под горой, в которой 10 лет назад был проведен подземный ядерный взрыв.
Мы выехали из городка утром на УАЗике, взяв направление на площадку Ш. Через час достигли ее, осмотрели снаружи жилую и техническую зоны. Техническая зона с реактором РВД, разумеется, была окружена тройным забором из колючей проволоки с соответствующей охраной. Борис Соболев в 1958-64 годах работал в составе экспедиции на РВД по испытаниям образцов ТВЭЛов для ядерных ракетных двигателей. Поэтому он нам подробно, хотя и снаружи, показывал и рассказывал о сооружениях реакторного здания, о проведенной работе, о технологии проведения, о защите от радиации и прочее. Во время нашего посещения эксплуатацию реактора и эксперименты на нем проводила Объединенная экспедиция ПНИТИ.
Площадка Ш располагалась в распадке между грядами невысоких пологих сопок, поросших колючей травой. Слой земли на склонах этих сопок едва достигал 10 сантиметров, глубже они были каменистыми. Местами камень или глина выступали наружу. Встречались солончаки, обширные участки глинистой поверхности с выступившим слоем грязно-белой соли. Такой полупустынный ландшафт тянулся на десятки километров. Лучшего места для такого «грязного дела», как ядерные испытания было не найти. Далее дорога через площадку Ш вела на синеющий отрогами горный массив Дегелен километрах в 100-120 от городка на запад.
Километров через 10 после площадки Ш вдоль дороги стали попадаться странные сооружения - мощные бетонные столбы в виде буквы «Г» высотой 15-20 метров. Основанием этого «гусака» служил бетонный бункер, «загогулины» у всех «гусаков» были обращены строго в одну сторону, туда, куда вела прямая дорога. Располагались они сначала через 2-3 километра, затем стали попадаться чаще. Соболев объяснил нам, что здесь размещались измерители давления ударной волны при наземном или воздушном ядерном взрыве. Местность за площадкой Ш заметно становилась более плоской, исчезли пологие сопки. Приблизительно через 15 километров местность перегородила изгородь из колючей проволоки, уходящая влево и вправо от дороги и теряющаяся вдали. Дорога проходила через калитку в стене колючей проволоки. Через нее мы въехали на так называемое «опытное поле», ровное как стол.
Вокруг стали попадаться полуразрушенные сооружения и гигантские воронки, некоторые заполненные водой. Сооружения представляли собой фрагменты разных строительных конструкций, домов, полуподземных бункеров, участки шоссейных и железных дорог с мостами. Мы вышли из машины возле одной из воронок диаметром метров 20 и глубиной метров 5. Прошло уже 10 лет после прекращения открытых ядерных взрывов и почти 25 лет с момента их начала, но земля еще хранила страшные раны от них на своей поверхности. Трава росла скудно, на краях воронок попадалась остекленевшая масса в виде шариков, разрушения сооружений были неестественного, не природного характера. Например, рельсы участка железной дороги были завернуты в невообразимые узлы. Некоторые сооружения выглядели целыми с одной стороны и развороченными с другой.
Так, продвигаясь по дороге от места к месту, привлекавшему наше внимание, мы подъехали к не самой большой воронке, уже заросшей травой. Возле нее на деревянном щите была надпись: «Здесь был проведен взрыв первой атомной бомбы в СССР 29 августа 1949г.» Мы постояли около этого ничем непримечательного места и двинулись дальше.
Соболев предложил осмотреть кладбище техники, подвергнутой воздействию наземных и воздушных ядерных взрывов. Мы свернули в сторону от основной дороги и, поехав с километр, увидели огороженную колючей проволокой территорию, на которой ржавела стащенная в одно место разная военная техника, автомашины, танки, пушки, самолеты, понтоны. Видимо, большая часть этой техники побывала недалеко от эпицентров ядерных взрывов, потому что разрушения выглядели чудовищно. У танков были неестественно вывернуты башни, наблюдались оплавления и потеки металла на одной из сторон, у самолетов было исковеркано или завернуто оперение, оплавлены фюзеляжи, машины и другая техника выглядели, как в фантастических фильмах. Вдобавок вся эта техника была изрядно пограблена мародерами, не ведавшими, видимо, что они берут. У нас, к сожалению, тоже не было с собой показывающих дозиметров, и мы не знали насколько весь этот металл фонит, уровень ионизирующего излучения от него, но, что он должен фонить, в этом не было никакого сомнения, хоть уже и прошло более 11 лет после облучения этой техники. Несомненно, фон на «опытном поле» был повышенным, но неопасным, иначе эта зона была бы охраняемой. На полигоне у военных была очень квалифицированная и действенная служба радиационной безопасности.
Осмотрев этот своеобразный «музей под открытым небом», мы выехали за пределы «опытного поля», над которым или на котором в течение 13 лет с 1949 по 1962 год сверкало атомное пламя и поднимались зловещие «атомные грибы», и направились на площадку Г, расположенную в кольцевом горном массиве Дегелен километрах в 30-40 от «опытного поля». Этот массив из гор или высоких сопок, высотой до 1 км, находился на территории полигона и использовался для проведения подземных ядерных взрывов. Под выбранной отдельной горой делалась горизонтальная горная выработка (штольня) длиной 500-1000 м примерно до центральной оси горы. В конце штольни устанавливался ядерный заряд, штольня замуровывалась пробками из бетона, гравия. В специальных боксах устанавливалась испытываемая техника. Проводился взрыв. Гора из сплошного каменного монолита превращалась в «кучу щебня» с обрубленной вершиной, она проваливалась внутрь горы. После взрыва все образовавшиеся радионуклиды оставались в недрах горы; исключение составляли только благородные газы (криптон, ксенон), которые просачивались через трещины наружу в атмосферу, но время просачивания было достаточно велико, и за это время их радиоактивность спадала до приемлемых уровней.
Ландшафт и природный вид на Дегелене значительно отличался от окружающей полупустыни. Местами ландшафт даже напоминал виды в горах Южного Урала. Между склонами гор протекали ручьи, впадающие в небольшую речку, затем эта речка, выходя за пределы Дегелена, становилась летом пересыхающей. Ручьи и речка заросли высокой травой, камышами. На некоторых склонах гор росли деревья, деревья и кустарники росли и в пойме реки. Встречались скалистые склоны, но чаще горы были в виде крутых сопок. Говорили, что в этих горах водятся горные бараны – архары.
Поселок шахтеров и военных располагался в распадке между двух гор на берегу речки, где она образовала небольшое озеро. По одной из дорог, ведущих из поселка, мы подъехали к объекту 507, высокой безлесной горе-сопке высотой 865 метров под названием «Елена». Снаружи она казалась обычной крутоватой сопкой. У подножия была отсыпана щебнем ровная площадка у входа в устье штольни. На площадке располагалось оборудование стенда ПС-1: спарка из 2-х турбореактивных авиадвигателей, трубопроводы, ведущие в штольню, щит управления, фургон с измерительными приборами, еще какое-то оборудование, пара жилых вагончиков. Вверх по склону от площадки вела протоптанная тропинка. Осмотрев стенд, мы решили подняться на вершину «Елены».
Поднимаясь по тропинке, примерно с середины склона мы стали замечать камни разной величины, разбросанные по склону. Чем выше, тем больше попадалось камней. Складывалось впечатление, что они были как будто бы выброшены из жерла вулкана на вершине горы. Ближе к вершине стали попадаться трещины в каменистой структуре горы, разломы, провалы. Поднявшись наверх, мы увидели, что собственно вершины горы не было, был неглубокий, неправильной формы кратер диаметром метров 30, заполненный раздробленной горной породой. Там встречались камни мелкие, но были и целые скалы. Таков был эффект от проведенного 10 лет назад внутри «Елены» подземного ядерного взрыва.
Поверхность кратера и прилегающие склоны горы были размечены и утыканы вешками, на которых располагались пробоотборники и газоанализаторы, приборы стенда ПС-1. Суть эксперимента на этом стенде заключалась в следующем: авиадвигатели нагнетали через штольню в раздробленную центральную часть горы воздух с подмешанным газом (фреоном), имитируя выхлопную струю ядерного ракетного двигателя. Пробоотборники и газоанализаторы в кратере и на склонах горы реагировали на выход по трещинам фреона. По времени начала реагирования датчиков и концентрации фреона судили о фильтрующих свойствах раздробленной горной породы, о том, как она будет задерживать радионуклиды из выхлопной струи ядерного ракетного двигателя. На этом стенде работали инженеры-физики нашей экспедиции: Лучаков, Мешин, Мягченко, Сухановский; механики: Татаренков, Громов, Акимушкин. Руководителями работ были Соболев и Порываев. Работы на стенде велись только в теплое время года, с мая по октябрь. Место это было, как уверяли ребята, змеиное. В мае они встречали там на камнях змей десятками.
Осмотрев стенд ПС-1, мы решили возвращаться в городок или, как его все называли, «на берег», заехав еще на две площадки полигона, на Балапан, где проводились подземные ядерные взрывы по «американской технологии», и площадку 10, нашу, где шло строительство стендового комплекса для испытаний ядерных ракетных двигателей. На Балапан от Дегелена степная дорога вела вдоль русла речки. Километров через 15 от Дегелена, когда местность опять стала ровной, русло речки обозначалось только растущей осокой, да изредка встречавшимися небольшими озерцами. Большая часть ее уже в начале лета была пересохшей.
Через 30-40 километров езды по ровной, как стол, степи нам стали попадаться буровые вышки, это шло строительство скважин под будущие места проведения подземных ядерных взрывов. Вышки располагались на расстоянии 5-10 километров друг от друга. Мы насчитали по дороге 5-7 вышек, возле каждой стояло по 2-3 вагончика. К каждой вышке тянулась линия электропередачи от магистральной линии вдоль дороги. Изредка встречались в стороне от главной дороги, по которой мы ехали, сооружения из бетона, металла. Мы подъехали к одному такому сооружению. Это был, видимо, колпак подземного командного пункта или ракетной шахты, подвергшийся сейсмическому воздействию подземного ядерного взрыва. Оголовок скважины, в которой на глубине был проведен взрыв, мы обнаружили метрах в 100 от сооружения. Это был забетонированный бугорок с торчащими из него трубами, кабелями, металлическими конструкциями, огороженный забором из колючей проволоки. Взрыв был проведен, видимо, «чисто», так как вокруг не было никаких вздутий поверхности земли, трещин. Сам оголовок скважины тоже был целым, хоть и постаревшим от времени. Мы еще раз пожалели, что не взяли с собой показывающего дозиметра.
Сооружения, полуразрушенные временем и сейсмическими воздействиями подземных взрывов, стали попадаться чаще. Иногда это были фрагменты кирпичных или бетонных домов, внутри которых были металлоконструкции, трубопроводы, агрегаты. Дорога вела мимо странного фантастического сооружения. Оно представляло собой вертикальную цилиндрическую шахту на поверхности земли диаметром примерно 30 метров и глубиной 40-50 метров, стенки которой были выложены бетонными арочными плитами. На дне ее поблескивали лужи воды. Сверху по периметру шахты было сделано ограждение из арматуры высотой 1,5 метров, чтобы не упасть в нее. Мы постояли на краю этого циклопического отверстия в земле, этакого «колодца Вельзевула». Видимо, это тоже был объект для сейсмического воздействия.
Километров через 10 от этого колодца дорога привела нас на знаменитое «Атомное озеро». В 1963 году в целях обоснования народнохозяйственного использования ядерных взрывов был проведен наземный взрыв большой мощности в русле реки с целью образования искусственного озера. В результате взрыва образовалась воронка в земле диаметром метров 500 и глубиной 100 метров. Земляной вал из выброшенной породы вокруг нее был 10-15 метров высотой. Среди этой породы встречались каменные глыбы размером до 5 метров.
В ближайшие после взрыва годы воронка заполнилась водой, берега начали зарастать травой. В это озеро была занесена или запущена рыба. Радиологические исследования показали, что рыбу из этого озера можно есть, и мы, впоследствии, в 70-е, 80-е годы, не раз ее ели. Мы подъехали к воронке, поднялись пешком на вал, спустились к воде, искупались. Берега были очень крутыми, и купаться было неудобно. В нескольких местах на земляном валу были вертикальные шахты-скважины. Говорили, что из них брали образцы проб для исследования на радиоактивность. Эта воронка на «Балапане», пожалуй, самое большое из искусственных сооружений, виденных мной, причем для его сооружения потребовалось несколько секунд в 1963 году.
В 10-15 километрах от «воронки» находился центр площадки «Балапан», поселок военных и буровиков, типичный для любой площадки полигона. Там стояла пара трехэтажных зданий и бараки. В них размещались штаб воинской части, казарма, гостиница для офицеров, столовая, бараки для технических служб. Особенностью «Балапана» было то, что все здания стояли в исключительно ровной степи, вокруг не было ни бугорка. До «Берега», «столицы» полигона, отсюда было километров 100. Проехав 50 километров, мы выехали на трассу «Берег-площадка 10», самую оживленную по движению транспорта.
В это время на площадке 10 шла подготовка к вводу в эксплуатацию реактора ИВГ. Место расположения площадки было в пологой котловине между грядами низких каменистых сопок. Жилая и техническая зоны были на значительном удалении друг от друга, это диктовалось условиями радиационной безопасности. Первые испытания ядерного ракетного двигателя предполагалось провести с открытым выхлопом в атмосферу. При значительном выбросе радиоактивности в случае аварии, а аварии не исключались и впоследствии произходили, или при неблагоприятном изменении направления ветра во время длительных испытаний, радиоактивное облако не должно было достигать жилой зоны, куда на время испытаний эвакуировался весь персонал объекта, кроме дежурной смены.
Сама техзона была значительных размеров. Большинство сооружений в ней были подземного или полуподземного типа. Там размещались хранилища водорода, азота, воды, вентиляционный центр, электроподстанция, реакторные помещения, хранилища радиоактивных отходов и облученного оборудования, помещения для аппаратуры и персонала и прочее. Над заглубленными реакторными помещениями и хранилищами облученного оборудования и блоков радиационной защиты ходил козловой кран для монтажа и демонтажа реактора ИВГ, реакторов и двигателей 11Б91, технологического оборудования рабочих мест и радиационной защиты вокруг и над реакторами. Все сооружения соединялись между собой подземными галереями-потернами для прохода персонала. Такая же потерна длиной около 2-х километров вела к выходу из техзоны до КПП. От КПП до жилзоны была проложена бетонная дорога. Жилую зону составляли две пятиэтажные гостиницы, двухэтажная столовая, множество бараков, котельная, гараж, сооружения инженерного обеспечения. В отличие от других площадок на 10 площадку был протянут с «Берега» водовод, так как испытания на объекте и проживание на площадке большого количества персонала требовали значительного количества воды.
Возвращались домой на «Берег» уже под вечер. В степи наткнулись на стаю дроф, больших степных, почти не летающих птиц, размером с журавля. У Николая Татаренкова с собой было ружье, и он настрелял их штук восемь. Вечером эти трофеи жарили на ужин. Мясо дроф оказалось очень жестким и сильно пахло полынью, но под вино пошло.
В начале августа молодежь обеих экспедиций шумно отпраздновала свадьбу Валерия Гайворонского - молодого специалиста экспедиции 20 и лаборантки газового завода Объединённой экспедиции Ларисы Нужной. Свадьба была в ресторане «Иртыш», единственном и очень популярном заведении в городке.
Для меня горячее лето 1973 года заканчивалось неудачно. Почти весь август я провел в инфекционном отделении госпиталя, куда попал по подозрению в дизентерии на третий день после свадьбы Гайворонского. Диагноз правда не подтвердился, но, тем не менее, меня три недели держали в карантине для сдачи и подтверждения анализов. В городке и на площадках в это время действительно свирепствовала дизентерия.
В МОСКВЕ
В конце августа я выписался из госпиталя. Лето кончалось, а с ним и отпуска в НИИ, КБ, заводах, с которыми мы работали. Наша дружная компания молодых специалистов распалась. Осипов уехал в Воронеж в КБ химавтоматики, Дмитропавленко в Ленинград в Государственный институт комплексного проектирования, в длительные командировки. К Саше Кузнецову приехала жена. Меня мой начальник сектора Демянко отзывал в Москву в НИИ тепловых процессов.
Перед отъездом я успел получить двухкомнатную квартиру на «Берегу» в только что построенном доме в микрорайоне экспедиции 20. Квартиры в экспедиции получили все, кто имел семьи.
В середине сентября я вернулся в Москву, стал опять работать в научно-методическом секторе экспедиции, жить в «подвале» гостиницы НИИТП. В моих долгосрочных планах было пережить зиму в Москве, а весной, когда дочке исполнится год, поехать с семьей работать на полигон.
Осень и зима 1973-74 года тянулись долго. Володя Тверской, с которым мы жили в комнате гостиницы, женился и жил где-то в Москве. Апальков уехал на полигон на постоянную работу. Мне приходилось жить со случайными специалистами, командированными в НИИ тепловых процессов. На работе тоже было скучновато, всю имеющуюся техдокументацию я уже изучил, а крупных серьезных дел мне не поручали. Иногда приходилось ездить, как правило, со своим начальником Сигачевым на смежные предприятия, Институт им. Доллежаля, Подольский научно-исследовательский технологический институт, Курчатовский институт, ЦНИИ машинострония, КБ «Салют», НИИ измерительной техники для согласования различных решений по реакторным испытаниям, технических заданий на разработку приборного оборудования, систем или устройств стендового комплекса ядерного ракетного двигателя.
Много времени я проводил в технической библиотеке НИИ тепловых процессов, искал и читал литературу по ЯРД, благо библиотека была богатейшей и разнообразной. Были встречи в Москве с однокурсниками и друзьями по МАИ Сашей Отто, Звоновым, Поланчуком. Они делились впечатлениями о работе на других фирмах нашего профиля.
Меня, как свободного молодого специалиста, в институте много привлекали к общественной и комсомольской работе. Я участвовал в спортивных соревнованиях по плаванию, лыжам, футболу, в шефстве над неблагополучной молодежью, в рейдах народной дружины в микрорайоне, работал на овощной базе. Иногда мы собирались в составе нашего сектора на вечеринки. Приходили Сигачев, Новиков, Демянко с молодой женой Тосей, Руденко, Чистова, Козулин, Суворова, Тверской. Душой компании в это время был Алексей Юшков, молодой специалист, физик, окончивший МИФИ. Большой поклонник творчества Высоцкого, он постоянно знакомил всех нас на вечеринках с его новыми песнями, даже организовал поездку на один из «подпольных» концертов Высоцкого.
В НИИ тепловых процессов и, в частности, в лабораторию Иевлева В.М. были распределены однокурсники-москвичи моей группы из МАИ Федотов, Федулов, Смирнов, Петров, Плотников, с которыми я регулярно встречался, обсуждал работу. В это время в лаборатории 3 разворачивались экспериментальные исследования по изучению возможности создания ядерного ракетного двигателя схемы «В», с газофазным реактором. Эта схема сулила значительные преимущества перед двигателем схемы «А». Эффективность или удельная тяга двигателя схемы «В» по расчетам выходила в 3 раза выше, значительно меньше было проблем с радиационной опасностью. Но конструктивно схема «В» получалась очень сложной. В камере двигателя надо было удерживать урановый газ или лучше сказать урановую плазму с температурой около 10000оС, чего существующие технологии и материалы не могли обеспечить.
Предлагались многие схемные решения, например удержание урановой плазмы магнитным полем, вращением, гидродинамическое удержание, но все они требовали экспериментальной проверки, исследований происходящих процессов, поиска способов удержания, новых материалов, схем. В США по литературным источникам по этой теме, называлась она схема «Лампа», придавалось большое значение. Под исследования по этой теме в НИИ тепловых процессов был даже построен огромный экспериментальный корпус с плазмотроном, в составе лаборатории 3 под нее выделены отделы Коротеева и Пришлецова. Сам Иевлев В.М. был в плену иллюзий относительно быстрого разрешения проблемы создания ядерного ракетного двигателя схемы «В» и отдавал ей предпочтение, несмотря на то, что ЯРД схемы «А» был уже запущен в работу. Под «А» была создана технология, опытные образцы, строился стенд для отработки на семипалатинском полигоне.
По схеме «В» особенно продвинулись исследовательские работы по гидродинамическому способу удержания урановой плазмы в экспериментальной установке «Гекла». Температура «шнура» из урановой плазмы должна была достигать 7000оС, водород нагревался от нее излучением до 3000оС. Впоследствии схему этой установки пытались внедрить в промышленной ядерной энергетике, но дальше экспериментов с гексафторидом урана в Институте ядерной физики, г. Алма-Ата, дело не пошло.
Зимой 1973-74 года в НИИ тепловых процессов я познакомился с Сашей Шараментовым, молодым специалистом-физиком, распределенным в экспедицию 20 из МИФИ, и проходившим в это время стажировку в Физико-энергетическом институте, г. Обнинск. Он часто приезжал в Москву к своему руководителю, начальнику сектора динамики реакторов экспедиции 20 Акопову Р.Б.. Шараментов понравился мне своей энергичностью, целеустремленностью, упорством, глубокими знаниями, уверенностью в себе, часто даже переходящей в самоуверенность. Он также собирался весной поехать с женой и двухгодовалой дочкой работать на полигон. Он был не москвич, что сближало нас, хотя у него имелась подмосковная прописка в Ногинске. По вечерам, в «подвале», мы с ним строили планы на будущее по работе на полигоне, вели научные споры, делились впечатлениями о ходе работ по ядерному ракетному двигателю в НИИТП и ФЭИ.
СЕМИПАЛАТИНСК
Весной я договорился с руководством экспедиции о приеме на работу моей жены и переезду с семьей на работу на семипалатинскую базу экспедиции 20.
В начале апреля жена с годовалой дочкой Наташей приехала в Москву, и мы поселились в «подвале» гостиницы НИИТП на время оформления жены на работу. Это заняло почти два месяца. За это время наша Наташа научилась ходить и говорить. К концу мая документы по устройству на работу и на въезд на полигон были готовы. Мы договорились о наших планах работы на полигоне, получили командировочные и в конце мая вылетели в Семипалатинск. Прощание с Москвой было недолгим и негрустным. Мы знали, что пока будем работать в экспедиции 20, будем часто бывать в Москве в командировках, отпусках.
Рейс в Семипалатинск, как и в прошлом году, пришелся на ночное время, и часов в 9 утра по местному времени мы ступили на семипалатинскую землю. С трапа самолета шагнули из московской прохлады в сухое казахстанское пекло. С первых шагов нас ждали неожиданности. В аэропорту нас встретила Наташа Кузнецова, жена моего товарища, учившаяся в мединституте в Семипалатинске, и предупредила, что наши документы на въезд на полигон еще не пришли в экспедицию и нам следует день-два подождать в ведомственной гостинице полигона в Семипалатинске. Поехали в гостиницу. Она располагалась почти в центре города на тихой спокойной улице Урицкого в двухэтажном особняке, огороженном высоким забором, и представляла собой типичный «караван-сарай».
По командировочным документам нас поселили «без слов», но условий для содержания ребенка не было, конечно, никаких. Достаточно сказать, что «удобства» у этой гостиницы располагались во дворе. Жара стояла такая, что молоко без холодильника скисало за два часа. Наташа Кузнецова помогла нам устроиться, посоветовала, где покупать детские продукты, так как хорошо знала город. Из гостиницы я по спецсвязи переговорил с заместителем начальника экспедиции в городке Черновым Ю.С.. Он пообещал за сутки уладить с документами на въезд.
Семипалатинск в начале 70-х годов представлял собой областной центр, бурно развивающийся из провинциального городишка в индустриальный город. Новая современная часть его на левом берегу Иртыша разительно отличалась от старой правобережной. На левобережье среди индустриальных гигантов, таких как мясокомбинат, крупнейший в СССР, цементный завод, меховая фабрика, подымались пяти- и девятиэтажки жилых массивов с прямыми широкими проспектами. Среди бетона и кирпича почти не было зелени. Окраину левобережья занимал аэродром с аэропортом, на котором базировалась, в основном, военная авиация. Обширную территорию левобережья занимали военные городки, росшие как грибы после недавних пограничных конфликтов с Китаем на юге Семипалатинской области в 1969 году. Левобережье так и называлось на казахском языке Жана-Семей, Новый Семипалатинск.
На правом, более высоком и холмистом берегу Иртыша располагалась старая часть Семипалатинска с центром города. Архитектура здесь была более разнообразна. Встречались улицы глинобитных мазанок недалеко от центра, купеческие особняки конца ХIХ - начала ХХ веков, массивы «хрущоб» и бетонные девятиэтажки. Все это утопало в зеленых насаждениях из тополей, ив, карагачей. Центральная часть была типичной для центра советского областного города – залитая бетоном площадь с памятником Ленину, величественные и строгие здания обкома и областного Совета, центральный универмаг. Углом на площадь выходило красивое здание мединститута с колоннами. Недалеко от центра города на площади Абая возвышалась мечеть. С другой стороны, также недалеко от центра, на высоком берегу Иртыша стоял православный храм. Промышленность на правом берегу представлялась более мелкими предприятиями. Там находились ковровая фабрика, чулочная, фабрика меховых изделий. Там-же был парк культуры, музеи Абая и Достоевского, железнодорожный вокзал, речная пристань. Центральные улицы были асфальтированы.
Население города было наполовину казахским, наполовину русским. Бросались в глаза вывески на казахском языке, но все же большинство надписей были русскими. В магазинах можно было встретить национальный колорит: в гастрономах – кумыс, особо приготовленную баранину; в универмагах – пестрые ткани, меховые изделия.
На следующий день, созвонившись с Черновым Ю.С. и получив разрешение на въезд, мы взяли билеты на быстроходный теплоход «Ракета». Плыть по Иртышу надо было часа четыре, и к вечеру мы высадились на памятном мне еще с прошлого лета высоком берегу Иртыша на пристани Конечной. С вечерней прохладой мы прибыли на постоянное место жительства, как оказалось на 20 лет.
На другой день начались хлопоты по устройству на новом месте. В нашей квартире был только минимальный набор казенной гостиничной мебели, а именно кровать, стол, шкаф, два стула. Пришлось занимать у товарищей денег, чтобы срочно купить самую необходимую для проживания с ребенком в это жаркое время вещь – холодильник. Жизнь налаживалась. Сложнее было с работой жены. Дочку невозможно было устроить в ясли, и жена сидела с ней дома. Меня опять определили на лето ведущим инженером на знакомый мне стенд ПС-4 в городке. Там намечалось проведение новой серии опытов по исследованию фильтрации водорода в раздробленных горных выработках. Между делом я изучал и документацию на стендовый комплекс «Байкал-1».
Численность экспедиции 20 за год выросла почти вдвое. Большинство инженерно-технических работников работало на площадке 10. В мае там для нашей экспедиции был сдан в эксплуатацию первый объект, механическая мастерская. Проводился набор рабочих, приезжали специалисты-технологи из НИИ тепловых процессов и КБ химавтоматики. Часть инженеров экспедиции 20 по-прежнему проходила стажировку в составе служб объекта ИВГ Объединенной экспедиции. Там шла подготовка к вводу в эксплуатацию реактора ИВГ, на конец 1974 года намечалось проведение его энергетического пуска. Параллельно велся монтаж оборудования на 2-м рабочем месте под стендовый реактор ЯРД модели 11Б91. Курированием этих работ и занимались инженеры нашей экспедиции Шулятьев, Гайворонский, Уржа, Осипов Г, Росляков, Дмитропавленко, Апальков, Каширин, Соловьев, Демидов, Мешин, Осипов В, Иванов В, Кравчук Л, Суринов, Кузнецов, Лисов. Большинство жен сотрудников, имевших малых детей, работали на «Берегу» в управлении экспедиции, в организованных конструкторском бюро и группе планирования и снабжения.
ПЛОЩАДКА
В сентябре 1974 года руководители Объединенной экспедиции и экспедиции 20 договорились скоординировать на ближайший период свои задачи по подготовке испытаний ядерного ракетного двигателя на стендовом комплексе «Байкал-1». Первое рабочее место, где размещался реактор ИВГ, и второе рабочее место под реактор ЯРД были смежными. Задачей Объединённой экспедиции было проведение энергетического пуска реактора ИВГ и ввод его в эксплуатацию. Экспедиция 20 занималась монтажом и наладкой оборудования на рабочем месте реактора ЯРД модели 11Б91.
Обе эти работы трудно совмещались на одном объекте по радиационным и организационным условиям. Например, монтажники не допускались для выполнения работ на 2-е рабочее место во время работ на реакторе ИВГ, а работы на нем в это время шли практически непрерывно. Работы были ответственными и потенциально опасными, а именно физический пуск реактора, проверки аварийной защиты реактора, работы со взрывоопасным рабочим телом - водородом. Приоритетной задачей на объекте было объявлено проведение энергетического пуска реактора ИВГ, и для скорейшего ее достижения большая часть персонала экспедиции 20 прикомандировывалась в соответствующие службы и подразделения объекта ИВГ Объединенной экспедиции.
Я попал в лабораторию теплофизики №242 возглавляемую Могилатовым Н.В., выходцем из Курчатовского института. 242-я лаборатория Объединённой экспедиции на объекте ИВГ численностью около 20 человек была кузницей кадров и ведущим научным, методическим и идеологическим подразделением по реакторным испытаниям. Ее начальник при энергопусках назначался начальником пусковой смены на реакторе ИВГ, ведущие сотрудники лаборатории на время подготовки и проведения энергопусков работали заместителями начальников подготовительных смен к пуску.
В 242-й лаборатории готовились программы пусков, регламенты проведения всех пусковых и подготовительных работ, связанных с задействованием реактора. Расчетная группа проводила расчеты режимов испытаний реактора и работы стендовых систем. В группу обработки данных стекалась вся информация, снимаемая с измерительных приборов на пусках. Можно сказать, что лаборатория 242 была главным штабом руководителя пуска директора Объединенной экспедиции Могильного И.А.. В это время в лаборатории собралась плеяда блестящих инженеров, недавних выпускников ТПИ, МВТУ, МАИ Тухватулин, Щербатюк, Васильев, Егорова, Уренский, Концевой, Тарасов, Пивоваров, Дегтярев, Минин. Многие из них впоследствии сделали научную и административную карьеру на предприятиях атомной отрасли.
В сентябре 1974 года 242-я лаборатория пополнилась прикомандированием из экспедиции 20 трех инженеров: меня, Фисенко, Игнашева, и приходом трех молодых специалистов: Белодедова из ДГУ, Колодешникова из МАИ, Зуева из ХАИ. Народ подобрался молодой, задорный. Самые старшие в лаборатории Тухватулин и Щербатюк были из ТПИ 1969 года выпуска, но уже считались ведущими специалистами в Объединённой экспедиции, прошли школу работы на реакторе РВД. Под стать всем был и начальник лаборатории Могилатов Николай Викторович, 30-ти с небольшим лет, энергичный, эрудированный, работавший в Курчатовском институте под личным руководством академика Александрова А.А., выпускник МАИ и участник команды КВН МАИ 60-х годов. Но была в нем и нагловатость, лучше сказать, нахрапистость, самоуверенность. Бабник, говорили, был отчаянный. Любил «рисоваться» на людях, на собраниях, мог зло высмеять любого, даже своего, сотрудника. Очень любил шутковать или давать шутливые задания своим подчиненным, видимо это осталось от КВН. Так, например, дал задание Белодедову, хвалившемуся, что он по специальности газодинамик-теоретик, спроектировать сопло с «двумя сверхзвуковыми переходами» с целью «проверки на вшивость».
Моя жена тоже работала на площадке 10 и была направлена в службу контрольно-измерительных приборов (КИП), так как дочку мы еще в августе отвезли на воспитание дедушке с бабушкой в Днепропетровск, отчаявшись устроить ее в ясли. В понедельник утром мы уезжали работать на площадку, в пятницу вечером возвращались в городок. По средам вечером желающих привозили в городок на ночь. Впрочем, можно было на попутных машинах ездить домой в городок хоть каждый день, лишь бы не опаздывать утром к автобусу в техзону.
На площадке мы жили в благоустроенной гостинице по двое в комнате. В гостинице был душ, потом соорудили сауну, кинозал, техническая и художественная библиотека, красный уголок с телевизором, настольными играми, бильярдом, спортивный зал. Контингент работающих на площадке был, в основном, молодой. Спорт был в почете. На зиму заливался каток для хоккея и коньков, летом от морозов до морозов на спортплощадках играли в футбол и волейбол. В спортзале занимались тяжелой атлетикой, гимнастикой, настольным теннисом. В кинозале по вечерам два раза в неделю показывали бесплатно кинофильмы, правда, большей частью старые. В столовой кормили хорошо.
На объекте всю осень и зиму 1974-75 года шла подготовка к проведению энергетического пуска реактора ИВГ. В лабораториях готовилась программно-методическая документация, аппаратура для проведения измерений параметров реактора, стендовых систем, радиационных полей. В службах на стендовых системах шла наладка оборудования, проверки на функционирование и надежность. На отдельном газодинамическом стенде проводились продувки азотом технологических каналов, которые являлись тепловыделяющими сборками реактора, с целью измерения газодинамических характеристик и настройки каналов на заданный расход рабочего тела – водорода.
Набор технологических каналов, устанавливаемых в реактор, составлял вместе с замедлителем его активную зону. Через технологические каналы продувался водород, снимающий тепло, выделяющееся в ТВЭЛах при работе реактора, и нагревающийся при этом до заданной температуры. При контрольных холодных продувках технологических каналов для безопасности и простоты использовался азот вместо водорода, а по измерениям параметров продувок (давлений и температур) рассчитывались газодинамические характеристики технологического канала. По изменению этих характеристик во время пуска можно судить о состоянии ТВЭЛов – их разрушению, радиационному распуханию, спеканию, сплавлению и т.д. - в ходе испытаний.
Больше всего беспокойства вызывала система измерения параметров реактора и стендовых систем, содержащая около 700 датчиков давления, температуры, и приборы преобразования и регистрации сигналов датчиков. Измерительная аппаратура хоть и была современной для 60-70-х годов, но надежность, точность и степень ее миниатюризации не устраивали. Шкафы усилителей, преобразователей, регистраторов сигналов, кабельных трасс занимали не меньше половины всех помещений стендового комплекса. Количество отказов измерительных каналов составляло до 10% за пуск. Точность сильно зависела от таких факторов как температура в помещениях приборов, периодичность подстройки, сопротивление кабелей и т.д. В службе измерений работало много обслуживающего персонала. Часть работников занималась первичной обработкой фотоосциллограмм регистраторов измерительных сигналов, их проявлением, нанесением поясняющих надписей, составлением тарировочных таблиц и графиков, снятием показаний с осциллограмм. При этом субъективный фактор вносил до 50% погрешности в результаты измерений и часто служил причиной недоразумений и споров.
Для совместной проверки стендовых систем и тренировки персонала проводились холодные, без вывода реактора на мощность, пуски на азоте или на водороде, когда все системы стенда работали в режиме циклограммы предстоящего пуска. В ходе холодных пусков имитировались отказы в стендовых системах или отклонения параметров реактора, проверялось срабатывание аварийной защиты или действия операторов. По результатам измерений расходов водорода и давлений на входе и выходе узлов реактора на холодных пусках проводились расчеты нейтронно-физических параметров и температур в реакторе, таких как степень перегрева ТВЭЛов, время срабатывания аварийной защиты, аварийного расхолаживания. Как правило, анализ результатов велся в 242-й лаборатории с участием членов пусковой комиссии. Часто разгорались жаркие дискуссии по режимам работы стендовых систем и дополнительным мероприятиям по ядерной безопасности, по аварийной защите реактора. Работа была творческая и интересная. Мы, молодые, многому учились у старших товарищей и сами были на подхвате, подчас заменяя ведущих специалистов в подготовительных и пусковых сменах.
В процессе совместной работы возникали компании по симпатиям и интересам между сотрудниками и семьями. Мы компаниями совместно отмечали традиционные советские праздники – День Октябрьской революции с обязательной демонстрацией на центральной городской площади, День конституции, Новый год, 23 Февраля, 8 Марта, 1 Мая. Как правило, празднование проходило в веселых застольях. Нашими хорошими знакомыми в этот период были Острянская Татьяна, Коркин В., Клесовы, Севрюгины, все молодые специалисты и инженеры объекта ИВГ, недавние выпускники ТПИ. Они с большой теплотой рассказывали о Томске, о Сибири, выходцами откуда были почти все.
Зима 1974-75 года была мягкой и снежной. По выходным многие горожане выходили кататься на лыжах в пойму Иртыша и на крутой его берег.
Ближе к весне темп работ на объекте нарастал, иногда даже проводились работы в выходные дни. 5 марта был проведен энергетический пуск реактора ИВГ. На площадке во время пуска были приняты беспрецедентные меры по радиационной безопасности и режиму работы. Весь незадействованный в пуске персонал объекта, а именно монтажники, строители, обслуживающий персонал гостиниц, вспомогательных служб, других организаций, был загодя вывезен на «Берег» и гулял три дня. На пуск приехало много представителей из министерств, смежных предприятий, в основном минсредмашевских. Пуск прошел успешно. Не произошло никаких неожиданных явлений. Радиационная обстановка в помещениях и на окружающей территории площадки в ходе пуска и после была в пределах ожидаемой. Радиоактивное облако выхлопа водорода поднялось в атмосферу и перемещалось по ветру в сторону пустынных районов, постепенно рассеиваясь, метеоусловия для пуска специально выжидались.
Через день, после того как было получено «добро» от радиационной службы, персонал привезли на площадку, и закипела работа по обработке данных измерений и анализу результатов. Расшифровывались сотни метров осциллограмм с записью параметров реактора, составлялись экспресс-отчеты, обрабатывались кино- фото-документы. Среди начальников и представителей царило радостное настроение, составлялись планы проведения в ближайшие полгода серий испытаний на рабочих режимах тепловыделяющих сборок реактора ядерного ракетного двигателя. Одним из представителей на пуске был Исаев Петр Алексеевич, начальник отдела Института им. Доллежаля, являющегося проектной организацией реактора ИВГ. Он был сыном знаменитого Главного конструктора ракетных двигателей Исаева А.И.. Петр Алексеевич большую часть времени проводил в нашей 242-й лаборатории, сам занимался расшифровкой осциллограмм, много рассказывал о своем отце, о взаимоотношениях его с Главным конструктором Королевым С.П. и даже с Генеральным секретарем ЦК КПСС Брежневым Л.И.
Незаметно за работой на полигоне подкралась весна 1975 года. Надо сказать, что весна в этих краях длится примерно две недели в апреле. В начале месяца еще стоят зимние морозы, хотя снега нет уже в марте, а иные зимы бывают вообще бесснежными, дуют холодные ветра, а к концу апреля распускаются тополя, и на первомайскую демонстрацию народ выходит уже в летней одежде. Правда не исключается, что на следующий день может быть мороз или ветер со снегом.
Отгуляв майские праздники, мы с женой поехали в долгожданный отпуск на Украину за дочкой, которой уже было 2 года. Отпуск пролетел незаметно, в июне по приезде на «Берег» удалось устроить Наташу в детские ясли «Тополек». Жена моя стала работать в управлении экспедиции 20 инженером в группе техдокументации, где занималась оформлением техпаспортов на сооружения стендового комплекса. Я по-прежнему работал в 242-й лаборатории Объединённой экспедиции вместе с моими товарищами по методической группе экспедиции 20 Фисенко и Игнашевым, стажируясь на организационной работе по подготовке и проведению реакторных пусков. Все остальные работники экспедиции 20 после проведения энергопуска реактора ИВГ вернулись к курированию строительных и монтажных работ на 2-м рабочем месте.
Летом в экспедицию приехал заместитель начальника лаборатории 3 НИИ тепловых процессов Костылев и привез решение о выделении пускового минимума работ на 2-м рабочем месте стендового комплекса. Предполагалось ввести в строй минимально необходимое количество систем и сооружений для начала испытаний реактора ЯРД модели 11Б91. ТВЭЛы, теплоизоляционные пакеты, фрагменты замедлителя и отражателя этого реактора отрабатывались в реакторе РВД. На ресурс и предельную нагрузку элементы активной зоны реактора ЯРД должны были отрабатываться в реакторе ИВГ. Пусковой же минимум больше преследовал демонстрационные цели, подтверждение работоспособности и управляемости изготовленного на заводе КБ химавтоматики реактора ЯРД, выбранных конструктивных решений.
Нас, работников научно-методического сектора привлекали к разработке программы испытаний пускового минимума, включавшего проведение трех пусков на уровне мощности реактора 30% от проектной при выходе на проектные параметры по температуре активной зоны. Головной организацией по проведению испытаний назначалась Объединенная экспедиция. Экспедиции 20 предписывалось закончить монтаж и наладку пускового минимума систем 2-го рабочего места и подключиться к испытаниям, передав материальную часть и персонал 2-го рабочего места в службы объекта ИВГ Объединенной экспедиции. Руководителем программы пускового минимума назначался Костылев А.М.
Экспедиция 20 усиливалась кадрами из НИИ тепловых процессов, КБ химавтоматики, Физико-энергетического института. Приехавшие со стажировки из ФЭИ мои знакомые друзья-физики Портяной, Шапша и представители института Овечкин, Матков, Полионов, занялись подготовкой к физическому пуску реактора ЯРД модели 11Б91 на 2-м рабочем месте, готовили документацию, аппаратуру для нейтронно-физических измерений. Из КБ химавтоматики приехали конструкторы и технологи реактора Мамаев, Белогуров, Мамонтов, Юдин, Трофименко, Славнов для подготовки оснастки и оборудования для сборки реактора на рабочем месте, оснащения его датчиками, транспортно-технологических операций с ним. Из НИИ тепловых процессов приезжали, в основном, специалисты из отдела 1 лаборатории 3, ветераны испытатели, механики, измерители. Приехали с семьями, надеясь работать здесь долго Лебедев Ю.А., Антипин Н.Н., братья Никитины, Чубаров А., Ереминкин В., Вербицкая Н.Е., Исаченкова Е.М. Перебазировались на полигон и члены московской бригады экспедиции 20 Демянко, Федотов, Лаппо, Порываев, Лазарев, Сачков, Акопов, Ильин, Козулин, и др.
На реакторе ИВГ шла интенсивная подготовка и проведение исследовательских пусков, в которых на рабочих режимах испытывались тепловыделяющие сборки ЯРД модели 11Б91. Фисенко, Игнашев, я и влившийся в нашу группу осенью 1975 года Осипов Г., работая в 242-й лаборатории Объединённой экспедиции, принимали в этих работах непосредственное участие, работая в пусковых и подготовительных сменах, одновременно занимаясь составлением программы пускового минимума на 2-м рабочем месте. Работая на две организации, мы иногда испытывали определенное психологическое давление. В дальнейшем это привело к тому, что в 1976 году Фисенко, а в 1977 году Игнашев перевелись на работу в Объединенную экспедицию, надеясь на лучшую служебную карьеру там. Мне тоже больше импонировал психологический климат и работа в 242-й лаборатории Объединённой экспедиции.
Экспедиция 20 Минобщемаша и Объединенная экспедиция Минсредмаша созданные для решения одной государственной задачи наземных испытаний ядерных ракетных двигателей, базировались на одной площадке полигона, но использовали различный методический подход к решению технических задач, обусловленный традициями своих ведомств, по-разному снабжались и финансировались. Видимо такая структура из двух экспедиций 2-х заинтересованных министерств, решающих одну общую задачу, была создана по аналогии с США, где так же разработка ЯРД велась параллельно двумя ведомствами: Комиссией по атомной энергии (аналог нашего Минсредмаша) и Национальным агентством по космическим полетам (аналог нашего Минобщемаша). Судя по публикациям, ведущую роль в создании и испытаниях ядерных двигателей в США играла Комиссия по атомной энергии. Она разрабатывала реакторы, отрабатывала их элементы на своих атомных стендах в Неваде и готовые, отработанные реакторы, как узлы двигателей, передавала в Американское космическое агентство. Агентство проводило испытания уже по ракетным технологиям и методикам. Видимо, такая последовательность отработки ядерного ракетного двигателя планировалась и у нас, просто в середине 70-х годов реакторные узлы двигателя в Минсредмаше еще только начали испытывать, и двигателистам из Минобщемаша на площадке 10 полигона еще не было работы, а задел по стенду и двигателю уже был.
Мы, работники низшего и среднего звена обеих экспедиций, всегда находили общий язык и даже извлекали выгоды из ведомственного размежевания. Так между экспедициями происходил обмен кадрами, материалами, информацией. Например, в нашей экспедиции 20 не было недостатка в нержавеющей стали, а в Объединённой экспедиции она была в дефиците. Зато в Объединённой экспедиции было отлично налаженное хозяйство приборов, материалов по радиационной защите и дозиметрическому контролю, а в экспедиции 20 этому вопросу поначалу не придавали особого внимания.
РЕАКТОР
После проведенного энергетического пуска реактора ИВГ площадка 10 обрела новый статус. Так как реакторные испытания на 1-м и 2-м рабочих местах должны были стать регулярными, в Объединённой экспедиции была создана отдельная служба, которая занималась организацией пусков. Она готовила оперативные документы, организовывала сменный режим работы персонала. Ее начальником был назначен Щербатюк из 242-й лаборатории, заместителем стал наш Фисенко, перешедший в Объединённую экспедицию.
Резко возросла роль службы радиационной безопасности и дозиметрического контроля. После энергопуска ИВГ и при проведении других пусков радиационная опасность стала реальным и первейшим фактором, регламентирующим все работы на площадке. Всем, или почти всем, работникам, работающим на объекте, стали платить за «вредность», ввели талоны на бесплатное питание в столовой, укороченный рабочий день. Был оборудован санпропускник на въезде в техзону, саншлюзы на входе в реакторный корпус. Сменный персонал и работники техзоны получили индивидуальные дозиметры-кассеты. Вводились и другие мероприятия, принятые на ядерно- и радиационноопасных производствах.
Проведение испытаний таких опасных устройств, как ядерные двигатели и реакторы для ракет и самолетов является методически сложным делом. Чтобы получить высокие рабочие параметры и малый вес двигателей, их конструкции являются очень напряженными и работающими на пределе прочностных свойств материалов, в отличие, например, от реакторов атомных электростанций. Кроме того, они при проведении испытаний подвергаются интенсивному воздействию ионизирующего излучения, влияющего на прочностные свойства материалов. Так что при проведении испытаний вполне возможны разрушения конструкционных элементов, влекущие возможный вынос радиоактивных материалов во внешнюю среду, атмосферу помещений.
Часто испытания для того и проводятся, чтобы оценить предельные возможности конструкций, в этих случаях испытываемая техника специально доводится до разрушения. В силу специфической опасности для окружающей среды ядерного ракетного двигателя, число их натурных испытаний с выведением реактора на предельно высокий уровень мощности желательно сделать минимальным. Следовательно, каждый пуск должен быть высокоинформативным, а это предполагает наличие большого числа измерений во время пуска и тщательную методическую подготовку пуска.
Можно ли ядерные установки при испытаниях специально доводить до разрушения? Дискуссия по этому сакраментальному вопросу велась в публикациях и трудах ученых и специалистов нашего профиля в начале 70-х годов. Так, в диссертации моего шефа и научного руководителя Демянко Ю.Г. «Некоторые вопросы методики наземных испытаний ЯРД» утверждалось и доказывалось, что при отдельных испытаниях ЯРД элементы конструкции должны обязательно доводиться до разрушения, чтобы оценить реальные предельные характеристики и динамику разрушений конструкции. Другое дело, что при таких аварийных экспериментах безопасность персонала и радиационные последствия должны прогнозироваться и приниматься меры к их уменьшению.
Например, меры, аналогичные принимавшимся в 60-х годах при открытых испытаниях ядерного оружия. Такой подход к испытаниям ядерного ракетного двигателя разделяли и в США в 60-е годы. Так, в 1964 году в Неваде был проведен эксперимент с реактором ЯРД «KIVI-TNT», когда реактор был специально введен в условия неконтролируемого разгона мощности. Произошел тепловой (неядерный!) взрыв реактора с эквивалентной мощностью взрыва примерно 300 килограмм тротила. Радиационные последствия взрыва, радиоактивное загрязнение местности, были несколько меньше, чем при наземном взрыве атомной бомбы указанной мощности.
Но такой подход к испытаниям ядерного ракетного двигателя хоть и был оправдан методически, уже в 70-х годах стал неприемлем по экологическим соображениям, а в 80-х годах, особенно после Чернобыльской катастрофы, подвергался ожесточенной критике. В начале 80-х годов я в своей кандидатской диссертации, по предложению моего научного руководителя Демянко, разработал программу эксперимента, аналогичного американскому «KIVI-TNT», с разрушением реактора ЯРД модели 11Б91 в условиях семипалатинского полигона. Физические, тепловые, метеорологические расчеты показывали, что при тепловом взрыве реактора ЯРД модели 11Б91 размер загрязняемой радионуклидами площади ограничивается примерно десятикилометровой зоной.
Радиационные последствия испытания в этой зоне практически исчезают за один год. Следы, конечно, остаются, но они несоизмеримы, например, с чернобыльскими. Во-первых, потому, что в реакторе ЯРД модели 11Б91 делящегося вещества, урана, всего несколько килограммов, а в реакторе атомной электростанции несколько тонн. Во-вторых, за время своей работы при эксперименте, составляющей минуты, реактор ЯРД накапливает количество продуктов распада урана в десятки тысяч раз меньше, чем реактор АЭС, который нарабатывает их годами. В-третьих, тепловой взрыв реактора ЯРД сопровождается разрушением конструкции, распылением и разлетом элементов конструкции и ликвидацией критической массы делящегося вещества.
При взрыве же реактора АЭС из-за больших размеров его активная зона частично расплавляется, частично испаряется, частично разрушается, но критическая масса делящегося вещества, локализованного в активной зоне, все же остается. Хуже того, условия самоподдерживающейся цепной ядерной реакции даже улучшаются за счет сплавления ТВЭЛов и разрушения или выброса из активной зоны поглощающих нейтроны регулирующих и компенсационных стержней системы управления нейтронной мощности и аварийной защиты.
Это приводит к тому, что реактор АЭС после взрыва при определённых условиях может стать неуправляемым и начинает «пыхтеть», периодически разогреваясь и выбрасывая облако паров, насыщенное радионуклидами. Затем за счет отрицательного температурного эффекта ядерная реакция прекращается, реактор остывает, и ядерная реакция снова возобновляется, и т.д. Что и было продемонстрировано аварийным чернобыльским реактором. Он «пыхтел» почти две недели, выбрасывая облака радиоактивных газов, пока его не забросали нейтронопоглощающими веществами (содержащей бор породой).
Тем не менее, при защите моей диссертации, раздел ее, содержащий программу предельных испытаний ЯРД с доведением до разрушения реактора, подвергся ожесточенной критике. В разгоревшейся полемике сторонники «чистых» испытаний - экологисты обвиняли меня чуть ли не в преступных умыслах. Остается добавить, что защита проходила в начале 1988 года, когда «чернобыльская рана еще кровоточила», экологи везде «давили» технократов, а «перестройка и гласность» были в самом разгаре. Мне оставалось на защите повиниться, сказать, что разработка программы, это еще не проведение эксперимента, сослаться на проведенный в США такой эксперимент и указать, что программой-методикой преследовалась цель исследования последствий при взрыве ядерного двигателя при его испытаниях или эксплуатации в составе ракеты в условиях нештатной ситуации. Аварии ведь нельзя исключить полностью.
Почти противоположный подход в методическом обеспечении реакторных испытаний практиковался в Объединённой экспедиции, Подольском научно-исследовательском технологическом институте и в целом в Минсредмаше. При любых испытаниях аварийные режимы не допускались, во всяком случае, режимы испытаний с разрушением конструкций не планировались. При подготовке пусков реакторов специально проводился комплекс исследований по обеспечению их безаварийного проведения и выработке мероприятий по предотвращению аварии, если все же она могла произойти. Под аварией понимался выход реактора из-под контроля, разрушение, даже частичное, активной зоны реактора, повлекшее выход радиоактивности в окружающую среду, за исключением расчетного выхода с выхлопной струей.
Идеологом такого подхода на наших испытаниях выступал заместитель начальника лаборатории 242 Тухватулин Ш. Им, совместно с Пивоваровым и Фисенко, был разработан и применен в практике испытаний тепловыделяющих сборок ЯРД в реакторе ИВГ вероятностный метод расчета аварийных ситуаций, основанный на анализе «деревьев» отказов элементов реактора и стендовых систем. Над этим двухтомным трудом по анализу безопасности каждого пуска реактора ИВГ по нескольку месяцев работала вся 242-я лаборатория.
В дальнейшем подобная практика подготовки «безаварийных» пусков реакторов, видимо, себя оправдала. Отказы и в реакторах, и в стендовых системах на пусках, конечно же, происходили, но благодаря принимаемым заранее мерам по блокированию последствий практически всех мыслимых отказов, радиационных аварий удавалось избегать. Но реактор ИВГ был лишь инструментом для отработки элементов реактора ЯРД, он не работал на предельных режимах для его конструкции и не нуждался в их экспериментальной проверке. Другое дело реактор ЯРД модели 11Б91, режимы работы которого, особенно по динамике, были на пределе возможностей применяемых материалов и в процессе испытаний требовали проверки и оценки запаса прочности.
Весь 1976 год на площадке 10 шли трудовые будни. Регулярно проводились исследовательские пуски реактора ИВГ. Большую часть времени я занимался с инженерами 242-й лаборатории составлением документации на эти пуски, особенно по анализу аварийных ситуаций. На пусках работал в сменах. Я тогда особенно сдружился с Сергеем Концевым, инженером 242-й лаборатории, выпускником КАИ 1972 года. Он был очень разносторонне эрудированный человек, заводной, весельчак и балагур. В лаборатории он постоянно затевал какие-нибудь мероприятия, часто на пару с Могилатовым. Родом он был из села Красноярского края, с большой теплотой рассказывал о своей родине, людях деревни, очень любил и часто цитировал деревенские произведения Василия Шукшина. Он работал расчетчиком-программистом, обрабатывал на ЭВМ данные газодинамических продувок технологических каналов реактора.
Осенью 1976 года лаборатория 242 устроила пышные проводы своего начальника Могилатова. Он, отработав 13 лет на полигоне, возвращался на работу в Москву в Курчатовский институт. На проводах в столовой управления было все руководство Объединенной экспедиции и лаборатория 242. Концерт и своеобразное шоу на свои проводы силами 242-й лаборатории подготовил сам Могилатов с Концевым. Мне запомнилась частушка:
Плачет Грознов в темном лесе
Лавреников не может спать
Им теперь на НТСе
Слово некому сказать.
Грознов и Лавреников это начальники двух других научных лабораторий Объединенной экспедиции, с которыми постоянно на научно-технических советах (НТС) спорил и препирался Могилатов.
В экспедиции 20 монтажные и наладочные работы на 2-м рабочем месте шли ни шатко, ни валко. Частично этой работе мешали постоянные пуски реактора ИВГ, когда почти на неделю приостанавливались все другие работы на объекте из-за радиационной обстановки и режима. Иногда работы тормозились из-за задержек в поставке оборудования, а также из-за недостатка внимания к ходу этих работ со стороны Руководства НИИ тепловых процессов и отрасли. Костылев, непосредственно курировавший ход этих работ, бывал на полигоне наездами, а другие руководители института и Главка Минобщемаша вообще не приезжали. Видимо, в целом в Министерстве ослабевал интерес к этой тематике, и работа двигалась по инерции благодаря инициативе и пробивным качествам Костылева.
Иевлев, как главный идеолог и авторитет по проблеме создания ядерного ракетного двигателя, с середины 1976 года увязал в новой научно-технической задаче, которую ему поручило наше Министерство: так называемый заказ 700 (генератор плазмы). Попытки создать такой генератор столкнулись с массой конструкторских и технологических проблем. В принципе задача решалась, но ее практическое освоение растянулось во времени. Иевлев В.М. был назначен Главным конструктором заказа 700 и для задачи создания ядерного ракетного двигателя стал человеком «потерянным».
Но, тем не менее, монтажные работы на 2-м рабочем месте и работы с реактором ЯРД модели 11Б91 в КБ химавтоматики и Физико-энергетическом институте велись. В начале 1977 года реактор в разобранном виде был доставлен из Физико-энергетического института на полигон, собран, препарирован датчиками и подготовлен к холодным газодинамическим испытаниям, продувкам азотом, с целью снятия газодинамических характеристик и настройки на заданный по условиям испытаний расход водорода.
ИСПЫТАНИЯ
К лету 1977 года нашу расчетно-методическую группу экспедиции 20 отозвали из 242-й лаборатории Объединённой экспедиции и поручили заниматься текущими задачами подготовки испытаний реактора ЯРД модели 11Б91 по программе пускового минимума. Осипову поручили быть ведущим при проведении холодных газодинамических испытаний реактора, Игнашев курировал продувки технологических каналов реактора ядерного ракетного двигателя модели 11Б91, которые велись на газодинамическом стенде объекта ИВГ.
Мне Демянко поручил отдельную задачу. Необходимо было разработать и изготовить установку для электромоделирования температурных полей в замедлителе реактора ЯРД модели 11Б91. В этом реакторе замедлитель нейтронов был твердым и изготовлен из гидрида циркония. Обычно в ядерных реакторах замедлитель бывает водяным, либо из тяжелой воды, либо графитовым. В реакторе ЯРД модели 11Б91 физики и конструкторы решили применить в качестве замедлителя такой экзотический материал, как гидрид циркония. В качестве ядерного материала он был превосходным, но в отношении его термопрочности возникали большие сомнения. Для прочностных расчетов необходимо было знать распределение температуры в замедлителе при работе реактора. В то время методы численных расчетов на ЭВМ только внедрялись в инженерную практику, и сами ЭВМ не были столь производительны, как современные компьютеры. Широко применялись аналитические методы расчета и аналоговое моделирование.
Для аналогового моделирования температурного поля замедлителя реактора ЯРД модели 11Б91 наиболее подходящим было применение электропроводной бумаги. Из листа бумаги вырезалась плоская модель замедлителя. По границам модели при помощи контактов, приклеенных электропроводным клеем, подводился постоянный ток с напряжением, соответствующим граничным температурам. Распределение электрических потенциалов на поверхности бумажной модели соответствовало распределению температур в замедлителе, так как оба процесса, распространение тепла в замедлителе и распределение электрического потенциала на электропроводной бумаге, описывались одинаковыми дифференциальными уравнениями. Оставалось измерить потенциалы на бумаге, и по коэффициентам пересчитать их в значения температур.
Самой сложной и громоздкой частью электромодельной установки являлась панель с переменными электроэлементами (резисторами, конденсаторами), которыми задавались граничные температуры и внутреннее тепловыделение в замедлителе. С целью ознакомиться с опытом создания таких установок меня послали в командировку в НИИ тепловых процессов и КБ химавтоматики, где методы электромоделирования применялись в практике тепловых расчетов узлов ракетных двигателей. В НИИ тепловых процессов в отделе 1 отделения 3 я посмотрел установку ЭГДА для электромоделирования, созданную инженерами Петровым и Борисовым, в КБ химавтоматики около 2-х недель изучал методики моделирования на электропроводной бумаге. Работники отдела 102 КБ химавтоматики, где были модельные установки, снабдили меня электропроводной бумагой, электропроводным клеем, подробно рассказывали особенности настройки модели и проведения измерений.
В КБ химавтоматики и Воронеже я был впервые. Производила впечатление обширность территории завода и КБ, крупнейшей фирмы по жидкостным ракетным двигателям в СССР. В здании КБ был даже зимний сад для отдыха сотрудников в обеденное время. Город Воронеж, конечно, отличался от Москвы своей провинциальностью. В магазинах было бедновато, в общественный транспорт в часы пик было не влезть, достопримечательностей особых не было. Я ходил по вечерам в кино да гулял по центральной части города – проспекту Революции.
Вернувшись на полигон, я погрузился в выполнение задачи аналогового моделирования. Проектную работу по созданию установки взяла на себя конструктор Люба Храмова, хорошо знавшая порядок изготовления приборов. Я занимался методическими вопросами и руководством монтажа нашими испытателями-прибористами.
Летом 1977 года в экспедицию 20 в числе кадрового пополнения приехали молодые специалисты, впервые после массового приезда 1973 года. Это были выпускники кафедры Костылева из МВТУ Герасины Володя и Марина, Белеховы Володя и Лариса и Бурмистров из МАИ. Все они очень быстро влились в коллектив, были общительными, веселыми. Бурмистров и Герасин играли на гитаре, знали студенческий фольклор.
В это время на площадке, где мы жили и работали целыми неделями, сложилась дружная компания, в которую входили кроме меня Уржа, Осипов, Лучаков, Герасин, Бурмистров, Рыженков, Шараментов, все ребята из научных секторов, так называемые «яйцеголовые». Вечерами мы собирались у кого-нибудь в комнате, спорили на различные темы, слушали музыку, играли в преферанс. Тогда в моде у интеллигентной молодежи была игра в преферанс, не на деньги, конечно. Другими группировками были компания Шулятьева Е, объединявшая рыболовов-охотников Мешина, Демидова, Соловьева, Пенькова, Суринова, и компания Рослякова, объединявшая «карьеристов». В неё входили Дмитропавленко, Апальков, Гайворонский.
Этим же летом меня и Осипова повысили в должности до старших инженеров. В нашей группе Гриша Осипов стал играть ведущую роль благодаря своей коммуникабельности, живости ума и характера, хорошим организаторским способностям, проявленным во время холодных испытаний реактора ЯРД, и лояльности к нему Демянко. Я на долгие годы стал как бы тенью Осипова, вторым человеком в методической группе. Игнашев вскоре перешел работать в полюбившуюся нам 242-ю лабораторию Объединенной экспедиции.
Бурмистров, направленный под мое начало, был молодым специалистом, несколько медлительным, ужасным снобом, но очень хорошим товарищем. Приехавший в конце 1977 года в нашу группу Рыженков В., мой однокурсник из МАИ, по своим склонностям и характеру не проявлял особого интереса к научной, аналитической работе, зато был исключительно хозяйственным и ушлым. Через некоторое время Демянко нашел применение организаторским и коммуникационным способностям Рыженкова, прикрепив его для выполнения поручений к группе «киношников» из нашего Министерства, приехавших снимать испытания ЯРД и фильм о полигоне. В гостинице на площадке Бурмистров и Рыженков жили в одной комнате, и их отношения, в силу полной противоположности характеров, служили предметом постоянных шуток и разговоров. К примеру, утром проспав и торопливо собираясь на автобус в техзону, Рыженков говорит Бурмистрову: «Володя, опаздываем!». На что Бурмистров, еще только умываясь, отвечает, посмотрев на часы: «Не опоздаем, еще 5 секунд осталось».
В середине 1977 года были сняты с должности начальник экспедиции 20 Зайцев и его заместитель на полигоне Чернов. Начальником экспедиции 20 по совместительству был назначен заместитель начальника отделения 3 НИИ тепловых процессов Костылев А.М.
Конец 1977 года проходил в авралах. В Объединённой экспедиции были свернуты работы на реакторе ИВГ для сосредоточения усилий обеих экспедиций на подготовке программы пускового минимума испытаний ЯРД модели 11Б91. Одновременно шли гидродинамические испытания реактора ЯРД, продувки технологических каналов для этого реактора, пусконаладочные работы на объединенных стендовых системах 1-го и 2-го рабочих мест. Принимались нестандартные технические решения по привязке систем 1-го рабочего места ко 2-му рабочему месту.
242-я лаборатория Объединённой экспедиции трудилась над анализом аварийных ситуаций. Методическая группа нашей экспедиции еще усилилась пополнением из НИИ тепловых процессов. Под управление начальника объекта ИВГ передавались системы 2-го рабочего места и эксплуатирующий их персонал экспедиции 20. Оставшиеся незадействованными в сменах работники экспедиции 20 готовили проведение спутных экспериментов. Физики готовились к исследованию выхлопной струи на вынос радионуклидов, теплофизикам поручался обсчет и анализ теплового состояния оборудования, подвергающегося радиационному нагреву и нагреву от выхлопной струи водорода, измерение и анализ вибраций и пульсаций, напряжений в конструкции реактора, группе динамики поручалось измерение нейтронно-физических параметров реактора с помощью особо точной аппаратуры.
Зима 1977-78 года выдалась холодной и снежной. В феврале бушевали такие бураны, что приходилось по две недели безвыездно жить на площадке. Заметенные снежными сугробами дороги расчищались танками, а продукты на площадку доставлялись вертолетами. К энергетическому пуску реактора ЯРД модели 11Б91 готовились тщательно. Было проведено несколько холодных пусков на водороде, в том числе с выводом реактора на физический, практически близкий к нулю, уровень мощности с целью проверок аварийной защиты и тренировки операторов. Сам пуск переносился несколько раз по метеоусловиям.
Наконец, 27 марта он был проведен успешно, хоть и с досрочным остановом реактора по срабатыванию аварийной защиты. Реактор отработал на заданном уровне мощности на 50 секунд меньше запланированного времени. Однако последующий анализ показал, что срабатывание защиты можно считать ложным из-за того, что погрешности датчика измерения рабочего давления газа в реакторе и прибора, задающего максимальную величину давления для срабатывания аварийной защиты, перекрывались. Несмотря на этот срыв, пуск считался успешным, так как подтвердились все физические и тепловые характеристики реактора. Последующие дни были заполнены обработкой и анализом результатов измерений.
Проведенный через неделю контрольный холодный пуск реактора закончился аварийно. После пуска не удалось загерметизировать реактор крышкой для консервации технологических каналов и предотвращения выхода из них радиоактивности. Осмотр и анализ показали, что образовались трещины в корпусе реактора в районе сопла. Заварить их было можно, но сложность ситуации состояла в том, что реактор еще «не высветился», работать и находиться возле него можно было не более 30 минут, чтобы не превысить предельную дозовую нагрузку для персонала 25 рентген. Тем не менее, восстановительные работы по заварке трещин в корпусе были проведены оперативно в условиях радиационного воздействия и дозовой нагрузки на персонал.
Так мы столкнулись с проблемой изменения прочностных характеристик материалов под воздействием интенсивного нейтронного и ионизирующего излучения и водорода. Вообще-то, охрупчивание сталей в среде водорода проблема не новая, и примененная для корпуса реактора сталь не должна была столь значительно потерять прочность, так как выбиралась с учетом этого воздействия. Дополнительную потерю прочности можно было объяснить либо воздействием радиации, либо, что осталось предположением, перегрузкой от неравномерной затяжки крышки болтами на корпусе реактора.
Провести оперативное исследование радиационного и водородного охрупчивания этой марки стали поручили молодому инженеру Герасину В. Научное руководство над этой работой взял Володя Тверской, незадолго до этого защитивший в НИИ тепловых процессов кандидатскую диссертацию по акустическим методам исследования прочности конструкционных материалов. Возникшая проблема с корпусом реактора отодвинула проведение последующих пусков в серии испытаний, предусмотренных программой пускового минимума.
БУДНИ
Шел 1978 год – самый пик так называемой «эпохи застоя». Во внешней политике Советский Союз набирал очки в гонке с США за влияние в мире, позади были победы в Анголе, Эфиопии, впереди уже маячил Афганистан. Во внутренней жизни страны фигура Генерального секретаря Брежнева Л.И. перерастала в объект злословия, интеллигентской иронии и насмешек. В народном хозяйстве СССР доминировал военно-промышленный комплекс, поддерживавший стране статус сверхдержавы. Мы работали и жили, можно сказать, в его центре. Жизнь была сытая, но скучная. По телевизору шла только рафинированная информация и «разрешенные артисты», на производстве главными были партийные собрания, соцсоревнование, почины.
От «скукоты» народ тянулся к импортным шмоткам, зарубежным поездкам, творчеству «запрещенных» или «непоказываемых» артистов, таких как Высоцкий, «Машина времени». Начинался бум потребительства: книжный, музыкальный, (хорошую аппаратуру и музыкальные записи надо было «доставать»), деликатесный (икра, крабы), ювелирный. Советский народ уже не удовольствовался хлебом с маслом, а хотел «икорки», модной импортной обуви и одежды. Культ «самоотверженного труда на благо Родины» начал уступать культу отдыха. На кухонных чаепитиях интеллигенты изощрялись в насмешках над членами Политбюро, не пренебрегая, впрочем, при ближайшей возможности влезть в ряды партноменклатуры. Хорошо об этом времени написал писатель Юрий Поляков.
Некоторые либеральные изменения происходили и на нашем полигоне, в городке. В 1977 году в городке появилась Советская власть, образовались горком партии, горисполком, которые начали управлять городом параллельно с военным начальником полигона. Реальная власть в городке, впрочем, осталась в руках военных. Несколько ослаб режим въезда в городок родственников работающих здесь специалистов. Советская власть сразу же организовала шефство полигонных предприятий над соседними совхозами. Теперь мы, как и во всей стране, стали ездить весной, летом, осенью на картошку, на уборку урожая, на сенокос.
Подземные испытания ядерного оружия на полигоне все эти годы и последующие проводились с завидной регулярностью. К искусственным землетрясениям мы уже привыкли. Жизнь была достаточно размеренной, от праздника до праздника, а их было 4 в году – Новый год, 8 Марта, 1 Мая, 7 ноября. К праздникам готовились и официально, и неофициально. В компаниях с друзьями главным было, конечно, застолье. В условиях дефицита хороших продуктов в стране нам на полигоне грех было жаловаться. К праздникам Военторг, как в то время говорили, «выбрасывал» в гастрономы рыбные деликатесы, балык, шейку, карбонад, сыро- и варено-копченые колбасы, (брауншвейгскую, например), конину копченую, импортные консервы. Хозяйки готовили фаршированных уток и гусей, шашлык, мясо по-казахски, мясо по-французски. Хорошее вино тоже можно было выбрать. И все это было не столь обременительно для кошелька.
С мая по октябрь городок пустел на детей и женщин. Все, кто имел возможность уехать в отпуск, уезжали от зноя к родственникам в европейскую часть страны, к морю, по путевкам и без них. За билетами на самолет Семипалатинск-Москва стояли ночами в очереди, писались в списки. Мы с женой и дочкой тоже ежегодно ездили в отпуск в летнее время, отвозили дочку на Украину к бабушке с дедом. Оттуда ездили отдыхать на Азовское море в курортный городок Бердянск. Мне в Бердянске нравилось. Море было не хуже Черного, обслуживание и проживание более дешевое, публика и население без особых претензий. Достопримечательностей, конечно, поменьше, чем на Черноморском побережье, зато простора больше.
С удовольствием вспоминается солоноватая вода Азова, пляж из мелкого желтого песка, стаи дельфинов недалеко от берега. Бердянск славился своей рыбной продукцией, такой как копченая салака, скумбрия, камбала. В отличие от Сочи, пообедать в любом кафе Бердянска можно было без часового стояния в очереди. Нежгучее солнце, зеленую мягкую траву, душистый влажноватый европейский воздух часто вспоминали мы, когда возвращались в свою пустыню из отпуска в июле-августе. Особенно тяжело казахстанская жара переносилась в начале лета, в мае-июне. К середине июня вся растительность в степи выгорала, и степь приобретала свой обычный серо-коричневатый цвет. Зелень была только возле воды, да и то жесткая, колючая. От зноя на улице спасала только тень. В квартире воздух и стены нагревались так, что от духоты мы спасались, вылив на пол ведро-два воды.
К концу июля жара несколько спадала, и начинался фруктовый рай. Военторг последовательно заваливал городок всей палитрой поспевающих фруктов и овощей. На прилавках в избытке появлялись клубника, абрикосы, персики, виноград, сливы, яблоки, дыни, арбузы. Плохими были только помидоры. Нас неизменно снабжали невкусными, мелкими болгарскими помидорами. За садовыми ягодами, как правило смородиной, малиной, в июле обычно организовывались поездки на Алтай, в Михайловский, Угловский районы, в Волчиху, соседствующие с Семипалатинской областью через Иртыш. Проехав километров 100 на восток в степной Алтай, мы попадали в другую климатическую зону. Тучные степные черноземы перемежались лесополосами из березы, осины, кустарников, сосняка, чистыми озерами. Под ногами стелилась мягкая трава-мурава. Встречающиеся деревни были типично среднерусскими с рублеными избами, банями над озерками и речками.
В поездку за ягодами выезжали на автобусе вечером в пятницу. Проехав по степным дорогам часа 3-4, останавливались на ночлег в какой-нибудь алтайской деревне возле речки или леска. Наутро приехав в колхозный или совхозный сад, договаривались с руководством, и целый день собирали ягоды. В субботу к ночи мы возвращались домой с ягодами, усталые и довольные.
В августе бывали поездки за грибами, тоже за Иртыш, но поближе, километров за 50 в местечки Мостик, Долонь, Семеновка. За Иртышом по правому берегу вдоль него тянется так называемый ленточный бор, лес из сосны, осины на песчаной холмистой почве. Еще дальше за этим бором, отстоящим от Иртыша на 3-10 км, встречаются обширные осинники или осинники с сосняком, в которых растут грибы. Грибы там не приходилось искать, как в лесах среднеевропейской полосы. Если сезон был грибной, то грибы, в основном маслята, подберезовики, подосиновики, сыроежки, белые грузди, надо было просто собирать, а в иных местах их можно было косой косить. Поездки за грибами превращались, в основном, в пикник и поиск подходящего места под пикник, а грибы собирались за час-два. В таких летних поездках мы бывали в алтайских деревнях и райцентрах, казахских аулах и селах, смотрели, как живет народ в здешних местах.
Правый берег Иртыша от Семипалатинска до Павлодара был заселен гуще, чем левый, где львиную долю территории занимали голая степь, полигон. На правом берегу попеременно встречались казахские, русские, немецкие, чаще смешанные, поселения сельского типа. Помню Долонь, Грачи, Николаевка, Семиярка, Лебяжье. Особенно выделялось своим расположением на берегу Иртыша в окружении соснового бора село Мостик, населенное немцами. Добротные дома из белого кирпича, широкие прямые улицы в цветниках и фруктовых деревьях, чистота на улицах выгодно отличали его от расположенного напротив на другом берегу Иртыша казахского села Буданэ, пыльного, грязного, без единого деревца на улицах, состоящего большей частью из глинобитных мазанок. В сельских, да и городских магазинах продавались незамысловатые продукты местного производства, такие как хлеб, крупы, макароны, консервы, водка, «каменные» конфеты и печенье. Жиров и мясопродукции «днем с огнем» было не сыскать. Товары хозяйственного, бытового и культурного назначения тоже были на невзыскательную публику.
Осенью в сентябре-октябре иногда ездили на Алтай за облепихой, которая там обильно росла в лесополосах.
Рыбалка была весьма популярна у определенной категории моих товарищей. Места там рыбные. В Иртыше можно было ловить стерлядь, нельму, щуку, судака, налима, раков, леща. В озерах в окрестностях водился сазан. На юге области в озерах Алаколь, Зайсан вообще было изобилие рыбы, но туда надо было ехать почти 600 километров, да еще в погранзону. На речки горного Алтая народ ездил ловить форель, хариуса.
Ближе к осени ездили в близлежащие совхозы за овощами. Там мы запасались огурцами, помидорами, баклажанами, перцем для домашнего консервирования, а на местных бахчах арбузами. В 70-80 годы огородничество еще не было таким массовым занятием для горожан, каким стало в 90-е годы. Проще было привезти овощи, фрукты из совхоза, чем все лето проводить на шести сотках. Но любители-дачники и огородники были и у нас на полигоне. Личные огороды были расположены в пойме Иртыша километрах в пяти от городка. Дачи были незамысловатыми, без электричества, больше напоминали курятники на участках не больше четырех соток. Выращивали на огородах все, но в основном, держали огороды из-за клубники и помидоров, а также слив и вишен. Из моих знакомых одним из фанатичных огородников был Уренский Николай из 242-й лаборатории Объединённой экспедиции, а точнее его жена Зоя. Сама уроженка степного Алтая, она превосходно знала все агроприёмы местного огородничества. Особенно им удавалось выращивать на своем огороде клубнику и помидоры сорта малиновка.
На майские и ноябрьские праздники очень популярны были в обеих экспедициях туристические поездки на 3-4 дня в Алма-Ату, столицу Казахстана. Тур включал перелёт на самолёте, проживание в одной из классных гостиниц «Казахстан», «Алма-Ата» или «Алатау» и экскурсии по городу и окрестностям. Мы с женой были в такой турпоездке в мае 1975 года. Алма-Ата не похожа ни на один город. Расположенная в предгорьях Алатау, одного из высочайших и живописных хребтов Тянь-Шаня, она производит неизгладимое впечатление своей красотой. Прав Высоцкий: «Лучше гор могут быть только горы…». Из окон гостиницы «Алатау» синеющие пики гор с белыми вершинами казались чудным полотном Рериха. Прозрачный воздух приближал их, и казалось, что горы совсем рядом. На восходе или закате солнца они играют всеми цветами радуги, расцвеченные зеленой, бирюзовой, сиреневой, темно-бордовой, синей, белой красками. И все это подернуто дымкой с плавными или подчеркнуто резкими переходами. Зубцы пиков очерчиваются ломаной линией на фоне неба. Восхитительное волшебное зрелище.
Ландшафт городских кварталов Алма-Аты диктуется рельефом местности. Центральная часть спланирована пересечением прямых широких проспектов. Вдоль проспектов с гор журчат арыки. В городе очень много зелени и она разнообразна, от субтропической до хвойной. Архитектура тоже разнообразна. Строения в центре, в основном, нетиповые. Доминирует стиль 50-х годов с лепниной, украшениями, с элементами восточной экзотики. Центральные гостиницы обычно фешенебельные 16-этажные коробки из стекла и бетона. Все современные строения сделаны сейсмически стойкими. Город многонационален, и архитектура также подчеркивает национальные архитектурные особенности многих народов СССР. В городе много разных памятников, революционных, национальных, этнографических. Очень красив парк имени Панфилова, чья дивизия, наполовину состоявшая из казахов, стяжала славу в битве под Москвой в 1941 году.
Особое впечатление на меня произвели две экскурсии в горы. Экскурсия на всемирно известный высокогорный спортивный комплекс «Медео» поразила красотой горного пейзажа и масштабами спортивных и защитных сооружений. Противоселевая защитная плотина высотой около 100 метров перегораживает ущелье речки Малая Алмаатинка немного выше спортивных сооружений, катка и зданий. Вторая экскурсия была по ущелью реки Большая Алмаатинка на Капчагайское водохранилище, место летнего отдыха горожан. Мы любовались красотами горных пейзажей при подъеме на высоту 2000 метров, когда облака плыли ниже нас. В экскурсии по городу запомнилось катание на фуникулере с подъемом на гору Кок-Тюбе, где расположены смотровая площадка на город и национальный казахский ресторан «Три юрты». Удивил восточной пестротой, богатством и многообразием центральный рынок Алма-Аты, где уже в это время в начале мая продавалось много свежей зелени.
Лето 1978 года было рабочим. После проведенного ремонта корпуса реактора ЯРД модели 11Б91 испытания по программе пускового минимума были продолжены. В июле был проведен второй пуск. Он прошел можно сказать успешно. Были замечания к работе регулятора нейтронной мощности системы управления реактора, показания которого отличались от значения мощности реактора, определяемой тепловым методом. Такое расхождение объяснялось либо неправильной калибровкой ионизационных камер, которые измеряют нейтронный поток, либо нестабильностью прокачивания охлаждающей воды через баки тепловой защиты, в которых установлены ионизационные камеры. Образование в баках воздушных пузырей, каверн, пустот, разрывов течения воды могло повлиять на показания ионизационных камер.
В августе был проведен третий заключительный пуск, на котором были достигнуты практически предельные температуры в реакторе. Температура водорода в технологических каналах (ТВС) составляла 2900-2950оС, температура замедлителя 550оС, и при этом никаких разрушений ни в технологических каналах, ни в замедлителе не было обнаружено. Такой вывод был сделан после контрольной продувки реактора через несколько дней после пуска. Детальный осмотр реактора сразу после испытаний был невозможен, так как реактор должен был несколько месяцев «высвечиваться».
После месячной работы по обработке и анализу результатов измерений и составления экспресс-отчетов, для персонала наступил период отпусков. В этот отпуск в начале сентября я съездил дикарем на Черное море в Сочи. Толпы курортников, очереди…. С трудом я нашел себе жилье в городе.
В Сочи создают определенный колорит соседство гор и теплого моря, субтропическая растительность, оригинальные и красивые строения, памятники. Мне, правда, не очень повезло с погодой. Большую часть времени стояла хоть и теплая, но хмурая дождливая пора. Так что позагорать и покупаться в Черном море почти не пришлось. Большую часть времени я проводил в экскурсиях на озеро Рица, в Пицунду, в Сухуми, Новый Афон, по окрестностям Сочи, в дендрарий, ботанический сад, в горы. У меня с собой был фотоаппарат, я старался много фотографировать. В Сухуми накупил модных и дефицитных в то время маек-футболок, сумок с «лейблами».
Всю осень 1978 года и зиму 78-79 года в НИИ тепловых процессов и КБ химавтоматики шел анализ результатов проведенных испытаний реактора ядерного ракетного двигателя модели 11Б91, вырабатывались решения по дальнейшей программе испытаний. Решено было продолжить испытания на более высоких параметрах реактора, вплоть до проектных для ЯРД, на аппарате №2, который изготавливался в это время в КБ химавтоматики, с учетом всех замечаний, полученных при испытаниях аппарата №1.
Осенью 1978 года возобновились ресурсные и динамические испытания тепловыделяющих сборок ЯРД в реакторе ИВГ. Перерыв в испытаниях на 2-м рабочем месте на неопределенное время привел и к организационным переменам в экспедиции 20. Костылев, возглавлявший экспедицию 20 с 1977 года, организовал в начале 1979 года в НИИ тепловых процессов лабораторию 7 под своим руководством для новой самостоятельной крупной задачи. Начальником экспедиции 20 был назначен Лазарев Афанасий Михайлович, работавший до этого заместителем начальника технологического отдела экспедиции 20. Основной задачей экспедиции 20 стало проведение строительно-монтажных работ в полном объеме проекта 2-го рабочего места под испытания ЯРД модели 11Б91 на жидком водороде.
АСПИРАНТУРА
В Правительстве и в нашем Министерстве с каждым годом падал интерес к ядерному ракетному двигателю для использования его в ракетах-носителях. Военных и гражданских задач для такого носителя не находилось. Задачи освоения дальнего космоса отодвигались, а в ближнем космосе все реальные задачи выполняли ракеты с жидкостными или твердотопливными ракетными двигателями. Вообще, с созданием ядерных ракетных двигателей была одна морока, хоть использование его и сулило некоторые выигрыши. В США эта тема была прикрыта с середины 70-х годов. В Минобщемаше по части ракетных двигателей голова больше болела за создание кислородно-водородного двигателя для ракетно-космической системы «Энергия-Буран», а головной по ЯРД институт НИИ тепловых процессов с головой зарылся в разработку изделия 700.
В этих условиях Костылев сынициировал запрос некоторых Главных конструкторов ракетных и космических КБ, в частности, назывались имена Ковтуненко (КБ им. Лавочкина), Полухина (КБ «Салют»), на создание мощной энергоустановки на борту космического аппарата. Такая энергетическая установка на 100-200 мегаватт мощности могла бы служить источником энергии для лазерного или пучкового устройства, для бортового питания при длительной эксплуатации космического аппарата, источником энергии для ионного или плазменного движителя. Основой такой энергетической установки неминуемо должен был стать ядерный реактор, так как все другие источники энергии в космосе либо маломощны, либо требуют больших запасов топлива. Идеально по параметрам под такую энергоустановку подходил спроектированный и изготовленный в КБ химавтоматики реактор ЯРД модели 11Б91. В лаборатории 7 НИИ тепловых процессов планировалось провести работы по обоснованию проекта космической энергоустановки на базе реактора ЯРД модели 11Б91, сделать схемные и конструктивные проработки, расчеты, лабораторные испытания отдельных узлов, выдачу техзаданий на проектирование космической энергоустановки.
Наша группа на полигоне опять обезлюдела, так как большинство москвичей уехали в НИИ тепловых процессов в лабораторию 7. Остались Осипов, я, Бурмистров да прикомандированная к нам из НИИ тепловых процессов инженер Исаченкова. Серьезных и оперативных задач не было, так как испытаний на ближайший год не планировалось. До середины 1979 года мы еще готовили материалы в аналитический отчет по проведенным испытаниям реактора ЯРД модели 11Б91 №1, ездили в командировки в НИИ тепловых процессов и КБ химавтоматики, проводили расчеты. Затем я вернулся к задаче электромоделирования температурных полей замедлителя реактора ЯРД модели 11Б91, так как во втором экземпляре реактора его конструкция была изменена. Осипов с Бурмистровым пытались решать эту же задачу численными методами на ЭВМ.
В январе 1980 года Демянко выдернул меня почти на два месяца в НИИ тепловых процессов для помощи в подготовке к изданию научно-технического сборника статей, выпускаемого по результатам испытаний в 1978 году реактора ЯРД модели 11Б91. В написании пары статей в этот сборник принимал участие и я в соавторстве с Осиповым, Шараментовым, Демянко. Теперь Демянко, назначенный ответственным редактором этого сборника, вызвал меня для технической работы по редактированию сборника, составлению общих разделов, библиографии, списка сокращений, проверке и корректированию статей и пр.
За время, проведенное в Москве, я познакомился и подружился с сотрудниками лаборатории 7, молодыми специалистами из МВТУ с кафедры Костылева Садовниковым, Башкировым, Ельцовым, Поповым, Щетининой Галей, Зориной Ириной. Тогда же я познакомился с ведущим специалистом лаборатории по космическим энергоустановкам доктором наук Аггеевым. В лаборатории 7 шла еще бумажная работа по формированию облика энергоустановки для космических аппаратов с ядерным реактором в качестве источника энергии. Но ставились и задачи экспериментальных исследований по выбору материалов, рабочих тел под турбогенератор и другие, не реакторные узлы энергоустановки.
Весной этого же года Демянко предложил ряду инженеров нашей экспедиции поступить в заочную аспирантуру НИИ тепловых процессов. Для поступления требовалась рекомендация научно-технического совета отделения НИИ тепловых процессов, задел по диссертационной работе или хотя бы план будущей кандидатской диссертации и сдача вступительных экзаменов по иностранному языку, философии и специальности.
Пять человек решили пройти это испытание, среди них Шараментов и Шаповалов из сектора динамики, Осипов и я из методической группы и Лучаков из группы физики. Всю весну и лето мы серьезно готовились к экзаменам, главным образом, по философии и иностранному языку, штудировали по вечерам на площадке 10 Гегеля и Ленина. В августе научно-технический совет отделения 3 НИИ тепловых процессов, рассмотрев заявления на поступление в аспирантуру, дал рекомендации двоим из нашей пятерки, Осипову и Шараментову, так как мест для поступления было только два. Остальным рекомендовали подождать до следующего года, готовить задел по диссертационной работе. Научным руководителем у Гриши Осипова стал Демянко, Шараментову подобрали научного руководителя в лице начальника отдела НИИ тепловых процессов Артамонова К.И., доктора наук, профессора МФТИ, крупного специалиста по динамике ракетных двигателей.
А тем временем в КБ химавтоматики и Физико-энергетическом институте шла сборка и физический пуск второго аппарата реактора ЯРД модели 11Б91. По конструкции он несколько отличался от аппарата №1. Разработчики учли конструктивные недостатки, выявившиеся на испытаниях 1978 года, изменили узел корпуса в том месте, где в первом аппарате возникли трещины. На втором аппарате предполагалось провести испытания реактора на проектных режимах ЯРД с достижением температуры в ТВС 3000оС и температуры замедлителя 600оС. Планировалась доставка реактора на полигон к 1981 году.
К этому сроку штатные стендовые системы 2-го рабочего места еще не успевали вступить в строй. Приходилось опять планировать пуски второго реактора с помощью стендовых систем 1-го рабочего места. К этому времени контрольно-измерительные приборы системы измерения параметров существенно модернизировались. Канули в лету рулоны осциллограмм и лент самописцев. Вся регистрация сигналов от датчиков записывалась в память ЭВМ и после пуска распечатывалась на бумаге. Успешно решался вопрос с обработкой первичных данных на ЭВМ. Сразу после пуска можно было получить экспресс-отчет о достигнутых параметрах реактора. Алгоритмы и программы обработки первичных данных составляли инженеры лабораторий 242 и 244. С ребятами из этих лабораторий мы с Осиповым поддерживали хорошие отношения, делились информацией, решали совместные задачи, когда это касалось испытаний реактора ЯРД модели 11Б91.
К 80-м годам в 242-й лаборатории выросла вторая волна «специалистов-зубров». К ним относились Игнашев, Колодешников, Вурим, Чернядьев, Колтышев. А начинавшие в 1971-73 годах инженеры потихоньку пробивались в начальники. Уренский стал в 1979 году начальником целевой лаборатории, Концевой – заместителем начальника отдела, Васильев – заместителем начальника 242-й лаборатории, Пивоваров – начальником 242-й лаборатории, Тухватулин – начальником отдела, Щербатюк – Главным инженером объекта ИВГ. В Объединенной экспедиции была частая сменяемость кадров, так как многие выходцы из Курчатовского института, Подольского научно-исследовательского технологического института уезжали в Москву, Подольск. Шел отток кадров на новые должности с повышением на открывавшиеся АЭС, на предприятия атомной отрасли.
Мы же, инженеры научных секторов экспедиции 20, без интенсивной испытательной работы оказывались в незавидном положении, чаще выступали не на ведущих ролях, а на подхвате, решая мелкие вспомогательные задачи для нужд монтажа и наладки систем 2-го рабочего места. Актуальных, серьезных задач научно-методического плана, таких как в лабораториях Объединенной экспедиции, где непрерывно шли испытания на реакторах ИВГ и РВД, у нас не было. Некоторые особенно честолюбивые мои коллеги в этот период безработного межсезонья переходили на работу в Объединённую экспедицию, другие, например, Осипов, Шараментов «клепали» диссертации по наработанным ранее материалам.
Я, как будущий потенциальный соискатель, тоже задумывался над диссертационными планами, советовался с моим начальником сектора Демянко, ближайшими товарищами-друзьями Шараментовым, Осиповым, критически оценивал сделанное мной за 7 лет работы. Замечательные советы по диссертационной работе давал мне Тверской, прошедший хорошую школу научной работы в НИИ тепловых процессов. Мне казалось, что в моей работе не было целевой задачи. За плечами было штук 10 научно-технических отчетов по исследовательским работам, пара статей в научном сборнике, написанных в соавторстве, участие в испытаниях, участие в научных семинарах. Все мои труды, хоть и относились к методическим вопросам испытаний ядерного ракетного двигателя, но освещали разные аспекты этой проблемы, и по моему личному убеждению не несли ярко выраженной научной новизны.
Мой скептицизм частично развеял Демянко, сказав, что кандидатская диссертация, это квалификационная работа, а не выдача научного открытия. Конечно, определенная новизна в диссертации должна быть, но создание новых образцов техники и есть коллективный вклад в науку. Надо только грамотно сформулировать часть этого вклада, сделанного лично. Он предложил мне проанализировать в будущей диссертации вопросы аварийности при наземных реакторных испытаниях ЯРД. Под эту тему могли лечь и мои прошлые работы расчетно-методического характера, и будущие задумки, касающиеся вопросов диагностики отказов и аварий в ходе испытаний. Проведенные пуски реакторов ИВГ и ЯРД модели 11Б91 показали актуальность этой задачи, так как диагностирование отказов и аварийных ситуаций напрямую связывалось и с безопасностью проведения пусков, и с методикой испытаний ЯРД.
МОЛОДЕЖЬ
Весной 1981 года оживление в работу и вялотекущую жизнь работников нашей экспедиции 20 внесла свежая волна молодых специалистов, распределенных в экспедицию из МВТУ и МАИ. Из МАИ в апреле приехали Тарабанько, Щербаков, Якушев. Из МВТУ в течение мая-июня приехали восемь молодых специалистов с кафедры Костылева. Это были Еременко, Москвин, Воронков, Рассказов, Болотов, Зверев, Цымлов, Тетюхин. Все молодые, высокие, крепкие, симпатичные парни. Они дружно влились в сложившиеся рабочие коллективы секторов и групп экспедиции 20, принеся с собой задор, азарт молодости. Некоторые из них, Еременко, Москвин, Тетюхин очень быстро проявили себя, как способные инженеры, склонные к самостоятельной научной экспериментальной работе.
Многие из этих ребят обладали незаурядными качествами или талантами, занимались во время учебы в институте какой-либо экзотической деятельностью. Рассказов и Болотов были спелеологами, Тарабанько профессионально играл в футбол, Паша Щербаков занимался каратэ, Тетюхин был увлеченным горнолыжником, Якушев Слава был классным электронщиком. Из Москвы, из МАИ, МВТУ ребята привезли свежие новости, идеи, студенческий фольклор. Большинство из них были москвичами, сознательно поехавшими работать на полигон, либо «делать карьеру», либо пережить на полигоне «московский квартирный вопрос» и пока поработать и пожить в нормальных квартирных условиях на полигоне. А в Москве за это время подойдет очередь на получение или расширение жилья.
Должен сказать, что к 1981 году ряды инженеров, распределенных в экспедицию 20 из МАИ, МИФИ, МВТУ в 1972-74 годах, значительно поредели. По многим причинам, главным образом житейским, иногда карьерным, уехали Шулятьева Н, Пискун, Апальков, Пеньков, Рындин, Лисов, Демидов, Каширин, Сухановский, Мягченко, Шапша, Портяной, Бурмистров. Но приезжали и новые специалисты. Технологи пополнились инженерами Паршиным Г., Хлебниковым Е. В группу систем управления реактора приехал Панасюк Сергей, радиоинженер - «золотые руки».
Молодых специалистов постарались сразу же «запрячь» в общественную работу. Нужно отметить, что в 70-80-х годах общественная работа, особенно в замкнутых коллективах, была неотделима от производственной. Парткомы, комитеты комсомола, профкомы были просто обязаны загрузить всех работников общественными поручениями. Особенно это касалось молодежи. Конечно, если кто-то принципиально не хотел заниматься общественной работой, насильно его не заставляли. Но участие в ней косвенно поощрялось премиями, выдвижениями, путевками, в конце концов, отражалось на карьере. Общественная работа была разнообразной. Это и учеба в университете марксизма и пропагандистская деятельность в обществе «Знание», дежурство в народной дружине, художественная самодеятельность, подшефная работа в школах, организация и участие в массовых спортивных и физкультурных мероприятиях. Все это не за плату и чаще всего в свободное от работы время, по вечерам, в выходные дни.
На мой взгляд, во всей этой деятельности нет ничего худого или унизительного, ущемляющего права человека. Конечно, некоторые мероприятия носили идеологический характер, вроде обязательного участия в политической или экономической учебе. Но, во-первых, если мероприятия проводились в нерабочее время, можно было на них не ходить, а если в рабочее, то ходить формально. Во-вторых, любая учеба развивает кругозор человека, умение говорить, спорить, показать себя, узнавать новое. Я лично работал в лекторской группе общества «Знание», вместе с большинством моих товарищей по вечерам ходил в народную дружину (примерно раз в месяц), несколько лет был секретарем бюро комсомола. Жена моя участвовала в художественной самодеятельности.
Активной общественной работой занимались либо люди увлеченные, не желающие зарывать свой талант или призвание в землю, либо из карьеристских соображений. Молодежь, пришедшая в 1981 году в экспедицию 20, резко активизировала общественный пульс нашего трудового коллектива. Тетюхин стал выпускать стенгазету и делал ее регулярно и мастерски, чем «заводил» всю «площадку». Тарабанько взял на себя спортивную работу и, в этот год, наша команда по футболу стала чемпионом объекта. Подвал гостиницы ребята переоборудовали под спортзал для занятий тяжелой атлетикой, настольным теннисом, изготовили оригинальные тренажеры. Летом 1981 году было организовано несколько туристических маршрутов в Горный Алтай на плотах по горным рекам, этим занимался Еременко, спелеологический поход организовал Болотов. Были, как всегда, поездки на рыбалку и охоту.
В научной работе молодые ребята тоже оказались хваткие, особенно, Москвин, Тетюхин, Воронков. В ставших регулярно проводиться научно-технических семинарах экспедиции 20, где председателем был Демянко, секретарем я, молодые специалисты и их руководители Шараментов, Шаповалов, Осипов, Акопов, Лаппо выдвигали много новых идей по экспериментальной работе, докладывали свои разработки. Через год работы под руководством Шараментова в 1982 году Воронков, например, занял 1-е место на конкурсе научных работ молодых специалистов в НИИ тепловых процессов. В 1983 году 2-е место в таком же конкурсе занял Тарабанько, мой подопечный.
Для меня лето 1981 года было занято подготовкой к сдаче вступительных экзаменов в заочную аспирантуру НИИ тепловых процессов. Вместе со мной готовился Лучаков. Шаповалов отложил свое поступление в аспирантуру. Экзамен по английскому языку мы сдали в июне, по философии и специальности в сентябре. Мне особенно тяжело дался экзамен по марксистско-ленинской философии. Почти месяц, в отличие от многих соискателей, которые «передирали» рефераты у предыдущего поколения соискателей, я старательно готовил к экзамену собственный реферат на тему «Философские проблемы научно-технической революции на рубеже ХIХ-ХХ веков».
И, тем не менее, на экзамене меня «возили мордой по столу» именно за реферат, пытаясь уличить в списывании всего материала у советских философов вместо анализа первоисточников т.е. философских трудов Ленина, Эйнштейна, отцов-основателей термодинамики, квантовой механики, генетики, кибернетики. Действительно, философские труды таких ученых, как Клаузиус, Гейзенберг, Винер, в подлинниках я не читал, а пользовался интерпретацией их взглядов советскими философами. Ведь, во-первых, я собирался стать кандидатом технических, а не философских наук. Во-вторых, я основательно изучил опорный философский труд реферата «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина и пользовался им. В-третьих, я достаточно творчески, на мой взгляд, в реферате отразил попытку понять причину скачка, происшедшего в познании основ мироздания и в мировоззрении людей, в конце 19–начале 20 веков.
Объяснения материалистических советских философов выглядели не всегда убедительно, а взгляды буржуазных идеалистических ученых не подходили по идеологическим соображениям. В реферате пришлось писать все правильно, сообразно диалектическому материализму, обходя щекотливые моменты, вроде «первотолчка Вселенной», сути отличия человека от животных, казуистическими фразами, заимствованными у советских философов-классиков Кедрова, Ильенко. Экзаменатор был, видимо, из догматиков марксизма-ленинизма, но очень знающий, цитировал Ленина, Бертрана Рассела и «уедал» меня незнанием их трудов. Но все же поставил «четверку».
Экзамен по специальности мы с Лучаковым должны были сдавать Иевлеву В.М. – главному ученому по нашей специальности в НИИ тепловых процессов, но как обычно, вместо него был кто-то другой. Этот экзамен пошел легко, и в октябре нас зачислили в аспирантуру. Моим научным руководителем был назначен Демянко Ю.Г., в то время начальник сектора экспедиции 20.
АВАРИЯ
Между тем в 1981 году в КБ химавтоматики и Физико-энергетическом институте были проделаны все сборочные и контрольные операции и физические калибровки с реактором ЯРД модели 11Б91 №2. Осенью были проведены его холодные гидродинамические испытания в НИИ тепловых процессов, и ЯРД №2 был доставлен на полигон.
Проверки и подготовка к его пуску шли по уже отработанной схеме, как с аппаратом №1 в 1978 году. Персонал экспедиции 20, участвующий в проведении испытаний, был передан под оперативное подчинение Главному инженеру объекта ИВГ Объединенной экспедиции. Были созданы совместные бригады для обработки и анализа измеряемых параметров, составления отчетов. Наша группа стала тесно сотрудничать с лабораторией 242 Объединённой экспедиции, фактически на время вошла в нее. Мы совместно подготовили к пуску два основных программно-методических документа – программу пуска и анализ безопасности пуска. Программой первого пуска этого реактора предполагалось выведение его на 30% уровень по мощности и 80% уровень по температуре водорода и отработка этого режима в течение 5 минут.
Подготовка стендовых систем и реактора была завершена, холодный пуск на водороде прошел успешно, все регламентирующие документы утверждены. Пусковая комиссия во главе с директором Объединённой экспедиции Денискиным разрешила проведение пуска при соответствующих метеоусловиях. Как обычно посмотреть на испытания ЯРД приехало много представителей Минобщемаша, Минсредмаша, предприятий-смежников. На площадке стало тесновато. В зимних условиях подходящей погоды ждать пришлось примерно неделю, и, наконец, на 24 января был назначен день пуска.
Не участвующий в пуске персонал был вывезен с площадки в городок. Мы с Осиповым были приставлены в качестве поясняющих к приехавшему на пуск заместителю начальника НИИ тепловых процессов Кочанову В.Я. и находились на командном пункте системы радиационной безопасности в 3-х километрах от технической зоны. У этого командного пункта на третьем этаже часть стены, обращенной к техзоне, была стеклянной, и через нее можно было наблюдать за ходом пуска, видеть факел выхлопной струи из реактора, а через бинокль осматривать верхнее оборудование рабочего места. В помещении была проведена трансляция команд из центрального пункта управления пуском.
В запланированное время пуск начался как обычно, и, слушая по трансляции команды, мы через стеклянную стену наблюдали за поднимающимся на 20-метровую высоту факелом горящего водорода, истекающим из сопла ядерного ракетного двигателя. До нас доносился гул или точнее рев реактивной струи работающего ЯРД. Примерно через минуту после вывода реактора на заданный уровень мощности в бледно-желтом факеле выхлопной струи внезапно возникла ярко красная вспышка, и факел резко осел. По трансляции мы услышали сообщение ведущего пуск об аварийном останове и переходе на систему аварийного расхолаживания реактора. Через минуту видимый факел горящего водорода погас, произошел автоматический переход на расхолаживание реактора азотом, которое продолжается обычно несколько часов.
Через час стало известно следующее. На основном режиме пуска неожиданно сработала автономная аварийная защита из-за снижения давления водорода в одном из технологических каналов (ТВС) реактора. Аварийная защита привела в действие автоматику гашения нейтронной мощности реактора и его расхолаживания через аварийные газовые магистрали. Операторы сразу же заметили, что на главном щите и контрольных дисплеях операторов «ушли в нуль» показания всех датчиков давления и температуры аварийного технологического канала. Это могло быть только в случае обрыва кабелей всех измерительных цепей этого канала.
Проведенный через час визуальный осмотр сопловой части реактора с кабины козлового крана специалистами дозиметрической разведки подтвердил худшие опасения. В реакторе этот технологический канал отсутствовал, он был выброшен через сопло вследствие обрыва корпуса самого канала. Но это еще было не все. После завершения расхолаживания попытка консервации реактора путем закрытия сопла крышкой и заполнения его полостей азотом показала негерметичность корпуса реактора. Визуально удалось установить, что корпус реактора треснул в районе входного коллектора водорода.
Средствами радиационной разведки были организованы поиски выброшенного из реактора технологического канала на территории техзоны, и он, вернее его обломки и начинка из урансодержащих ТВЭлов были найдены рассеянными в некотором секторе техзоны. Вообще, ситуация с выносом одного или нескольких технологических каналов из реактора в процессе пуска гипотетически рассматривалась в предпусковом анализе аварийных ситуаций и закладывалась в алгоритм аварийной защиты. Система аварийной защиты сработала, в данном случае, безупречно.
Что же касается причины обрыва корпуса технологического канала, то для ее установления привлекались данные всех измерений параметров реактора на пуске, результаты осмотра обломков корпуса канала, осмотра самого реактора после соответствующей выдержки на «высвечивание», изучения гидродинамических характеристик этого технологического канала, полученных в ходе его предпусковых продувок. Все эти данные свидетельствовали, что ни сам канал, ни его корпус из стали не были дефектными или сильно отличающимися по характеристикам от других технологических каналов.
В конце концов пришли к мнению, что причиной разрыва корпуса технологического канала стали трещины в корпусе реактора и возникшая, вследствие этих трещин, деформация корпуса реактора. На корпус реактора опирались своими корпусами технологические каналы. Видимо, эта деформация привела к наибольшей перегрузке или растяжению корпуса аварийного технологического канала, который лопнул, а поток водорода вынес обломившуюся часть технологического канала с ТВЭЛами через сопло в атмосферу.
Неудачное испытание ЯРД 11Б91 №2 сильно обескуражило его разработчиков и заказчиков ядерного ракетного двигателя. После полугодовой паузы на анализ результатов пуска было решено дальнейшие испытания этого реактора не продолжать, хотя трещины в корпусе можно было заварить как в первом аппарате. Забраковали и отправили на металлографические исследования и корпус реактора и корпуса нескольких технологических каналов, входящих в состав активной зоны этого реактора.
Складывалось впечатление, что сталь, примененная для корпуса реактора, в среде водорода под действием интенсивного ионизирующего излучения теряет прочность. Работа инженера Герасина, который к этому времени смонтировал установку для исследования влияния на прочность наводораживания и облучения сталей, неожиданно получила актуальность. Исследования курировали и в них были заинтересованы специалисты-конструкторы из КБ химавтоматики, у которых на подходе к испытаниям был аппарат №3 из серии реакторов ЯРД модели 11Б91.
Но после фиаско со вторым аппаратом вопрос о дальнейших испытаниях ЯРД повис в воздухе. К тому же Иевлев В.М., главный идеолог ЯРД, и Костылев, главный проталкиватель работ по ЯРД через Министерство, тоже, похоже, в этот период были в замешательстве. О сворачивании программы создания ядерных ракетных двигателей тогда еще прямо не говорилось, так как раскрученный маховик работ по этой программе работал вовсю. Велись интенсивные испытания элементов активной зоны реактора ЯРД 11Б91 на реакторах РВД и ИВГ, на создание стенда и двигателя работали целые подразделения в НИИ и КБ Минобщемаша и Минсредмаша. В НИИхиммаш, в Загорске на водородном стенде шла отработка турбонасосного агрегата, сопла, регуляторов и двигательной автоматики ЯРД.
Отчеты по программе создания ядерного ракетного двигателя составляли горы, только вот реальных ощутимых результатов было до обидного мало. Либо испытания завершались неудачно, либо требовались все большие средства на новые исследования, проекты, и работы по ним, растягивающиеся на годы. А результат сверху требовали немедленно и, по возможности, более громкий. Деньги на программу создания ЯРД размазывались, должного контроля за ходом выполнения программы не было, как, к примеру, при создании ядерного и ракетного оружия в 50-е годы. Дело катилось само собой, как все тогда в советской экономике. А может быть, создание ядерного ракетного двигателя было химерой, недостижимой технической задачей 20 века, как, например, создание термоядерного реактора
Короче, программа создания ядерного ракетного двигателя из приоритетных, каковой она была в 60-70-е годы, незаметно была задвинута на задний план. В Минобщемаше, например, гораздо более важной работой считалась разработка кислородно-водородного двигателя для космической системы «Энергия-Буран». Инженеры из КБ химавтоматики рассказывали, что у них в КБ работы по этому двигателю идут днем и ночью, министерские и ЦКовские работники не вылезают из цехов завода, контролируя ход работ. Испытания этого двигателя шли непрерывно, несмотря на аварии и неудачные исходы. Поэтому его смогли создать за сравнительно короткий срок в 5-6 лет.
Некоторые мои товарищи в спорах и дискуссиях, доказывали, что создание ядерного ракетного двигателя вообще тупиковая ветвь развития ракетной техники. Он (двигатель) никогда, даже созданный, не оправдает возлагающихся на него надежд, хотя бы в силу непомерных затрат на его создание. Такие мысли, например, излагал Цыганок, молодой ученый, кандидат технических наук, приехавший в экспедицию 20 из НИИ тепловых процессов в 1983 году. Умнейший парень, специалист на все руки, выпускник МФТИ и аспирантуры НИИТП, он приехал на полигон и по поручению Иевлева В.М. занялся здесь разработкой экспериментальной установки «Гекла» - упрощенного варианта энергоустановки на базе ЯРД схемы «В» с газообразной активной зоной реактора.
ЭНЕРГОУСТАНОВКА
Весной 1982 года новый десант молодых специалистов из МАИ и МВТУ был высажен на полигоне в экспедицию 20. В него входили Козлов, Савин, Биктаиров, Гунар, Савенко, Карев, Миронов, Чередниченко, Михеев, Колодий. Ребята были все разные по уровню подготовки, характерам, но в одном отличались от предыдущего выпуска 1981 года. Почти все они считали свое распределение на работу на семипалатинский полигон неудачным, буквально ссылкой, собирались отбыть здесь положенные три года и уехать. Особенно в этом мнении отличались Гунар, Савенко, Колодий.
За 1980-82 годы сдавались в эксплуатацию многие объекты, построенные для нашей экспедиции. В городке были сданы очередной жилой дом, гостиница. На площадке 10 приняты в эксплуатацию котельная, склад, пожарное депо, хранилище отработанного радиоактивного оборудования. Для эксплуатации этих сооружений набирался персонал, экспедиция росла численно. Но работ на стенде испытаний ЯРД, на испытательном оборудовании, той работы, для которой собственно и предназначалась экспедиция 20, увы, было мало.
Рядом работала другая экспедиция, Минсредмашевская, которая захлебывалась в испытательной работе на реакторах РВД и ИВГ, но объединить действия или кадры обеих организаций мешали ведомственные барьеры или административные амбиции. Руководство нашей экспедиции и НИИ тепловых процессов в длительных перерывах между испытаниями реакторов ЯРД 11Б91 буквально выдумывало работу для основного персонала.
Так с лета 1982 года с подачи Костылева, озабоченного разработкой космической энергоустановки, в экспедиции 20 был организован сектор экспериментальных работ по изготовлению и испытаниям модельных и прототипных узлов энергоустановки, таких как турбина, генератор, преобразователи, холодильник-излучатель. Начальником сектора стал Лаппо В.В., до этого руководитель группы измерений, человек неуемной энергии, большей частью расходовавшейся вхолостую. Персонал и оборудование сектора разместились в здании пожарного депо, переоборудованном на ходу в экспериментальные лаборатории и участки.
В этот сектор была отдана большая часть молодых специалистов, пришедших в 1982 году, и часть работников группы измерений. На мой взгляд, было, конечно, роскошью организовывать на специализированном ядерном стендовом комплексе экспериментальные работы неядерного профиля. Это было либо необходимостью занять какой-то творческой работой персонал экспедиции 20 в условиях отсутствия основной работы, либо творческими амбициями Костылева, который хотел воспользоваться наличием в экспедиции грамотных кадров, великолепно налаженным снабжением материалами (нержавейкой, электротехническим и другим дефицитом), возможностями механического цеха, имеющимся парком измерительного и испытательного оборудования, чтобы с минимальными накладными расходами перейти от «бумажной» работы по энергоустановке к «железу».
Это Костылеву в какой-то мере удалось. Группа молодых специалистов под руководством Лаппо и Шаповалова и несколько опытных испытателей буквально через полгода приступили к экспериментам с модельными узлами униполярного генератора, гиперпроводящей обмоткой соленоида-статора, узлами съема тока с ротора генератора. Костылев, используя свое влияние в НИИ тепловых процессов, власть и давление на руководителей экспедиции Лазарева и Демянко, фактически заставил большую часть работников экспедиции 20 работать на тематику лаборатории 7. Даже наша группа теплофизики реактора и группа динамики реактора во главе с Шараментовым принимали участие в работах по энергоустановке. Нам достались схемные проработки и привязка энергоустановки по параметрам к реактору ЯРД 11Б91, расчеты по теплофизике и динамике процессов в узлах энергоустановки.
Проектная проработка космической энергоустановки на базе реактора ЯРД 11Б91 была проделана в 1979-81 годах в лаборатории 7 НИИ тепловых процессов. Энергоустановка предназначалась для орбитальной станции-платформы. Она планировалась с двумя режимами работы. В режиме малой мощности она обеспечивала электропитанием бортовое оборудование станции в течение нескольких лет её существования. В режиме большой мощности энергоустановка должна была в течение короткого времени запитывать энергией лазер или ускоритель заряженных частиц.
Энергетическая установка представляла собой турбомашинный преобразователь энергии ядерного реактора в электрическую энергию. И турбина, и генератор такой энергоустановки были, конечно, уникальными, предназначенными работать в космосе. Турбина должна была работать на водороде, нагреваемом в реакторе до 1500-2000 градусов. При работе на малом режиме водород перемещался по замкнутому контуру с охлаждением в специальном холодильнике-излучателе. На большом режиме мощности водород выбрасывался через систему сопел, уравновешивающих друг друга, чтобы не разориентировать космическую станцию.
Генератор предполагался униполярным с гиперпроводящим статором-соленоидом и плазменным или жидкометаллическим токосъемом. В промышленности, даже авиационной и ракетно-космической, ничего подобного даже в опытном порядке не производилось. Поэтому все элементы энергоустановки подлежало еще разрабатывать экспериментальным путем, отрабатывать на моделях, сначала на более низких параметрах. За эту работу и горячо взялся в экспедиции 20 Лаппо В.В. с группой молодых ребят. Башкиров за полгода подготовил экспериментальную установку с фрагментом гиперпроводящего статора генератора для испытаний в среде жидкого водорода. В дальнейшем, бывая в лаборатории 7, я неоднократно убеждался в потрясающей работоспособности и высокой инженерной квалификации Володи Башкирова. Он пришел в 7-ю лабораторию НИИТП в 1982 году из МВТУ и за 6-7 лет стал практически правой рукой Костылева по экспериментальной работе.
В начале 80-х годов в обеих экспедициях стал нарастать кризис кадров. Молодые специалисты, в массовом порядке набранные в Объединённую экспедицию и экспедицию 20 в начале 70-х годов, стали остро ощущать потребность творческого и административного роста. Некоторые выбивались в начальники лабораторий, отделов, но это были единицы, так как расширения штатов практически не происходило. Часть специалистов, особенно работавшая в службах, не удовлетворялась и нетворческим характером работы, не видела перспектив служебного роста, перспектив обзаведения жильем в городах европейской части страны.
А ведь в большинстве своем это были незаурядные люди. Во-первых, мы были выпускниками престижных ВУЗов, лучших технических ВУЗов страны, таких как МВТУ, МАИ, МИФИ, ТПИ, физфаков университетов. Во-вторых, мы прошли через сито отбора по морально-этическим характеристикам для работы на закрытом полигоне. В-третьих, большинство из нас были люди с повышенным честолюбием, обусловленным образованием, происхождением, воспитанием. О кадровом составе экспедиций говорит хотя бы тот факт, что за 20 лет работы на полигоне я наблюдал лишь единичные случаи серьезных проступков среди работников. В нашей среде фактически не было преступлений, пьянства, этого бича любого общества.
В сложившихся условиях многие специалисты видели для себя выход в переводе на работу на открывающиеся АЭС, научные центры, связанные с ядерно-физической тематикой, в европейской части территории СССР. Особой популярностью для перевода пользовались Игналинская, Чернобыльская, Калининская АЭС, НИИ атомных реакторов в Димитровграде, Филиал Института им. Доллежаля под Свердловском, Ленинградская АЭС в Сосновом бору. Работа на АЭС считалась престижной и достаточно высоко оплачивалась.
Неудивительно, что в начале 80-х годов у нас стал нарастать поток отъезжающих из экспедиций в эти центры старших и ведущих инженеров, особо квалифицированных испытателей. Обычно на разведку туда уезжал какой-нибудь руководитель службы, становился там начальником и организовывал серию приглашений на работу для своих товарищей. Так образовались колонии «семипалатинцев» на Игналинской АЭС в Литве, Калининской АЭС, в НИИ физики высоких энергий в Протвино.
В лабораториях Объединённой экспедиции и научных секторах экспедиции 20 инженеры связывали свое будущее с перспективами научного роста. К этому времени за 6-8 лет работы накапливались и обобщались научные результаты. Обмен научной информацией между экспедициями шел только на неофициальном уровне, а все официальные научные мероприятия шли по ведомственным вертикалям: Объединённая экспедиция – ПНИТИ – Минсредмаш и экспедиция 20 – НИИ тепловых процессов - Минобщемаш.
От ребят из 242-й лаборатории я узнавал, что они регулярно участвуют в научно-технических семинарах, проводимых в Подольском научно-исследовательском технологическом институте, Курчатовском институте, Физико-энергетическом институте, пишут статьи в отраслевые научные сборники, поступают в аспирантуру ПНИТИ. Появились в Объединенной экспедиции и свои ученые. В 1981 году защитил кандидатскую диссертацию физик Черепнин, в 1982 году теплофизик Щербатюк, ставший к этому времени Главным инженером реактора ИВГ.
В экспедиции 20 тоже к тому времени было 4 аспиранта, из них двое, Осипов, Шараментов, имели реальные шансы защитить кандидатские диссертации через 3-4 года. Мы стали посещать открытые или полузакрытые межотраслевые научные конференции, посвященные проблемам использования атомной энергии в энергетике, космосе, военной сфере. Посещали, к сожалению, только слушателями, потому что представить доклад практически было невозможно из-за секретности работ нашего направления. Статьи и доклады по нашей тематике можно было доложить только на закрытых отраслевых научно-технических семинарах и конференциях.
ЯДЕРНО-ЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ УСТАНОВКА
Меж тем 1979-83 годы были пиковыми в интенсивности испытательных работ по тематике ЯРД. Но после неудачного испытания аппарата №2 реактора ЯРД модели 11Б91 в 1982 году интенсивность работ по ЯРД и интерес к использованию его стал снижаться. Центр тяжести работ стал перемещаться в сторону использования реактора ЯРД в качестве космической энергоустановки. Соответственно, стали отрабатываться на стендах энергетические, а не двигательные режимы работы реактора и элементов его активной зоны. Эти режимы были значительно менее напряженными для конструкции реактора, что вселяло надежду на скорую и успешную отработку этой задачи.
Интерес к созданию энергетической установки на космической станции диктовался сверху желанием адекватного ответа на провозглашенную в 1983 году в США программу так называемых «звездных войн». По этой программе США размещали в космосе сеть спутников-платформ для разведки и уничтожения советских баллистических ракет в случае ракетного нападения. Нашим ответом должно было стать создание в околоземном пространстве другой сети спутников-платформ для уничтожения или вывода из строя, например, ослепление лазерным лучом, американских спутников.
Энергетика таких спутников-платформ требовала мощностей от сотен киловатт до сотен мегаватт. Химические источники энергии не годились из-за значительных расходов рабочего тела (горючего и окислителя), солнечные были маломощными. Использование ядерных реакторов в этом случае было наиболее подходящим. Реакторы работают в широком диапазоне выдаваемой энергии, легко регулируются. Запас рабочего тела при разомкнутом цикле работы значительно меньше, чем в химических источниках энергии. При замкнутом цикле работы энергоустановки запас рабочего тела вообще не лимитирует время работы энергоустановки. Конечно, ядерные энергоустановки (без учета веса рабочего тела) проигрывали в весовом отношении химическим и солнечным, да добавлялся еще, из-за наличия радиации, дополнительный вес защиты приборов или экипажа спутника. Но в общем балансе при значительном времени работы выигрыш в весе ядерной энергоустановки перед химической был неоспорим.
Использование ядерных энергоустановок в космических аппаратах началось уже с конца 60-х годов. Это были либо радиоизотопные источники энергии, либо реакторы прямого преобразования тепла. Их электрическая мощность не превышала нескольких киловатт. В США они использовались, главным образом, в аппаратах исследования дальнего космоса для полетов на Марс, Юпитер. В СССР было создано несколько реакторов-преобразователей, таких как Тополь, Бук, Енисей, для обеспечения энергией длительно функционирующих тяжелых спутников. Один из таких спутников серии «Космос» с ядерным реактором-преобразователем упал на территорию северной Канады в 1978 году, чем вызвал возмущение международных экологических движений.
У радиоизотопных источников энергии и реакторов прямого преобразования, кроме низкой мощности, мал и КПД. Свыше 90% вырабатываемого тепла не преобразуется в электричество и его необходимо куда-то сбросить. А задача сброса излишнего тепла в космическом аппарате не менее сложна, чем его получение и преобразование. Ведь вакуум не проводит тепло иначе как излучением. Поэтому, чем больше мощность реактора-преобразователя, тем больший вес и размеры занимает холодильник-излучатель в составе космического аппарата. При мегаваттных мощностях холодильник-излучатель может быть соизмерим по весу и превосходить в несколько раз по размерам сам спутник. Поэтому велик интерес к ядерно-энергетической установке непрямого (машинного) преобразования, в которой КПД преобразования тепла в электрический ток может достигать 70%. При разомкнутом цикле работы энергоустановки излишнее тепло сбрасывается вместе с отработанным рабочим телом и холодильник-излучатель не нужен вовсе.
Турбогенератор такой установки для достижения требуемой мощности и КПД тоже является непростой машиной, как в схемном решении, так и конструктивно из-за высоких температур, давлений, оборотов ротора и, главное, ограничений по массе. Аналогов ему, как отмечено выше, в нашей аэрокосмической технике не было.
Костылев А.М. в 1980-83 годы интенсивно пробивал финансирование работ по созданию космической энергоустановки, сколачивал кооперацию предприятий, организовывал проведение исследовательских работ. В интересах этой темы был принят и ряд организационных мероприятий в экспедиции 20. В экспедицию поступали молодые специалисты с кафедры энергоустановок МВТУ, приехали два ведущих специалиста по энергетическим установкам из НИИ машиностроения, г. Нижняя Салда Свердловской обл., Зиборов, Сынков. В начале 1984 года руководителем экспедиции 20 был назначен Фисенко В.Б., мой бывший начальник группы в середине 70-х годов в бытность работы в лаборатории 242 Объединённой экспедиции. После перевода в Объединенную экспедицию в 1976 году он дослужился там до заместителя Главного инженера.
Фисенко был грамотным инженером, очень честолюбивым человеком, а по складу ума генератором идей. Он прошел инженерную школу в НИИ тепловых процессов, а административную в Объединенной экспедиции, обладал твердым характером. Фисенко поставил задачу, вернее ему поставило задачу Руководство НИИ тепловых процессов в кратчайшие сроки закончить строительство, монтаж и наладку 2-го рабочего места на объекте «Байкал-1» под испытания реактора ЯРД 11Б91. Он предложил доработать устаревший проект 2-го рабочего места, выпущенный в 1972 году, с целью упрощения и внедрения современного приборного оборудования.
На проектирование и монтаж жидководородного комплекса для испытаний ядерного ракетного двигателя от 20-й экспедиции были назначены два молодых и амбициозных инженера Болотов Н. и Чередниченко С.. Ведущими по переводу всех приборных стендовых систем 2-го рабочего места на новую аппаратурную базу были назначены Зиборов Г. и Тюрин В. Практически все инженеры экспедиции 20 привлекались к работе с проектировщиками из Новосибирского филиала Государственного института комплексного проектирования. Им поручалось составлять техзадания, согласовывать проектные решения, курировать строительно-монтажные работы. Начались затяжные командировки в Новосибирск, иногда там, в проектном институте, собиралось по 10-15 инженеров экспедиции 20. Наша группа привлекалась к курированию проектных и монтажных работ по системам измерений и управления.
ДИАГНОСТИКА
В 1984 году на объект был поставлен из КБ химавтоматики для испытаний аппарат №3 серии реакторов ЯРД модели 11Б91. Опасаясь неудачных последствий при испытаниях на двигательных режимах, руководство КБ химавтоматики, НИИ тепловых процессов, ПНИТИ приняло решение начать его испытания на режимах энергоустановки на уровне мощности 5% от проектной.
Реактор был установлен на 2-е рабочее место, к нему подключили ряд вспомогательных систем 1-го рабочего места и стали проводить испытания на азоте вместо водорода. Испытания реактора на режимах энергоустановки и с азотом в качестве рабочего тела резко упрощали технологию испытаний, практически не влияя на их результаты. Испытания вела небольшая комплексная бригада специалистов Объединённой экспедиции и экспедиции 20, притом достаточно интенсивно. Выполнялось по нескольку пусков в месяц длительностью до 24 часов каждый пуск. На таких режимах этот реактор мог работать годами, как реакторы АЭС. В составе космической энергоустановки реактор не был самым напряженным узлом, и эти испытания были практически формальным подтверждением его годности по параметрам космической энергоустановки.
Почти 2 года, с 1984 по 1985 год, продолжались испытания реактора ЯРД 11Б91 на режимах энергоустановки. Весь цикл испытаний он выдержал без замечаний, и в конце 1985 года его поставили в хранилище на высвечивание. Я почти не принимал участия в этих испытаниях.
Большинство инженеров экспедиции 20 были заняты проектными работами с Новосибирским филиалом проектного института по нашему объекту, монтажом стендовых систем измерения, управления, пультовой 2-го рабочего места. Кроме того, я в это время занимался, вместе с моим другом Шараментовым, начальником группы динамики реактора, методикой создания стендовой системы диагностики аварий и отказов при испытаниях. Для теоретического обоснования и разработки алгоритма диагностирования мы привлекли ученых и сотрудников НИИ механики Горьковского университета. Ребята с этого НИИ под руководством доктора наук Горяченко В.Д. уже давно сотрудничали с предприятиями Минсредмаша и Министерством атомной энергетики по вопросам исследования динамики реакторов, в основном АЭС и подлодок.
Идея диагностирования отказов и аварий на испытаниях реакторов ЯРД заключалась в том, чтобы выбрать ряд наиболее информативных параметров реактора и отслеживать отклонение их от расчетных значений при пуске в режиме реального времени. Моделирование расчетных значений (эталонов исправного состояния реактора), отслеживание отклонений и собственно диагностирование, т.е. идентификацию отказа или аварии должна была проводить ЭВМ. В память ЭВМ закладывались банк отказов, программа расчета процессов исправного реактора по программе пуска, программа сравнения расчетных и измеряемых параметров реактора и ряд программ, учитывающих «коридор» ошибок измерений, коррекцию расчётной модели по измеряемым параметрам, выдачу сообщений и пр.
Задача была весьма сложной не только для программистов, но и в методическом плане. Необходимо было учесть возможные отказы самих измерительных каналов, поставляющих информацию в систему диагностики, неполноту банка отказов, погрешность измерений, неадекватность математических моделей отказов и модели исправного реактора. Глубокую проработку этих вопросов мы намеревались провести вместе с математиками и физиками НИИ механики. Да и часть этой работы я собирался положить в свою кандидатскую диссертацию. У ребят из НИИ механики был уже некоторый задел по разработке системы диагностики энергоблоков Игналинской АЭС.
Вдвоем с Шараментовым мы несколько раз были в командировках в Горьком в НИИ механики, где обсуждали и согласовывали технические задания на проведение исследований, выдавали исходные данные для проведения теоретических и методических работ, участвовали в научно-технических семинарах, проводимых в НИИ механики по проблемам динамики и диагностики ядерных реакторов. У себя в экспедиции мы «пробивали» эту тему у руководства, организовывали рабочий коллектив, в основном из молодых специалистов.
Для меня эти годы, с 1982 по 1986, характеризовались становлением себя, как специалиста, переходом от работы по указаниям начальника к творческой работе. Поисковые работы в эти годы рождались десятками. Большинство предложений испытательского или разработочного характера уходило в корзину. Наши руководители Костылев, Демянко, Фисенко были «генераторами идей» и требовали от нас, инженеров методической группы, расчетного, схемного или технического обоснования большинства своих «прожектов». Некоторые из этих идей после нашей проработки шли наверх к руководству НИИ тепловых процессов уже в качестве технических предложений. Особенно это касалось разработки или испытаний узлов космической ядерной энергоустановки, «детища» Костылева.
К середине 80-х годов большинство моих сверстников и товарищей «моего призыва» уже остепенились, не в смысле кандидатских степеней, хотя некоторые и в этом смысле, и определились по сферам интересов и жизненных устремлений. Рыбалки и пикники по выходным были уже позади. Одни обзавелись дачами или огородами и машинами, другие всерьез стали меломанами и тратили деньги на дорогую аппаратуру и западные диски, третьи откровенно ставили на служебную и партийную карьеру. В это время в мою жизнь ворвалась одна страсть, которая, кстати, в это время стала очень широко распространяться, особенно среди интеллигенции, страсть к собиранию книг.
В одну из командировок в Москве Шараментов потащил меня на книжную толкучку на Кузнецком мосту, где стихийно по вечерам и в выходные дни собирались такие же «книголюбы» для обмена и купли-продажи дефицитной тогда художественной литературы. Накупив по десятку книг из так называемых «макулатурных изданий» (такие книги в магазинах продавали только в обмен на макулатуру) мы приобщились к занятию, которое стало серьезным хобби для нас почти на десять лет, а Шараментову даже дало источник существования в «новой России» с 1992 года. Дома в экспедиции мы нашли еще нескольких сторонников коллекционирования книг Паршина, Савенко, Шаповалову, Лукина, с которыми стали обсуждать это «хобби», меняться книгами, даже организовали в середине 80-х годов книжный клуб в городке.
АЗИЯ
В мае 1982 года мне довелось поехать в поездку по Средней Азии по путевке Семипалатинского турбюро на туристском поезде «Узбекистан». На самолете мы прилетели из Семипалатинска в Ташкент, где формировался туристский поезд на двухнедельное турне по древним городам Узбекистана. На поезде мы приезжали в какой-либо город на два дня. Днем были экскурсии на автобусах по достопримечательным местам в этом городе и его окрестностях, ночью спали в поезде, где все вагоны были купейными. Завтракали, ужинали в вагон-ресторане, обедали сухим пайком или в кафе, если кафе попадалось в месте посещения. Кухня в основном, была национальной, подавали плов, шашлык, лагман, зелень, чебуреки, лаваш.
Маршрут поезда проходил через Фергану, Бухару, Самарканд, Ургенч с возвращением в Ташкент. Состав туристов поезда был интернациональным. Наш вагон был из Семипалатинска, соседний из Риги, были вагоны туристов из Новосибирска, Ленинграда, Запорожья. Мы, четверо ребят и одна женщина из нашей экспедиции, особенно сдружились с группой девушек из Риги и Лиепаи. Как правило, мы вместе обедали, вместе ездили в одном автобусе на экскурсии, вместе проводили свободное время при переездах в поезде. Заводилой компании оказался Дима Богинский из нашей экспедиции, он играл на гитаре, умел объединить и увлечь компанию.
Меня сильно поразил восточный колорит и внешние проявления национального уклада жизни в селениях Ферганской долины, которые мы посещали. До этого времени я встречался только с советским образом жизни, с русским языком, славянской культурой, пищей, предметами, ширпотребом невосточного изготовления и применения, видел только среднерусские либо степные ландшафты, дома, пейзажи. А тут, в Ферганской долине, непостижимым образом переплетались советский из ХХ века и средневековый мусульманский быт.
В горном кишлаке Хамардан рядом находились музей советского узбекского поэта 30-х годов Хамзы, уроженца здешних мест, зверски убитого басмачами, и могила-мавзолей одного из семи самых почитаемых в исламе святых – пророка Али. Мы сами видели множество хаджи - паломников, идущих пешком к этой могиле. Само это селение, хоть и являлось районным центром, больше напоминало средневековый кишлак, затерянный в предгорьях Памира. Чайхана, аксакалы с пиалами, мечеть, торговые лавки со специфическими восточными товарами, пестрыми тканями, сушеными фруктами, изделиями из кованого железа, женщины, все сплошь в национальных нарядах, только что без паранджи, узбекские мелодии, исполняемые на характерных инструментах – все это сопровождало нас в этой экскурсии. Мы много фотографировались на фоне этой экзотики, особенно в горах и селениях.
Своеобразная красота архитектуры мусульманского Востока произвела на меня сильное впечатление в Бухаре, Самарканде и Хиве. Одно дело видеть башни и купола, голубую мозаику, величавые арки и дворцы на репродукциях, а другое – находиться рядом с ними, прикасаться к ним. Архитектурные ансамбли этих городов буквально дышат средневековьем, являют собой музеи под открытым небом. Кстати сказать, туристов и посетителей в этих архитектурных музеях Бухары, Самарканда, Хивы было немало и кроме нас. Часто слышалась английская речь, встречались группы туристов с гидами. По ходу осмотра мы слушали рассказы гидов о истории Средней Азии, взлетах и падениях различных династий ханов, эмиров, шахов.
Цивилизация – это не только история Греции, Рима и Западной Европы. Медицина и астрономия в Самарканде ХIII века, например, были продвинуты куда более, чем в это же самое время в Европе. На западе Узбекистана мы посетили открытую и отрытую заново археологами Хиву, некогда древнюю столицу могущественного Хорезмского государства, соперничавшего в раннем Средневековье с Багдадским халифатом. Интересно было бродить по улицам города-музея, заходить в лавки, мечети, дворцы, медресе, мастерские восточных ремесленников. И, конечно, во всех местах, куда мы ездили на поезде и автобусах, мы заходили на знаменитые восточные базары, будь то в горных селениях или областных городах. На базарах, в отличие от русских, советских, удивляло обилие и дешевизна фруктов, тканей, металлоизделий кустарного производства, красивых безделушек и украшений.
В Ташкенте, столице Узбекистана, мы были несколько дней, до и после поездки по республике. Город не произвел на меня должного впечатления по сравнению с Алма-Атой, хотя и считался «Звездой Востока». В нем не было природного колорита. Архитектурно он выглядел, конечно, «посильнее» Алма-Аты, но и явно уступал, к примеру, Москве и Ленинграду. В нем почти нечего было посмотреть из старины. За последние 15 лет с 1967 по 1982 год, как рассказывал экскурсовод, Ташкент был фактически построен заново после сильнейшего землетрясения 1967 года, и отстраивал его весь СССР. И это чувствовалось. В городе практически не было исторических архитектурных особенностей, а были только национальные отличия микрорайонов, например русский, лучше сказать, московский уголок, квартал или улица в армянском стиле, микрорайон с узбекской символикой, орнаментами на бетонных девятиэтажках и другие.
Архитектура была великолепна, местами, особенно в центре города, величественна, но на ней, на всей, «лежала печать 70-х годов». Экзотично выглядел только уцелевший уголок старого города с одноэтажными строениями, чайханами над речкой, заросшей восточной растительностью, но в контрасте со вновь построенными микрорайонами он выглядел убого. Национальный состав жителей Ташкента был более азиатским по сравнению с Алма-Атой и более разнообразным, как мне показалось. И еще Ташкент действительно был «хлебным» городом. На каждом углу встречались кафе, закусочные, чайханы, на улицах везде торговали съестной продукцией, больше с восточным уклоном – лепешками, шашлыком, пловом, лагманом, сладостями. Ташкентский базар был самым большим продовольственным рынком, который я видел.
Ранней весной 1984 года. Цыганок и Осипов сколотили группу для поездки на горнолыжную базу, в которую втянули и меня. Ранее я никогда не катался на горных лыжах, но хорошо бегал и любил лыжный вид спорта. В школе я ездил на районные соревнования, в институте уже имел 1-ый разряд по лыжным гонкам, участвовал в лыжных соревнованиях в НИИ тепловых процессов и экспедиции. Но горные лыжи – это совсем другое! Это спорт, элитарный отдых и страсть одновременно. Я это сразу же почувствовал, когда мы группой в шесть человек в конце февраля приехали на турбазу «Алматау», расположенную на высоте 2000 метров на склонах Заилийского Алатау в 20 километрах от столицы Казахстана.
Из нас только трое, Осипов, Цыганок и Тетюхин имели опыт катания на горных лыжах. По приезде мы сразу же окунулись в атмосферу специфического отдыха, в мир увлеченных в горные лыжи людей. Публика собралась со всего Советского Союза, из Прибалтики, Сибири, Поволжья, но больше всего из Москвы и Алма-Аты. Большинство были горнолыжники–любители со стажем. Профессионалов-спортсменов не было, они обычно катались на Чембулаке, тоже алмаатинском, но более престижном и оборудованном горнолыжном комплексе рядом с высокогорным катком Медео. В «Алматау» в основном была молодежь 25-30 лет из ВУЗов и НИИ, где горные лыжи в это время становились самым модным молодежным видом отдыха.
Мы быстро познакомились и подружились с группой девушек из Новосибирского университета, группой ребят из НИИ подмосковной Черноголовки, двумя парами молодых людей из Риги. Опытные инструкторы быстро рассортировали прибывший контингент на примерно равные по опыту владения горными лыжами группы и развели на склоны различной степени сложности. В нашем лагере было три склона, оборудованные бугельными подъемниками. К услугам отдыхающих были прокат лыж, столовая, вечером кафе, кино, танцы. Жили в комнатах на троих.
Целый день мы проводили на склоне. Погода стояла исключительная, ослепительное горное солнце, легкий мороз. Загар прямо на глазах приставал на кожу. Алма-Ата была внизу, укутанная облаками. В безоблачные вечера мы наблюдали из лагеря ниже нас море ее городских огней. Две недели этого изумительного отдыха пролетели как один день. Мы загорели, устали, набрались впечатлений от знакомств, новых ощущений от стремительности спусков. К счастью, у нас шестерых обошлось без травм, хотя за это время на турбазе один человек сломал ногу, другой сильно расшибся при падении.
Дважды мы ездили в Алма-Ату. Один раз на экскурсию всей турбазой, другой - нашей компанией побродить по городу, сходить в баню и ресторан, походить по магазинам. Очень понравилось нам в знаменитой в те годы центральной алма-атинской бане, где было три отделения – русская баня, финская сауна и турецкая мойня. Как славно было расслабиться на теплом мраморе возле бассейна после трехчасового хождения на промозглой погоде по крутым и длинным алма-атинским улицам.
А сколько было рассказов друзьям и домашним о горнолыжных впечатлениях с показом фотографий после возвращения домой! Были планы поехать на горнолыжные базы в Красноярск, Чимган под Ташкентом, в Горную Шорию в Кузбассе и даже на Кавказ и в Хибины. Для меня этим планам не суждено было осуществиться, потому как появилась новая страсть. В 1984 году я купил новенький автомобиль «Жигули». В те годы покупка машины была неординарным событием в жизни, в силу затрат и получения собственно права на покупку, так как легковые автомобили распределялись по предприятиям среди лучших работников по очереди. Правда, к середине 80-х годов «Москвич», скажем, уже можно было купить практически без очереди и даже в кредит.
Осенью 1984 года я стал владельцем новенького «Жигулёнка». Зима ушла на обучение езде и получение прав, на гаражные дела, изучение автомобиля и прочие приятные хлопоты с машиной. А с наступлением летнего сезона я начал «рассекать» на машине наши городские трассы, осваивать прилегающие к городку пикниковые территории, ездить в областной центр и даже в Омск к нашим друзьям Бариновым.
ПЕРЕСТРОЙКА
Середина 80-х годов была особым временем в СССР. В общественной и производственной жизни чувствовалось дыхание перемен после серии похорон руководителей страны. Самих перемен еще не было, но разговоры о них шли и в средствах массовой информации, и на политсеминарах в горкоме партии, на производственных совещаниях с московскими начальниками, и по слухам из НИИ тепловых процессов и нашего Министерства. Происходило послабление режима в нашем городке, в частности, был разрешен приезд родственников по заявкам, в городском узле связи ввели режим автоматической междугородной связи, до этого времени была только система заказа через телефонистку.
Это время было, с моей точки зрения, временем максимального роста благосостояния людей у нас в стране. Экономика начинала поворачиваться на производство товаров народного потребления, снимались многие ограничения на рост личных доходов, получаемых трудовым путем. Разрешалось совмещение работ, торговля выращенным на личных земельных участках, развивалось кооперативное движение и другие вольности. Но в это же время был принят знаменитый указ об ограничении продажи спиртных напитков, в несколько раз повышались цены на предметы роскоши – золото, автомобили, ковры.
В нашей работе, я имею в виду создание ядерного ракетного двигателя, обозначился явный кризис. Чувствовалось отсутствие четкой цели, не было осмысленной координации работ. А Чернобыльская катастрофа прямо-таки поставила испытания ядерных ракетных двигателей перед непреодолимыми экологическими проблемами. Постепенно начинала распадаться кооперация предприятий, сколоченная в 70-х годах. В КБ химавтоматики отдел Главного конструктора ядерных ракетных двигателей переключался на работы по отработке кислород-водородного двигателя для ракеты-носителя «Энергия». В НИИ тепловых процессов Иевлев В.М. и его отделение целиком погрязли в отработке изделия 700. Даже Костылев А.М., главный толкач работ по ЯРД, организовав на базе лаборатории 7 новое отделение в НИИТП, уже носился с идеей солнечной космической энергоустановки, вместо ядерной, с концентратором солнечной энергии. В Подольском научно-исследовательском технологическом институте и Объединенной экспедиции часть подразделений, ранее занимавшихся тематикой ЯРД, переключалась на работу по другим темам.
В 20-й экспедиции монтажные и строительные работы, а также проектирование систем управления и измерений 2-го рабочего места под испытания ядерного ракетного двигателя шли не так быстро, как хотелось бы руководству. Некоторые построенные сооружения и системы сразу же по приемке в эксплуатацию перепрофилировались под испытательные участки и стенды для отработки узлов энергоустановки. Такая судьба постигла здание пожарного депо, стенда продувок, хранилища активированного оборудования реактора, помещения, предназначавшиеся под службу дозиметрии.
Вообще, наша экспедиция 20 все дальше уходила от реакторной тематики. Уже становилось ясно, что по завершении монтажа сооружений и систем 2-го рабочего места, они будут переданы в эксплуатацию Объединенной экспедиции, а будут ли на них проводиться испытания ядерных ракетных двигателей, было под вопросом, так как в КБ химавтоматики других реакторов ЯРД модели 11Б91, кроме трех изготовленных, к выпуску не планировалось. Два из них не прошли испытания по причине разрыва корпуса и были разобраны и утилизированы, третий испытывался на низких параметрах. На испытания в двигательном режиме «добро» не давали сами разработчики.
Работы для нашей реакторной группы теплофизики практически не было. Осипов уже работал большую часть времени в НИИ тепловых процессов, готовясь к защите диссертации. Двух молодых специалистов, работавших в нашей группе, перевели во вновь созданную группу по тематике электромагнитных импульсных исследований и в службу системы управления 2-го рабочего места стендового комплекса. Я в это время мотался по командировкам в Новосибирск и Горький. С горьковским НИИ механики я вел договорную работу по разработке системы диагностики реактора ЯРД, работу, в которой была моя личная диссертационная заинтересованность. В новосибирском филиале ГИКП наша группа курировала проектные работы по системам измерений и управления 2-го рабочего места. Мне и моим товарищам по группе, Тарабанько, Рассказову, приходилось постоянно работать с конструкторами, согласовывать технические решения, выдавать исходные данные, проверять проект, разрабатывать циклограммы и алгоритмы программ для систем автоматического управления.
Горький и Новосибирск выглядели как города–близнецы. Оба промышленные гиганты, миллионники по населению. Даже по ландшафту, оба расположены на крупных реках – Волге и Оби, архитектуре, составу и менталитету горожан они были похожи. В обоих были схожие транспортные проблемы из-за удаленности микрорайонов проживания от заводов и предприятий. Народ в них проживал в основном неинтеллигентный, пьющий, отчего в середине и второй половине 80-х годов, когда население в СССР пытались отучить пить, в этих городах была напряженность со спиртным. Из заведений культуры встречались в основном кинотеатры, даже ресторанов и кафе, в отличие от Москвы, было мало, а уж устроиться в гостиницу было проблемой из проблем. В командировках в этих городах мы жили в ведомственных общежитиях при предприятиях.
1987 год стал переломным в деятельности нашей экспедиции, как, впрочем, и в жизни всей страны. Миф о перестройке в СССР стал получать реальное воплощение. В идеологической сфере резко стала набирать обороты «свобода слова», застрельщиками были журнал «Огонек» и газета «Московские новости», кампания против административно-командной системы руководства экономикой, критика сталинизма.
В хозяйственной жизни появление кооперативов, во многих областях действительно улучшавших быт, почему-то совпадало с исчезновением из продажи наиболее ходовых товаров, таких как моющих средств, сигарет, соли, чая, о которых раньше и разговоров-то не было, считалось, что они всегда были, есть и будут. На некоторые товары стали заводить талоны, из-за распределения которых в профкомах шли непрерывные споры и склоки. Стали возникать и «горячие точки» в национальных окраинах СССР. Декабрь 1986 года в Алма-Ате, конец 1987 года в Карабахе, Сумгаите в Азербайджане.
Если раньше сведения о семипалатинском полигоне были одной из самых засекреченных тем в средствах массовой информации, советских, конечно, то с 1987 года стали появляться заметки, статьи в «продвинутых» газетах и журналах, так называемых застрельщиках перестройки, в основном, на тему конверсии полигона, экологии, его истории. На самом полигоне после введения годового моратория на испытания ядерного оружия в 1986 году, в 1987 году стали готовиться к совместному эксперименту с США по взаимному контролю подземных ядерных взрывов.
Группа наших специалистов должна была провести ядерный взрыв в Неваде на американском полигоне по советской технологии, а американская сторона то же должна была проделать на семипалатинском полигоне по своей технологии. В городке впервые, о чудо! появились иностранцы. Сначала это были высокопоставленные американские военные чины, прилетевшие согласовывать бумаги, потом специалисты на рекогносцировку местности и затем уже стали прибывать технические работники с оборудованием, аппаратурой и своими бытовыми принадлежностями. Население с американцами практически не контактировало. Для них была построена отдельная благоустроенная гостиница рядом со штабом командования полигона, они всегда были под присмотром специально выделенных офицеров.
Одним из таких офицеров, служившим у американцев переводчиком и офицером по связи с командованием полигона, был мой хороший знакомый майор Сергей К. При встречах он рассказывал об американцах много диковинного, хотя это были в основном шахтеры-проходчики, обслуживающие специальную американскую горную технику и оборудование. Они занимались бурением и оборудованием под ядерный заряд специальной скважины на площадке «Балапан». Например, К. рассказывал, как много привезли американцы с собой бытовых приборов и устройств для комфортной жизни. Это и спутниковые телефоны, кондиционеры, микроволновые печки, видеомагнитофоны, даже свою еду в полуфабрикатах. Они, якобы, очень боялись здесь заразиться, отравиться или заболеть от русской пищи. А вообще, говорил К., американцы очень простые, контактные и не шибко интеллектуальные ребята с довольно узким кругозором, любители выпить, очень раскованные в поведении и разговорах. В выходные дни американцы появлялись на улицах городка, но контакты с жителями были затруднены языковым барьером.
Сам эксперимент, подземный ядерный взрыв по американской технологии, был проведен на нашем полигоне летом 1988 года.
На нашей 10-й площадке испытания реакторов ИВГ и ЯРД 11Б91 №3 стали проводиться все реже, и параметры испытаний были все ниже. Основным требованием к испытаниям узлов ЯРД в реакторах стали безопасность проведения пусков, наименьшее экологическое воздействие на окружающую среду, даже в ущерб решаемым при испытаниях задачам. С 1987 года уже не проводились пуски на водороде. В реакторе ИВГ активная зона, рассчитанная на охлаждение водородом, была заменена на технологические каналы, охлаждаемые азотом. Это было конечно гораздо безопаснее, дешевле и упрощало весь цикл проведения пуска, но рабочим телом ядерного ракетного двигателя мог быть только водород, и испытания на азоте мало что давали в плане отработки элементов активной зоны ЯРД.
В ходе таких испытаний решались только второстепенные или технологические задачи. Реактор ЯРД 11Б91 на 2-м рабочем месте вообще был переведен на воздушное охлаждение, что не позволяло поднимать его мощность выше 1% от его проектной мощности. Правда, на такой мощности в режиме воздушного охлаждения он мог работать месяцами непрерывно, как энергетический реактор АЭС, поэтому для него придумывались задачи испытаний типа биологического облучения, исследования радиационной стойкости полимеров и другие, имеющие мало отношения к задаче создания ядерного ракетного двигателя и ядерной энергоустановки космического назначения.
В конце 1987 года, после успешной защиты диссертации, уехал в Ногинск мой лучший друг и товарищ по работе Шараментов А. Еще раньше в начале 1987 года также окончательно уехал в Москву на работу в НИИ тепловых процессов Осипов Г. Оба уехали, видимо осознав бесперспективность научной и административной карьеры здесь на полигоне. Уехал в 1987 году и энергичный толковый молодой кандидат наук Цыганок, пять лет работавший в экспедиции 20 по теме «Гекла». После его отъезда «Геклой» остался заниматься один инженер Тетюхин Д.В. Чехарда кадров в экспедиции 20 с 1985 года приобрела массовый характер. Молодые специалисты больше 3-х лет не задерживались, опытные инженеры уезжали с полигона на АЭС, москвичи возвращались в Москву, некоторые переводились в Объединенную экспедицию по карьерным соображениям. Многие работники уезжали на родину, в Россию.
Несмотря на смену подхода к проблеме создания ЯРД, снижение темпов и качества работ по экспериментальной отработке элементов ЯРД практически во всех фирмах кооперации, строительно-монтажные и наладочные работы по вводу в строй проектного варианта 2-го рабочего места велись непрерывно. В 1987 году были сданы в эксплуатацию хранилище активированного оборудования и реакторов, арочные сооружения под системы измерения, управления стенда, ЭВМ, дозиметрии. Заканчивались строительные работы и начинался монтаж и наладка оборудования в пультовой 2-го рабочего места, здании криогенных систем жидкого водорода.
Но все больший размах в экспедиции 20 приобретали экспериментальные работы, не связанные с тематикой ЯРД, либо не связанные непосредственно. Целый сектор уже работал по электромагнитной тематике, создавался ряд установок по отработке элементов энергоустановки космического назначения. На 1988 год намечался ряд договорных работ с нашим головным отраслевым институтом ЦНИИМАШ, с КБ «Южное», вообще не имевших отношения к ядерной тематике, видимо, чтобы занять работой высококвалифицированный персонал экспедиции, инженеров, испытателей. Инициатором этих работ по ракетной тематике был Новиков С.И., выходец из НИИ тепловых процессов, долгое время в 70-80-х годах работавший в нашем Министерстве, приехавший на полигон в экспедицию по приглашению своего друга, начальника экспедиции 20 Фисенко. Он стал начальником сектора технологии испытаний, имевшим в подчинении испытателей, измерителей с соответствующей техникой, аппаратурой, инструментами.
КБ «ЮЖНОЕ»
К одной из таких хоздоговорных работ с ЦНИИ машиностроения был подключен и я, к этому времени фактически оставшийся не у дел после развала сектора теплофизики и методики реакторных испытаний, стараниями Новикова, стремившегося изжить ядерную тематику из деятельности экспедиции 20. Новиков в 1988 году подготовил предложения в НИИ тепловых процессов и Минобщемаш о передаче в Объединенную экспедицию всех технических объектов экспедиции 20 на полигоне, предназначавшихся для испытаний ядерных двигателей и реакторов. Это совпадало с идеологией Руководства Объединённой экспедиции, и оно эти предложения поддержало.
В середине 1988 года экспедицию 20 разделили. Сооружения и оборудование, располагавшиеся в техзоне, отходили к объекту ИВГ Объединенной экспедиции, вместе с пожелавшим перейти в ОЭ персоналом. Из большей части технических и бытовых сооружений, располагавшихся вне техзоны на площадке 10, управления и гаражного комплекса экспедиции 20 в городке предполагалось организовать отдел специальных испытаний Министерства общего машиностроения. Научно-техническое руководство, финансовое и хозяйственное обеспечение этого отдела должно было осуществлять Конструкторское бюро «Южное» (КБЮ), г. Днепропетровск, одна из самых крупных фирм СССР по разработке ракетной и космической техники. После принятия решения в Минобщемаше о реформировании экспедиции 20 к концу года на полигоне началась организационная перестройка экспедиции. Москвичи, работавшие в экспедиции 20 и не пожелавшие переходить ни в Объединённую экспедицию, ни в КБ «Южное», уезжали в Москву в НИИ тепловых процессов. Уехал в НИИТП на должность начальника отдела капстроительства и начальник экспедиции Фисенко В.Б.. Начальником отдела специальных испытаний, или отдела 73 КБЮ назначался Новиков С.И.
Я мучительно переживал такой итог профессиональной переориентации. Можно было остаться работать по тематике ЯРД, перейдя в Объединенную экспедицию, куда меня неоднократно приглашали в 242-ю лабораторию. Но у меня в 1988 году была практически на выходе кандидатская диссертация, и переход в другое Министерство затруднял бы ее защиту на Ученом совете НИИТП, где я, как говорится, был уже «в обойме», как выпускник аспирантуры НИИТП. Вторая причина была в жилье. В Объединенной экспедиции жилищный вопрос (выделение квартиры в европейской части страны) в 1988 году был под вопросом, а КБЮ обещало выделить квартиры в Днепропетровске в течение 2-х лет всем ветеранам полигона, сотрудникам 73-го отдела, проработавшим в экспедиции 20 более 12-15 лет. Это соображение перевесило все остальные, и я вместе с женой перешел в штат отдела 73 КБ «Южное».
К концу 1988 года структура и задачи отдела были утверждены. Я был назначен на должность старшего научного сотрудника в секторе 2 - секторе крупномасштабных испытаний. Сектор 1 занимался импульсными электромагнитными испытаниями. Была еще организована лаборатория измерительных средств. Основным назначением отдела 73 КБЮ, обосновывающим его базирование на ядерном полигоне, было проведение и обеспечение проведения испытаний элементов «советской программы СОИ», а именно модельные испытания на специальных установках и натурные испытания при подземных ядерных взрывах.
Формально отдел 73 входил в отделение 16 КБ «Южное», занимавшееся обеспечением полигонных испытаний изделий и комплексов разработки КБЮ. Начальником отделения был Еськов А.Г. Кроме отдела 73, в отделение входил конструкторский отдел 72, начальник Петушенко Ю.Г. и лаборатория 75, начальник Сыч А.Н. Из других подразделений КБЮ наш отдел должен был плотно взаимодействовать с отделом 016, отвечавшим за радиационную стойкость разработок КБЮ.
Из предприятий Минобщемаша НПО «Южмаш», включавшее КБЮ и Южный машиностроительный завод, в 70-80-е годы, пожалуй, было самым крупным и важным. В гонке вооружений с США начиная еще с 60-х годов оно играло ведущую роль в создании стратегических ракетных комплексов. Тогда во главе его стоял Главный конструктор академик Янгель М.К., один из основоположников советской ракетно-космической промышленности, наряду с Королевым С.П. и Челомеем В.Н. Наши Ракетные войска стратегического назначения, более чем на половину, состояли из изделий НПО «Южмаш». Самым значительным достижением КБЮ считалась разработанная в 70-е годы стратегическая ракета СС-18, именуемая на Западе «Сатана», равную которой по тактико-техническим и эксплуатационным характеристикам США не имели. В 80-е годы в КБЮ был разработан ряд космических ракет и спутников, таких как «Циклон», «Зенит», «Днепр», аппараты из серии «Космос».
Работники и особенно начальники в КБЮ осознавали свою значимость и очень гордились и пользовались особым положением своего предприятия. Их снобизм выражался, например, в том, что на полигон они летали на собственном самолете предприятия, высокомерно вели себя по отношению к своим смежникам и поначалу даже к нам, бывшим работникам экспедиции 20.
ДИССЕРТАЦИЯ
Практически весь 1988 год я, кроме методического руководства работами по договорной теме с институтом ЦНИИ машиностроения, занимался оформлением своей кандидатской диссертации и подготовкой к ее защите на Ученом совете НИИ тепловых процессов. Писал и занимался рассылкой автореферата, собиранием отзывов, разработкой и черчением плакатов и других документов, прилагающихся к защите. Причем, большую часть этой работы пришлось проделывать в Москве, в НИИ тепловых процессов. Большую помощь советами и работой над документами мне, естественно, оказывал мой научный руководитель Демянко. Практическими советами помогали недавние соискатели, уже защитившиеся, Тверской и Осипов, работавшие во вновь организованном отделении 6 у Костылева А.М.
В НИИ тепловых процессов в этот год тоже шла перестройка. Сменился руководивший институтом более 30 лет его начальник Лихушин В.Я. Директором стал Коротеев Анатолий Сазонович, молодой доктор технических наук, начальник отдела из отделения Иевлева В.М., работавший в 60-70-е годы по тематике ЯРД схемы «В» и разработавший на базе этих работ плазменный генератор.
Предзащиту диссертации я проходил на научно-техническом совете отделения 6 НИИТП, где председателем был Костылев А.М. Замечания, конечно, были, но диссертация была признана годной и рекомендована к защите.
В диссертации было 4 главы:
- методические положения по обеспечению безопасности испытаний ЯРД;
- математическое моделирование аварийных процессов в ЯРД;
- анализ экспериментальных данных по отказам и авариям при испытаниях
ЯРД 11Б91;
- методика диагностики ядерных ракетных двигателей при испытаниях.
В диссертации был отражен мой, и не только мой лично, более чем десятилетний труд по методическим и расчетно-теоретическим вопросам обеспечения безопасности и безаварийности испытаний ЯРД. Диссертация строилась на обширном экспериментальном материале, полученном при испытаниях реакторов ЯРД на полигоне, использовались материалы 4-х статей в отраслевых научно-технических сборниках, 2-х изобретений по методике испытаний.
Головной оппонирующей организацией согласился быть горьковский НИИ механики, с которым экспедиция 20 в течение 4-х лет сотрудничала по разработке алгоритмов и программного обеспечения системы диагностики реактора ЯРД. Оппонентами на защите диссертации по просьбе Ученого совета НИИТП были приглашены доктор технических наук, начальник отдела энергоустановок из ЦНИИ машиностроения Савичев В.А. и кандидат технических наук, старший научный сотрудник из МАИ Байков А.В. с кафедры ракетных двигателей. С оппонентами мне пришлось несколько раз встречаться для бесед и консультаций, а в НИИ механики даже выступить на научно-техническом совете с докладом по теме диссертационной работы.
К весне 1989 года вся организационная работа по подготовке защиты диссертации была закончена, и я был поставлен «в очередь» на защиту. Большую помощь в оргработе, по собиранию отзывов и подготовке других документов мне, впрочем, как и другим соискателям, оказал ученый секретарь НИИТП Ошев Ю.А.. С 1989 года я уже работал в КБ «Южном», и это тоже вносило некоторые трудности для работы внутри НИИ тепловых процессов. К примеру, требовалось заказывать пропуска для меня, как для работника другой организации, возникали проблемы при работе с документами. Хорошо, что люди в НИИТП были мне знакомы, и они меня знали как своего работника.
Сама защита диссертации в мае 1989 года прошла достаточно буднично. Правда в ходе защиты возникла оживленная дискуссия по поводу допустимости натурных испытаний ядерных двигателей и установок с открытым выхлопом, но это было вследствие «чернобыльского синдрома» и активизации партии «зеленых» в ходе перестройки. К обеду я вышел из конференц-зала НИИ тепловых процессов уже «остепененным», принимая поздравления всех знакомых, кто знал о защите моей диссертации в этот день. Вечером в ресторане «Охотник-рыболов» возле метро «Водный стадион» прошел полагавшийся по традиции банкет. Среди приглашенных, кроме моих ниитповских товарищей из 6-го отделения, научного руководителя, оппонентов приехали мой друг Шараментов Саша из Ногинска и Толя Портяной из ФЭИ. Празднование затянулось до полуночи.
ОТДЕЛ 73 КБ «Южное»
Лето 1989 года в СССР было политически жарким. На фоне социально-национальных конфликтов в Сумгаите и Карабахе, Фергане, противостояния националистов и коммунистов в Прибалтике, постоянно возникающего по всей стране дефицита предметов бытового применения, вроде моющих средств, сигарет или сахара, у нас вокруг полигона стала складываться обстановка политической нетерпимости к военным и работникам полигона со стороны стремительно выросшего в Казахстане политического движения «Невада-Семипалатинск» при молчаливом одобрении его деятельности руководством Казахстана. Движение возглавлял известный казахский поэт Олжас Сулейменов.
Поначалу в деятельности этого движения не было националистических мотивов, была только борьба за прекращение испытаний ядерного оружия на семипалатинском полигоне. Затем, в ходе дискуссий с военным руководством полигона, с властями, с техническими специалистами полигона, и просто в своей агитационной пропаганде в газетах и по казахстанскому радио и телевидению, деятели этого движения стали договариваться до абсурдных утверждений о геноциде казахского народа, о специально проводимых опытах по воздействию ядерных взрывов на население, проживающее вокруг полигона. Говорили и писали о том, что полигон занимает «исторические и этнографические святыни» казахской земли, о том, что атомная энергетика и ядерная наука в целом является тупиком и гробом для всего человечества, о том, что казахский народ пострадал от ядерных испытаний больше, чем какой-либо другой.
Бесспорно, что некоторые тезисы их движения заслуживали обсуждения или даже принятия, например, об отмене или ограничении ядерных испытаний, о компенсации пострадавшим в ходе открытых испытаний ядерного оружия в 1949 -1962 годах, о мониторинге территории, о медицинском контроле заболеваемости населения на территории и вокруг полигона и некоторые другие. Но игра на национальных чувствах или на запрете вообще любых ядерных исследований в Казахстане в этот период сильно возбуждали население против военных и работников полигона.
Никаких работ по ядерным испытаниям с 1990 года на полигоне уже не проводилось. На испытания ядерного оружия был объявлен мораторий еще в 1989 году, а реакторные испытания ЯРД были приостановлены указаниями Минсредмаша. На реакторах РВД, ИВГ, ЯРД 11Б91 велись только наладочные, подготовительные работы, физические исследования, не связанные даже с малейшим выбросом радиоактивности во внешнюю среду. Осенью 1989 года на полигоне был проведен последний крупномасштабный эксперимент «Гроза» по моделированию воздействия ядерного взрыва на ракетно-космический комплекс разработки НПО «Южмаш». К этому испытанию шла основательная подготовка всех полигонных служб. Наш отдел принимал в нем участие, как подразделение КБ «Южного», основного разработчика комплекса.
К этому времени структура и сфера деятельности нашего специализированного отдела окончательно «устаканились». Основной деятельностью занимались два сектора и лаборатория измерительных средств. Сектор 1, руководитель Шаповалов Г.В., занимался разработкой, монтажом и курированием строительно-монтажных, наладочных и исследовательских работ по созданию установок, моделирующих ядерные и электромагнитные воздействия высокой плотности энергии. В этом секторе определенное развитие получили исследовательские работы, начатые в середине 80-х годов в секторе Лаппо В.В. экспедиции 20.
Сектор 2, руководитель Хлебников Е.А., занимался подготовкой и проведением крупномасштабных испытаний, проводимых на семипалатинском полигоне НИИ и КБ Минобщемаша, прежде всего КБ «Южного», КБ машиностроения, ЦНИИ машиностроения, КБ «Вымпел». В двух работах я фактически выполнял обязанности научного и методического руководителя, конечно, не всей программы работ, а части работы, проводимой нашим отделом на полигоне.
Одна из работ, начатая по договору с ЦНИИ машиностроения еще в экспедиции 20 и продолженная отделом 73 КБ «Южного», касалась экспериментальной проверки уникального стартового устройства баллистических ракет, проводимой на крупномасштабной модели этого стартового устройства, сооруженной на площадке «Балапан» полигона. Экспериментальная часть этой работы проводилась только в летнее время, так как шла в полевых условиях.
Вторая работа касалась разработки экологически чистого способа утилизации твердотопливных ракет, снимаемых с вооружения по договору СНВ с США, заключенного в конце 80-х годов. Способ заключался в отжиге твердотопливных двигателей этих ракет внутри штольни, оставшейся после подземного ядерного взрыва под одной из гор массива Дегелен полигона. Эта работа несла определенную преемственность исследовательских работ начала 70-х годов по использованию отработанных штолен семипалатинского полигона для утилизации выхлопа ЯРД. Принцип был тот же самый. В первом случае, с ЯРД, утилизировались внутри раздробленной горы радиоактивные аэрозоли выхлопа двигателя, во втором утилизировались кислотные продукты выхлопа твёрдотопливных ракетных двигателей в огромных количествах, десятки тонн за один отжиг одной ступени ракеты.
Лаборатория измерительных средств, руководитель Еременко Л.В., осуществляла приборное обеспечение всех проводимых отделом работ, а также радиационные измерения и контроль некоторых работ, проводимых на полигоне совместно с военными, с Объединенной экспедицией и другими организациями и предприятиями в рамках совместных экспериментов, например «Гроза».
Объекты сектора 2 располагались на площадке «Балапан» и площадке Г полигона возле устья штольни 507, где работы проводились с апреля по октябрь-ноябрь. Бригада подготовки и проведения экспериментов располагалась вместе с оборудованием в перевозимых вагончиках. К вагончикам подводилось электричество от ближайшей линии электропередачи. В таких полевых условиях работа проводилась практически весь световой день, прерываясь только на обед и сон.
Как обычно бывает в уникальных крупномасштабных экспериментах, основной объем подготовительных работ занимали монтаж и наладка системы измерений параметров. Для измерения каждого параметра нужен был датчик, линия передачи сигнала с усилителем-преобразователем, регистрирующее устройство, электропитание всех этих приборов, обслуживающий и налаживающий персонал. Поэтому добрую половину комплексной бригады, выполнявшей экспериментальные работы по плану сектора 2, составляли ребята из лаборатории измерительных средств Еременко, Цымлов, Мардомаевы С. и В., Яранский, Савин. В это время уже активно внедрялась в испытательную практику цифровая техника, такая как микроЭВМ, цифровые регистраторы, что значительно убыстряло и облегчало процесс обработки и анализа экспериментальных данных, составления экспресс-отчетов. От ЦНИИ машиностроения с нами работали Матаруев, Вахрамеев, Фотина Н..
Три года работы в КБ «Южное», с 1989 по 1991, лето я проводил в поле на площадке «Балапан», осуществляя методическое руководство, в том числе являясь ведущим пуск, по теме работ «Старт». Зимний период проводил большей частью в командировках в Москве, Днепропетровске, подмосковном Калининграде, Ленинграде в фирмах, входивших в кооперацию работ по темам «Старт» и «Утилизация». Составлялись договоры, планы работ, программы и методики испытаний, отчеты по проведенной летом работе. Особенно много пришлось бывать в КБ «Южное». Днепропетровск за эти командировки я исходил вдоль и поперек.
В эти годы перестройки страна уже фактически была доведена до «военного коммунизма». Все более-менее нужные в быту вещи или престижные товары были в разряде дефицитных и распределялись на предприятиях по талонам. По Днепропетровску, издавна «блатному» городу, это отчетливо прослеживалось. Колбасу, молочные продукты, мясопродукты можно было купить только на рынке. В государственных магазинах в изобилии были только хлебные, мучные, кондитерские продукты, овощи, фрукты местного производства. В это время открывалось множество кооперативных магазинов, в которых якобы продавалась продукция частных производителей, но фактически перепродавалась за более высокую цену дефицитная продукция, а дефицитом в эти годы становилось все больше и больше товаров народного потребления.
Самым дефицитным товаром в стране в конце 80-х годов были спиртные напитки. После знаменитого указа 1985 года продажа спиртного была обложена столькими запретами, что проще было не пить. В ходу были уже безалкогольные свадьбы. На поминки выдавали специальные талоны на водку. У нас на полигоне сначала был оставлен единственный магазин со спиртным, работавший только в рабочие дни с 14 до 19 часов, затем и он был закрыт. В Днепропетровске, и вообще на Украине, со спиртным было легче. Видимо большая часть населения по традиции употребляла самогон, и в винных магазинах меньше нуждалась. Из командировок оттуда чаще всего везли спиртное, особенно к праздникам.
Зато культура и гуманитарная сфера переживали в эти годы, конец 80-х - начало 90-х, буквально революционные изменения. Менялось отношение к истории страны, к традициям, к власти, к материальным и духовным ценностям. То, что вчера превозносилось, назавтра низвергалось. В общем, лейтмотивом жизни этих лет вполне могут служить слова из песни певца В. Газманова:
«Я сегодня не такой как вчера
Я голодный, но веселый и злой…».
К 1991 году общественно-политическое движение «Невада-Семипалатинск» добилось прекращения всех ядерных испытаний на Семипалатинском полигоне и, в перспективе, закрытия полигона. Для нас, работающих на полигоне, настали тяжелые времена. Настоящей работы не было, велись поисковые, конверсионные программы, большей частью касавшиеся автоматизации промышленных и сельских предприятий Казахстана, мукомолен, ферм, цементных заводов, нефтехимпредприятий.
Мы, как и вся страна, переживали экономический и политический кризис. Нарастающий дефицит товаров в быту, отсутствие планов в работе и в перспективе безработица, если не закрепиться на какой-либо конверсионной программе, неспокойная обстановка в городке и округе характеризовали эти 2-3 года жизни на полигоне. За пределы полигона стало просто страшно выезжать из-за резко возросшего неприятия окрестного населения к полигону и его работникам. Значительно возрос поток уезжающих с полигона работников и специалистов. Военные выжидали и нервничали.
В городке стала возникать теневая экономика, кооперативы, малые предприятия, даже частные банки. Самые ушлые работники нашего отдела и Объединенной экспедиции стали уезжать с полигона или организовывать коммерческие фирмы, занимавшиеся торговлей дефицитными товарами, либо распродажей активов полигона совместно с военными. Продавали автомобильную технику, цветной металл, приборное оборудование, стройматериалы. Самые умные стали организовывать малые предприятия при Объединённой экспедиции или отделе 73 по внедрению наработанных технологий в гражданские сферы экономики, главным образом, технологий обработки металлов или высокотемпературных процессов. Успехом пользовались технологии изготовления покрытий, закалки режущих инструментов импульсным рентгеновским пучком, изготовление термопар для высоких температур, применение компьютеров для учетных операций, открытие видеосалонов и посреднических фирм.
В силу затруднений с продовольственным снабжением населения в конце 80-х годов у нас на полигоне резко возрос интерес к огородничеству. Количество огородов в пойме Иртыша за 1987 - 1990 годы возросло, наверное, вдвое. Мы с женой также поддались всеобщему порыву, а также уговорам знакомых друзей-огородников, и в 1990 году взяли 4 сотки земли в огородном обществе. В мае с энтузиазмом принялись возделывать грядки, сажать редиску, лук, огурцы, помидоры и пр. Сразу же насажали ягодных кустарников, плодовых деревьев.
Май, июнь в Казахстане самые жаркие и сухие месяцы. Предполагалось, что на выделенные нам участки будет проведена вода по трубам от насосной станции огородного общества, но этой весной монтаж разводки только начался, и систему смонтировали только к середине лета. А в самое горячее и нужное для полива время у нас на огороде не было даже скважины, как на других освоенных участках. Воду приходилось носить ведрами метров за 300 с соседней полосы. Зато радости не было предела, когда через месяц мы пробурили скважину на своем участке и оборудовали ее ручным насосом-качком.
Без воды здесь ничего не растет, зато с водой урожаи овощей достигают невиданных размеров, а плоды вкуса, благодаря обилию солнца. Помидоры, перец, баклажаны, даже редиска, лук, огурцы с огорода, выращенные собственными руками, не сравнятся по вкусу с магазинными. Это лето все выходные, вечера по средам, когда я приезжал с площадки, мы с женой проводили на огороде. Результат не заставил себя долго ждать. В июле мы уже ели свои зеленые овощи. На участке возвышалась будка для инвентаря, зеленой стеной стояла картошка. На грядках зрели помидоры, перцы, баклажаны, змеились плети тыкв, арбузов, приживалась клубника. В середине лета к участкам подвели трубы с водой под напором и поливные работы на огороде значительно облегчились. Даже картошку приходилось поливать раза два-три за лето, заливая борозды водой. В августе мы уже лакомились сахарными помидорами, срывали перцы и баклажаны. Особенно в этот год у нас уродились тыквы и кабачки.
Несмотря на сезонный характер экспериментальной работы по теме «Старт», которую я вел от отдела 73 КБ «Южное», эксперименты проводились только с мая по октябрь, большинство работников уходили в отпуска именно летом. Этим летом 1990 года мы с женой поехали в отпуск «поступать» в институт нашу дочь. Почти месяц провели в Москве.
Столица уже становилась неприветливой к иногородним гражданам по сравнению с прежними 70-80-ми годами. И здесь уже чувствовался дефицит товаров и продовольствия, недовольство москвичей экономическим положением. Зато бурлила политическая жизнь. Митинги, демонстрации в центре Москвы, на Пушкинской площади проходили почти каждый день. Демократическая волна захлестывала столицу обилием новых газет, листовок, выступлений по новым каналам телевидения и радиостанциям. Везде звучала фамилия Ельцина, еще недавно бывшего первого секретаря Московского горкома партии, ныне опального и ставшего символом демократических преобразований.
Положительный момент нарождающаяся демократия вносила, пожалуй, только в сферу деятельности творческой интеллигенции. Частное предпринимательство, на мой взгляд, в то время приносило больше вреда стране, чем благ людям, так как целиком паразитировало на государственной экономике. Многие малые предприятия были «машинами» для перекачки денег из госказны в карманы сотрудников малых предприятий.
С этим я столкнулся в КБ «Южное» при оформлении договоров по темам «Старт» и «Утилизация» с предприятиями-подрядчиками. В качестве подрядчиков выставлялись обычно малые предприятия, фактически работавшие «под крышей» солидных фирм и бесплатно использовавшие их оборудование, ресурсы и рабочее время сотрудников. Результаты работ по этим темам приносили больше разочарования, чем удовлетворения. И нельзя сказать, что не было успешных экспериментов. Просто в нужность этих работ, причастность нас к большому делу никто не верил. Могло так стать, что, впрочем, в недалеком будущем и произошло, что эти работы будут химерами, и при повороте политической конъюнктуры окажутся никому не нужными. Событиями 1991 – 1992 годов в Советском Союзе обе эти темы в КБ «Южное» и на полигоне оказались прерванными в незаконченном виде и возможно навсегда.
Работы в секторе 1 отдела 73 были более цельными и масштабными. К тому же экспериментирование с импульсными электромагнитными и радиационными воздействиями на различные объекты, как правило, на материалы и приборы ракетной техники, приносило много побочных результатов, которые можно было применить в других хозяйственных областях. Стенды и установки для моделирования воздействий строились на площадке 10, оставшейся базовой для отдела 73. Под крупномасштабные стенды строился отдельный высотный корпус. Для проектирования и изготовления оборудования, в том числе уникальных приборов для генерирования и измерения наносекундных импульсов рентгеновского и электромагнитного излучения, привлекались научные институты АН СССР, Минсредмаша, Минрадиопрома.
В СУВЕРЕННОМ КАЗАХСТАНЕ
В конце 1991 года все планы работ на полигоне в одночасье рухнули. Казахстан после суверенизации закрыл Семипалатинский полигон и приватизировал всю недвижимость, находящуюся там. Военные готовились к эвакуации на территорию России. Шел дележ оборудования и ценностей между Министерством обороны Российской Федерации и образованным на базе полигона Национальным ядерным центром (НЯЦ) Республики Казахстан.
КБ «Южное» после суверенизации Украины уведомило отдел 73, что с апреля 1992 года закрывает отдел на полигоне и прекращает его финансирование. Часть сотрудников, имевшая жилье в Днепропетровске, уезжала в КБЮ. Остальные оставались на произвол судьбы. В этих условиях исполнявший обязанности начальника отдела Шаповалов Г.В., съездив в Алма-Ату и заручившись поддержкой образованного Министерства науки Казахстана, предложил создать на базе имевшихся людских и материальных ресурсов отдела 73 малое предприятие «Технологии высоких энергий» в составе Национального ядерного центра. Кроме бывшего отдела 73 КБ «Южное», в Национальный ядерный центр вошли Объединенная экспедиция под вывеской «Институт атомной энергетики», ряд экспедиций и партий других ведомств СССР со своими ресурсами на полигоне под вывеской «Институт радиационных исследований». В эти институты включили также недвижимость, переданную МО РФ в Национальный ядерный центр, а это здания, сооружения, стенды, склады, инфраструктура городка, невывозимое специальное научное и техническое оборудование и приборы.
Планы и амбиции образовавшихся структур Национального ядерного центра явно не соответствовали возможностям финансирования и зарабатывания средств. Достаточно быстро перестроиться на выполнение народно-хозяйственных задач Казахстана с реальной отдачей было весьма трудно. В нашем малом предприятии «ТехноВЭН» реально шли только две программы работ, это разработка технологии выделения нефти из нефтеносных пород по заданию Министерства геологии Казахстана и обработка режущих кромок промышленных ножей импульсными рентгеновскими пучками для увеличения их стойкости в несколько раз. По первой теме я был ведущим по договору с Мингео Республики Казахстан. Мы должны были разработать и изготовить модельную экспериментальную установку по выделению нефти по техническому заданию НИИ геологии Казахстана, и проводить эксперименты на ней.
По второй теме ребята из сектора Шаповалова Г.В., Козлов, Савин, Биктаиров и другие проводили фактически серийную заводскую работу по «рентгеновской закалке» партии ножей для Кзыл-Ординского сахарного завода.
Конечно, на две эти темы весь бывший отдел, ныне малое предприятие, мы бы прокормить не смогли, и скоро это стало ясно. В середине 1992 года МП «ТехноВЭН» было близко к банкротству. Но мы владели хорошими привлекательными активами, а к ним относились гараж, мехцех, законсервированные экспериментальные установки, приличное измерительное оборудование, отлажено работающая контора. В результате переговоров с Институтом атомной энергетики, бывшей ОЭ, работающим, как и наше малое предприятие, в рамках Национального ядерного центра, была достигнута договоренность о переводе сотрудников МП «ТехноВЭН» в Институт атомной энергетики. Правда часть работников «Техно ВЭНа» образовали новые малые предприятия, которые остались самостоятельными фирмами. Так, Еременко с компанией своих ребят-измеренцев образовал МП «Зеркало», Коротков с бригадой работников бывшего сектора 2 отдела 73 образовал МП «Канал» для продолжения работ на объектах площадки Балапан по договорам с российскими фирмами ЦНИИ машиностроения и КБ «Вымпел».
Я продолжал после перевода в Институт атомной энергетики работать в образованном из МП «ТехноВЭН» отделе прикладных исследований, вел договорную работу с Мингео по способам выделения нефти из нефтесодержащих пород. Модельная экспериментальная установка, разработанная нами, работала по принципу выпаривания нефти при прохождении породы на винтовом транспортере через камеру, в которой она подогревалась без доступа воздуха. Нефтяные пары конденсировались в теплообменнике. Для подогрева камеры использовалось тепло от сжигания части выделяемой нефти. К осени 1992 года модельную установку запустили на бывшем участке газодинамических испытаний в мехцехе на площадке 10. Первые эксперименты обнадеживали, нефть выделялась, но, конечно, были проблемы с ее количеством, увязыванием параметров процесса - температуры подогрева, времени выдержки, производительности и пр.
К концу года меня эта работа стала угнетать. Быстрой отдачи от работы, результатов, которых от нас ждали, высокого КПД, высокой производительности, не предвиделось. В Мингео и НИИ геологии Казахстана также не оказывали нам никакой методической помощи. Финансирование, правда, осуществлялось исправно, я регулярно отчитывался по проведенным этапам экспериментальных работ в НИИ геологии в командировках в Алма-Ате. Алма-Ата в этот год упивалась своим положением столичного города. Как грибы росли в центре города особняки с вывесками государственных учреждений Республики Казахстан, уже доминировало повсюду употребление казахского языка в письменной и устной форме.
В быту же наличествовали те же признаки времени, что и на любой территории бывшего СССР. Инфляция в этот период была такова, что иногда в течение недели цена товара изменялась в несколько раз. В государственных магазинах царило запустение, в коммерческих, наоборот, наблюдалось, пока еще убогое, но изобилие товаров. В частности, рынок бытовых товаров в Казахстане стали заполонять китайские товары, такие как водка, табачные изделия, одежда. Дефицитом стал бензин, особенно высокооктановый. Я, как автомобилист, быстро это почувствовал. Приходилось ездить на автомобиле, заправляясь чуть ли не мазутом, добавляя в него тетраэтилсвинец, добытый по знакомству.
Дефицитными стали и деньги. Во-первых, зарплата стала существенно ниже по отношению к уровню жизни по сравнению с 70-80-ми годами. Во-вторых, свирепствовала инфляция. В-третьих, были задержки с выплатой зарплаты. Мы, как могли, вживались в наступающий капитализм. С питанием существенно помогал огород. В отпуск мы с женой в этот год не поехали, экономили деньги на содержание дочери, которая училась в Нижегородском институте иностранных языков и жила в Нижнем Новгороде в общежитии. Очень сложно было в условиях инфляции сохранить деньги, как валюту. В этом году и в России, и в Казахстане были еще в употреблении советские рубли, которые обесценивались прямо на глазах, а обменных пунктов рублей на доллары в нашем городке еще не было, у коммерсантов доллары ценились крайне высоко.
К концу 1992 года меня уговорил мой хороший товарищ Саша Колодешников, с которым мы вместе начинали работу в 242-й лаборатории Объединённой экспедиции в 1974 году, я стажером, прикомандированным из экспедиции 20, он молодым специалистом из МАИ, распределенным в Объединенную экспедицию, и ставший к 1992 году начальником этой лаборатории, перейти к нему заместителем. Работа в лаборатории теплофизики реакторов мне давно была по душе, еще сохранились приятные воспоминания о ней с 70-х годов, и я с радостью принял предложение.
С трудом меня все же отпустили из отдела прикладных разработок в отдел реакторных испытаний. В текущее время 242-я лаборатория насчитывала всего 12 сотрудников и занималась работой по трем направлениям. На неё возлагалось программно-методическое обеспечение испытаний на реакторах РВД, ИВГ и РА-200, так назывался бывший реактор ЯРД 11Б91 №3. Она вела работы на реакторе РВД по программе обеспечения безопасности реакторов отечественных АЭС с Российским Курчатовским институтом и вела договорную работу с японской атомной корпорацией по моделированию тяжелых ядерных аварий АЭС на модельной установке «Ангара».
Эксперименты на реакторах ИВГ и РА-200 проходили очень редко и на крайне низких параметрах, так как в этих реакторах был открытый выхлоп в атмосферу. Эти эксперименты, они назывались облучательными опытами, проводились по программам Алма-атинского института ядерной физики и сводились в основном к исследованию воздействия радиации и нейтронного облучения на материалы и биологические объекты.
По тематике ЯРД работа шла на уровне обобщения ранее полученных экспериментальных данных, проведения конференций и семинаров с американскими, японскими, российскими специалистами, и это проводилось в основном благодаря тому, что заместителем Генерального директора НЯЦ был назначен Тухватулин, директором и заместителем директора Института атомной энергетики были Черепнин и Пивоваров, все апологеты программы создания ЯРД, работавшие над ней в Объединённой экспедиции с 60-70-х годов.
Американские специалисты, приезжавшие на конференции, в основном жадно поглощали информацию о достигнутых результатах по созданию ядерного ракетного двигателя в СССР. Их доклады были посвящены главным образом экологическим проблемам. Обсуждалась и программа возрождения американского ядерного двигателя «НЕРВА», использования в нем высокотемпературных карбидных покрытий, разработанных для ТВЭЛов ЯРД 11Б91. Это позволяло повысить параметры и эффективность «НЕРВЫ» и уменьшить вынос радионуклидов из реактора с выхлопной струей.
Но все упиралось в наземные испытания. Открытый выхлоп на них был теперь в запрете и на территории Семипалатинского полигона, и ранее на полигоне «Невада» в США. На конференциях рождались проекты стендов с закрытым выхлопом, с очисткой от радионуклидов. Но строительство и эксплуатация таких стендов стоили до 90% всей программы создания ЯРД и сводили на нет по экономическим показателям все его преимущества.
Другие программы велись более плодотворно. На РВД на площадке «Ш» готовились и проводились эксперименты по изучению поведения ТВЭЛов реакторов АЭС в различных экстремальных режимах. Работа с японской атомной корпорацией по моделированию тяжелых ядерных аварий на АЭС, связанных с расплавлением ТВЭЛов и взаимодействию расплавов с материалами активной зоны реактора, по типу чернобыльской аварии, началась еще в 1991 году. Был построен специальный стенд «Ангара» на территории техзоны площадки 10 для плавления урановых композиций, строился еще один стенд.
Работа по этой программе доминировала в лаборатории и, пожалуй, в целом в Институте атомной энергетики. Она приносила наибольшую прибыль, была долговременной, приветствовалась и поощрялась казахским Руководством НЯЦ. Начальник отдела Васильев и начальник 242-й лаборатории Колодешников уже дважды в 1992 году ездили в Японию заключать договор и согласовывать программу работ. К этой работе были подключены многие эксплуатационные подразделения объекта ИВГ для обслуживания стенда «Ангара», сотрудники мехцеха и служб Главного инженера подключались для обеспечения строительства и наладки стенда-плазмотрона.
Я в течение 1993 года очень плотно работал с заместителем директора Института атомной энергетики Пивоваровым и Главным инженером объекта ИВГ Тихомировым по планированию работ на реакторах ИВГ и РА-200. Также мне приходилось участвовать в обосновании различных предложений американских и российских атомных фирм по продолжению работ по тематике ЯРД и космических ЯЭУ. Готовились конференции по этой тематике, рассматривались проекты техпредложений.
До сентябрьско-октябрьского кризиса 1993 года в Москве у нас на полигоне жизнь и работа шли обычным порядком. Военные неспешно готовились к эвакуации на базу Новоземельского ядерного полигона России, городские структуры переходили из военного подчинения и снабжения на казахстанское, из Семипалатинска и Алма-Аты. Из-за смены экономических приоритетов и поощрения частной инициативы у нас, как и в России, процветало «челночество», особенно у молодежи 25-35 лет. Шоп-туры в Китай, в Новосибирск стали обычным явлением для ряда жителей городка, которые снабжали население одеждой и бытовыми предметами. Конечно, к этому времени городок стал уже открытым и был переименован в город Курчатов.
Частные фирмы посреднического типа образовывали даже сотрудники нашего института. Некоторые пытались вербовать в свои ряды или давать подряды на работы проектно-технического плана меня и моих товарищей. Как правило, это были прожекты. Но были и серьезные проекты, связанные с крупными вложениями средств спонсоров. Можно назвать продовольственную компанию «Крамдс» Михальчука и Медведева, фирму по торговле компьютерами «Трианон» Тихомирова, Ганжи и Дзалбо. Фирма Москвина и Горелова внедряла технологии и установки обработки материалов рентгеновскими пучками высокой плотности энергии, фирма Тимощенко занималась торговлей недвижимостью, Тревальский открыл частный банк и обменный пункт рублей, долларов, затем тенге, Беликов открыл частную транспортную фирму.
Спрос рождал предложение. Работа в коммерции привлекала живыми деньгами, потому что у нас в институте в 1993 году начались перебои в выплате зарплаты, хоть она к тому времени была и не столь большая, как в 70-80-х годах, а задержки в выплате и инфляция еще больше ее обесценивали. Молодежь не только не шла работать в наш институт, а даже уходила. Многие вообще уезжали с полигона семьями в Россию, в Москву. Лето 1993 года было летом проводов
В начале осени в России были введены новые деньги. В Казахстане, чтобы не допустить сброса всех обесцененных советских рублей в республику, также ввели новую казахскую валюту, тенге. Эти события вызвали в городке настоящую панику. Мало того, что пропали все накопления в советских рублях, и большинство населения враз обнищало, даже номинально, так еще сразу же были обрезаны финансовые связи с Россией. Большинство жителей нашего городка имело в России детей, родителей, родственников, и поддерживать с ними связь стало фактически невозможно, по крайней мере, на первых порах, пока не стабилизировался курс обмена валют, не возникли обменные пункты и способы передачи денег. Отправляя нашу дочь с каникул на учебу в Нижний Новгород в сентябре 1993 года, мы отправляли ее, почти что, на произвол судьбы.
Всю осень, а особенно после известных событий в Москве 3-4 октября, у нас на полигоне происходили обвальные события. Военные в спешном порядке эвакуировались в Россию. Вся инфраструктура городка и электроснабжение, и теплоснабжение, и связь, и эксплуатация жилого фонда были «повешены» на Руководство Национального ядерного центра Казахстана, которое не было готово обеспечивать ее обслуживание и эксплуатацию.
А тут еще в конце октября грянули продолжительные сильные морозы. На теплосетях и в котельных шли авария за аварией. Больше половины домов в городке и так уже наполовину пустых были разморожены. Людям приходилось пользоваться электронагревателями из-за отсутствия тепла в квартирах, а это приводило к перегрузкам домовых электросетей, постоянно вылетали предохранители, перегрузочные автоматы, горели кабельные вводы в домах. Несколько недель многие семьи в городке сидели без света и тепла или были эвакуированы на площадки. Так как в городке не было бытового газа, то даже приготовление пищи в эти недели было проблемой. И если в предшествующий год окрестное казахское население практически бесконтрольно переселялось в пустующие квартиры и дома городка, то в эти недели начался обратный массовый отток. В декабре в этот поток влился и я…
В течение 1992 и 1993 года после разрыва связей с КБ «Южное» и потери шансов на получение жилья в Днепропетровске у нас с женой, как, впрочем, и у многих наших товарищей, болела голова по поводу дальнейшей перспективы на жизнь и работу. На полигоне мы к этому времени отработали без малого двадцать лет, другой прописки кроме семипалатинской у нас не было, на наследство в городах европейской части СССР мы не рассчитывали. В нынешнем нашем положении в Институте атомной энергетики Национального ядерного центра Республики Казахстан мы думали, что не могли рассчитывать на получение жилья в России (но, как оказалось, мы сильно ошибались!), а оставаться жить в Казахстане насовсем мы не хотели.
Перспективы с работой тоже были не совсем ясные, особенно если учитывать сложившееся в то время отношение казахстанской общественности к полигону и вообще к ядерной науке и технике. Так что оставалось надеяться только на благоприятный момент и помощь друзей и знакомых из России, кто бы приютил и позвал на работу с перспективой на получение жилья. И такой момент представился в конце 1993 года. Через военных мне предложили работу инженером в Центре спутниковой связи в г. Гагарине Смоленской области с предоставлением квартиры в течение полугода-года.
Г. ГАГАРИН СМОЛЕНСКОЙ ОБЛАСТИ.
В январе 1994 года я один с чемоданчиком прибыл к новому месту работы, оставив жену в Семипалатинске-21, переименованном к тому времени в город Курчатов Семипалатинской области. Я приехал в Москву на поезде, на самолетах в Москву мы не летали уже с 1992 года, сначала из-за дороговизны билетов, потом из-за прекращения полетов по этому маршруту. На электричке доехал до Гагарина.
Город Гагарин, бывший Гжатск, получивший известность как родина первого космонавта планеты Ю.А. Гагарина, расположен в 180 километрах на запад от Москвы по Белорусской железной дороге на реке Гжать. Он является районным центром в Смоленской области, и представляет собой типичный среднерусский городок с населением примерно 30 тысяч человек, с преимущественно аграрным направлением развития хозяйства. Возник он как город в 1718 году в качестве перевалочного пункта на водном пути из Москвы в Петербург. Тогда Беломоро-Балтийского канала и канала им. Москвы еще не было, и суда из Балтийского бассейна в Волжский и Днепровский шли по рекам Двина, Вазуза, Гжать, Москва, Десна, Ока Тверской и Смоленской губерний. Река Гжать была тогда полноводной, и по ней ходили «хлебные баржи».
С развитием железных дорог и постройкой каналов, соединивших Белое и Балтийское моря с Черным и Каспийским, значение таких городов, как Гжатск и прочие такие же, упало, и он превратился в захолустный городишко средней России, поддерживавший свой статус города только благодаря расположению на оживленной «Смоленской дороге». В годы Великой отечественной войны он значительно пострадал, хотя за сам город ожесточенных боев и не было. Линии обороны проходили западнее на 60 километров в Вязьме и восточнее его на 100 километров на подступах к Москве в районе Можайска-Кубинки.
Известность, а вместе с ней значительный хозяйственный и культурный подъем город пережил в 60-70 годы ХХ века после первого полета в космос своего земляка Ю.А. Гагарина. В 1968 году после гибели Ю.А. Гагарина город был переименован в его честь, над ним взял шефство ЦК ВЛКСМ СССР. В городе были построены три современных производства, радиозавод «Динамик», завод «Светотехника» и трубный завод. Город вознесся вверх микрорайонами пяти- и девятиэтажек. В 80-е годы на северной окраине возник военный Центр спутниковой связи.
К 90-м годам, когда идеология перестала доминировать над экономикой, финансовая и иная государственная помощь прекратилась, город остался один на один со своими амбициями и незавершенными планами превращения в «коммунистическую мечту», да еще и пасынком Смоленска, ревниво следившего в предшествующие годы за обхаживанием Москвы своего отдаленного районного удела. Жители Гагарина чувствовали себя больше москвичами, чем смолянами. До Москвы было всего 180 километров, туда ходила прямая электричка четыре раза в день. Налаженное автобусное и автомобильное сообщение с Москвой по автобану Минского шоссе занимало 2-3 часа. Смоленск же был за 250 километров.
Приехав в Гагарин и поступив на работу инженером в Центр спутниковой связи, я сразу, что называется, почувствовал разницу между прежней и наступающей жизнью. Разницу в характере работы, в зарплате и уровне жизни, в бытовых условиях, в каких я оказался, в интеллекте и культурном уровне окружающих меня людей и вообще местного населения. Работа носила нетворческий характер и была связана с эксплуатацией и обслуживанием электронной техники, я был принят на работу в отдел ЭВМ как гражданский специалист. Работа велась по инструкциям под руководством офицеров, тридцатилетних капитанов и майоров, и поначалу мне было просто неловко.
Многие офицеры было служаками и умели обращаться только с солдатами. Были, правда, и умные, интеллигентные люди и грамотные инженеры, особенно в нашем отделе. В начале 90-х годов приличная зарплата в воинских частях была только у офицеров и прапорщиков. У гражданского персонала, даже инженеров, зарплата была явно ниже прожиточного уровня, который в Гагарине был достаточно высок из-за близости к Москве. Цены здесь незначительно отличались от московских, как на продовольствие, так и на услуги и товары.
Из продовольствия подешевле была только картошка местного урожая. Большинство горожан имело огороды либо прямо в городе, либо дачи за городом в 5-10 километрах. Кстати, примерно половину жилого фонда города Гагарина составлял частный сектор. Это были дома или, лучше сказать, бревенчатые избы с огородами. Контингент жителей составляли, в основном, малокультурные и низко образованные люди, работяги с заводов, колхозники, работники строительных предприятий и городских коммунальных служб, торговцы рынка и образовавшихся в 90-х годах многочисленных торговых точек.
Наш Северный микрорайон был, пожалуй, самым развитым в культурном отношении, так как населялся офицерами и семьями сотрудников Центра спутниковой связи. Сам этот Центр был довольно привилегированным. Служить в нём считалось престижным, так как он располагалась недалеко от Москвы, в городе на железной дороге, а не в таежной глухомани. Офицеры, как правило, были выпускниками военных технических академий и высших военных училищ.
Городская администрация и жители города Гагарина были избалованы прежним вниманием к своему городу, как родине первого космонавта, со стороны Руководства страны, прессы и страдали комплексом величия, снобизмом по отношению к жителям других регионов. Выше и лучше своего города они признавали только Москву. В городе, в общем-то, всего с тремя длинными улицами и множеством переулков, который из конца в конец можно было пройти за час, было штук десять мемориальных досок на домах, где в свое время выступал или встречался с земляками Ю.А. Гагарин. Было ещё несколько памятников Ю.А. Гагарину, два музея, посвященных Ю.А. Гагарину, музей первого полета в космос и дом-музей детских лет Юрия Гагарина, две гостиницы с космическими названиями «Восток» и «Космонавт».
Справедливости ради следует сказать, что в архитектурном и художественном отношении город Гагарин действительно выглядел и был украшен гораздо лучше, чем другие города его масштаба, например, соседняя Вязьма с населением в три раза большим. В Гагарине были даже дома девятиэтажной постройки. В центр города удачно вписывался действующий православный храм Казанской Божьей матери. Другой храмовый комплекс, бывший святого Петра, на берегу Гжати имел прекрасный архитектурный вид и содержался как краеведческий музей. Четыре моста через Гжать соединяли левую промышленную и центральную часть города с правой, низкоэтажной и деревянной.
В городе были еще радиозавод «Динамик», завод «Светотехника», машиностроительный завод, бывший трубный, молочно-консервный комбинат, швейная фабрика, звероплемхоз, льнозавод, два техникума, сельскохозяйственный и педагогический, профтехучилище, четыре школы, одна с крытым бассейном, районная больница, лесничество и прочая инфраструктура, даже с избытком для 30-ти тысячного городка. Другое дело, что все предприятия, кроме, может быть, звероплемхоза, влачили жалкое существование, находясь на грани банкротства или делясь на многочисленные АО и ТОО.
Меня поселили в офицерское общежитие, полупустое, так как семейные офицеры могли снимать в городе квартиры за казенный счет. Мне дали место в комнате на двоих с неясной перспективой на получение квартиры в ближайшее время, так как дом, в котором обещали дать квартиру при устройстве на работу, строился военными строителями крайне медленно и планировался к сдаче только в 1996 году.
ИНЖЕНЕР-ЭЛЕКТРОНИК
Моя работа инженером-электроником в отделе ЭВМ заключалась в поддержании работоспособного состояния одной из составляющих систем вычислительного комплекса Центра спутниковой связи, так называемого комплекса средств отображения – огромного настенного табло в центральном зале управления и мониторов-дисплеев на постах управления отдельными системами Центра связи. Аппаратура этого комплекса в виде стоек, набитых блоками электроники, располагалась в одном из помещений нашего отдела и в центральном зале.
Конечно, я один, без соответствующего образования, подготовки и навыков ремонта и обслуживания электронной аппаратуры, вряд ли бы справился с этой работой. Но, во-первых, под рукой был полный комплект технической документации на эту систему, и я, как инженер, способен был ее изучить и применить. Во-вторых, в отделе служили и работали опытные товарищи-инженеры, которые уже работали с этой и подобной аппаратурой, знали особенности ее эксплуатации и помогали мне, как могли, особенно на первых порах. В-третьих, аппаратура, и это было предусмотрено разработчиком, обладала очень высокой надежностью, была достаточно проста в обслуживании и ремонте. При любом отказе надо было просто заменить отказавший блок на исправный из запаса. Некоторая сложность заключалась только в поиске отказавшего блока и поиске сгоревшего радиоэлемента, микросхемы, транзистора, диода и пр., в отказавшем блоке, а здесь большую роль играл опыт работы.
Поддержание в работоспособном состоянии аппаратуры заключалось в ежедневном визуальном контроле ее работы, проведении периодического техобслуживания, включая замену перегоревших ламп и предохранителей, мелкий ремонт, прогонку тестов, регулировку напряжения, чистку от пыли, замену отдельных блоков по временному графику, заполнению формуляров, ремонт отказавших блоков, пополнение запчастями со склада. Аппаратура работала в непрерывном цикле и отключалась только на два дня при ежемесячном техобслуживании, на эти два дня включались резервные комплекты. Отказы были редки.
Много возни было только с подсистемой, которая называлась «часы точного времени», состоящей из двух стоек формирования сигналов времени, и часовых индикаторных панелей, висевших на каждом посту Центра связи и показывавших в цифровом виде часы, минуты, секунды и дату. В индикаторных панелях для изображения стилизованных цифр на индикаторах, в схеме зажигания люминесцентных светящихся элементов были применены крайне ненадежные оптроны, срок службы которых составлял от нескольких дней до нескольких недель. Если учесть, что часовых панелей было 15 штук, в каждой панели было по 20 индикаторов, в каждом индикаторе было по 8 оптронов, то панели с несветящимися индикаторами, т.е. с перегоревшими оптронами, обнаруживались каждый день.
Сначала я ежедневно заменял неисправные индикаторы в панелях, быстро израсходовав весь запас индикаторов. Потом стал заниматься ремонтом неисправных индикаторов. Выпаивал перегоревшие оптроны и впаивал новые, но через некоторое время израсходовал и запас оптронов. Кроме того, эта работа занимала большую часть рабочего времени, не оставляя времени для работы с другой аппаратурой. Пришлось пойти на то, что замену неисправных индикаторов на исправные я стал делать только раз в месяц при ежемесячном техобслуживании. В промежутках на некоторых панелях выгорало до половины всех оптронов, так что некоторые цифры становились неразличимыми. И если с неисправной индикацией даты, секунд, даже часов дежурные смены на постах смирились, то индикацию минут требовали восстанавливать ежедневно, так как по характеру работы Центра связи требовалась привязка к текущему времени с точностью до минуты.
Примерно через год, мы с моим начальником отделения капитаном Лизуновым, истратив весь запас оптронов в отделе, а затем и на складах Центра, который не пополнялся с 1992 года, отчаялись искать оптроны этой марки в снабжающих организациях, где их было трудно найти, так как завод по изготовлению оптронов находился на Украине. Осознав всю тщетность работы по ремонту индикаторов, а индикаторы выходили из строя быстрее, чем мы их ремонтировали, мы предложили руководству Центра кардинальное решение по использованию в индикаторах вместо оптронов светодиоды, надежность которых была на несколько порядков выше. Индикаторы на светодиодах становились практически вечными. Светодиоды в индикаторах выполняли роль и управляющих элементов и светящихся. Правда светимость их была пониже, чем люминесцентных элементов в оптронных индикаторах, но вполне приемлемой.
Для индикаторов на светодиодах пришлось разработать довольно сложное схемное решение с введением согласующих резисторов, конструктивную компоновку размещения светодиодной матрицы, так чтобы определенная комбинация включенных светодиодов образовывала светящуюся цифру. Подготовительная работа, схемные проработки, эксперименты с опытным образцом индикатора заняли почти полгода. После того как опытный образец индикатора на светодиодах мы поставили в часовую панель, и он проработал без отказов более полугода, Главный инженер Центра принял наше рацпредложение и разрешил оснастить такими индикаторами все часовые панели. Монополия на оптронные индикаторы была ликвидирована. Правда изготовление светодиодных индикаторов в кустарных условиях отдела занимало много времени, но эта работа была уже не бесплодной.
В течение первого года работы я жадно поглощал информацию по электронике, по устройству комплекса средств отображения, набирался опыта и практических навыков эксплуатации электронных устройств у товарищей по отделу, инженеров Пушкарева, Тимофеева, начальников отделений майора Криворучко, капитана Лизунова.
Наш отдел вычислительных средств занимался эксплуатацией двух ЭВМ ЕС-1033, нескольких компьютеров, периферийных устройств ЭВМ, обеспечивающих все вычислительные задачи Центра связи и функционирование табло в центральном зале и мониторов на постах, отображающих состояние каналов спутниковой связи. И хотя к 90-м годам ЭВМ ЕС-1033 считались безнадежно устаревшими, и морально, и физически, обе наши машины работали исправно, несмотря на недостаток запчастей и давно прошедшие гарантийные сроки. Это обеспечивалось квалифицированной эксплуатацией и обслуживанию их инженерами и программистами, в первую очередь начальником отдела подполковником Игнатьевым, заместителем начальника отдела Акимовым, инженерами Тимофеевым, Гуниным, Михайловой, Дмитриевой, начальником отделения майором Бажановым.
Осознав, что квартиру мне достаточно быстро, даже в течение года, не получить, к лету 1994 года мне удалось добиться от руководства Центра выделения комнаты в общежитии для проживания семьи. Немаловажную роль при этом сыграл фактор моего «блатного» устройства на работу, наличие пустых комнат в общежитии (офицеры предпочитали снимать квартиры в городе за казенный счет), а также мое согласие стать председателем профкома коллектива рабочих и служащих Центра. Эта неоплачиваемая должность почти никаких дивидендов не давала, зато отнимала много личного времени, доставляла хлопоты по разбору трудовых споров, жалоб на начальников, по организации культурно-массовых мероприятий, и на нее никто не соглашался.
Кроме того, общественная работа председателем профкома требовала от человека некоторых знаний, эрудиции, определенных качеств характера, умения ладить с руководством и представлять коллектив, т.е. пользоваться авторитетом в коллективе, поэтому не всякому работнику предлагалось им стать, и не всякий соглашался на эту работу, тем более, безвозмездно. Предыдущий председатель профкома Вера Шлыкова была практически назначена на эту должность и не устраивала ни руководство, ни коллектив, так как не работала, а только числилась. Я, правда, согласился стать председателем профкома только с 1996 года, так как еще плохо знал трудовой коллектив, а он составлял примерно 100 человек, а пока был выбран в профком.
Девятиметровая комната в общежитии с общей кухней и санблоком на восемь комнат летом 1994 года позволила мне перевезти жену и наше имущество из Казахстана в Россию. В июне в отпуск я поехал в Семипалатинск на полигон, там мы с женой погрузили наш «скарб» в контейнер и отправили по железной дороге в Гагарин, сдали квартиру, устроили прощальный банкет друзьям и на своей машине поехали в Москву. Путешествие заняло трое суток и принесло нам массу впечатлений. До Самары мы ехали караваном на двух машинах со знакомыми попутчиками, такими же переселенцами с Семипалатинского полигона в Россию.
В Гагарине автомобиль, нашу «двоечку», вскоре пришлось продать, так как держать его на улице было почти равносильно потере, он бы сгнил, либо его могли разграбить или угнать, а на покупку гаража или на эксплуатацию автомобиля у нас в то время не было средств. Зарплаты моей и жены хватало лишь на наше проживание и содержание дочери–студентки в Нижнем Новгороде. Из-за безработицы в Гагарине жене удалось устроиться на работу только в Одинцове Московской области и ей приходилось ездить на работу за 150 километров на электричке по 3 часа в один конец. Правда она работала по графику, и рабочие смены приходились один раз в три дня. Все же за три года работы в таком режиме она наездилась на электричках на всю жизнь.
Чтобы как-то противостоять бедности, в которую нас с женой втягивало нынешнее существование в Гагарине, мы пытались поправлять свои финансовые дела мелким бизнесом, которым кто только в это время не занимался! Казалось, что вся Россия, а вернее весь бывший Советский Союз, в первой половине 90-х годов занимается торговлей. Я даже в электричке подслушал такой разговор. Одна женщина говорила другой: «У меня нынче летом дочка в пионерлагерь не ездила. Она у меня все лето «бизнесом торговала»!»
Наши друзья-москвичи, вернувшиеся с полигона, почти все работали в коммерции, ездили челноками за товаром в Турцию, Польшу, Китай, торговали собственными изделиями, некоторые сами вязали, шили, занимались посреднической деятельностью в сфере интеллектуальных услуг и недвижимости, вели розничную торговлю книгами, одеждой и, в общем-то, надо сказать не бедствовали.
Таково было время! Пытаясь помочь, некоторые предлагали нам свой товар на продажу, в частности, Осипов давал комплекты джинсовой одежды, привозимой из Турции, Рассказов давал на продажу книги из частного издательства, в котором он работал. Но наши с женой потуги на коммерческой ниве при огромных затратах времени на поездки в Москву, Вязьму, Одинцово, Можайск для розничной торговли на рынках, приносили жалкие результаты, едва окупавшие поездки. Книги и джинсы никто не хотел у нас покупать даже за минимальную цену, видимо мы действительно не умели торговать, нас гнали с рынков милиция и охрана. В общем, помыкавшись с год, мы с женой вынуждены были признаться себе, что занятие коммерцией, это не для нас, и прекратили брать товар на реализацию. Впрочем, к этому времени, к 1996 – 1997 году, мелкая частная торговля в Москве уже сходила на нет. На смену шла олигархическая система, как в торговле, так и во всем народном хозяйстве страны.
Другой возможностью, обеспечивающей в какой-то мере решение продовольственной проблемы собственными силами, в начале и середине 90-х годов было поголовное занятие огородничеством, особенно в провинции. Обеспечить себя картошкой и овощами без существенных затрат и усилий в Смоленской области не мог только ленивый или увечный. В первый же год в Гагарине мы завели себе огород. Трехгодичный недавний опыт огородничества в Семипалатинске, конечно, сыграл свою роль, но очень уж разнились условия выращивания овощей в Казахстане и в Средней России.
В первый год на огороде в дачном кооперативе «Ручеек», где мы арендовали у знакомых клочок земли, мы практически ничего не вырастили. Сказалось и более чем месячное отсутствие на огороде во время переезда, отдаленность расположения огорода, куда можно было приехать только в выходные дни, и недостаток местного опыта ведения огорода. В сентябре мы собрали с огорода примерно мешок мелкой картошки и немного моркови и свеклы.
На следующий год мы учли неудачный опыт и договорились со знакомым по работе и соседом по общежитию прапорщиком Мырзой, у которого был большой участок земли под огород рядом с городом (пешком 20 минут от общежития) об аренде у него 3-х соток земли, без оплаты, конечно. В мае мы вспахали участок, посадили сортовую картошку, на грядках насадили морковь, свеклу, редиску, огурцы, лук, чеснок, зелень, кабачки, тыквы. Помидоры и теплолюбивые культуры не решились сажать, они вызревают здесь только в парниках. Вода для полива была в водоеме недалеко от участка. Выходные и часто вечера после работы мы проводили на огороде, поливали, пололи сорняки, подкармливали посадки, рыхлили землю на грядках, окучивали картошку. И результат не замедлил сказаться. Свежие редиска, лук, зелень, огурцы, кабачки обеспечивали наш стол витаминами. Урожай картошки осенью превзошел все ожидания. С двух соток и посаженных на них шести ведер мы выкопали около пятидесяти ведер отличной картошки голландского сорта, которую по вкусу можно было есть даже без масла. Но, конечно, ухаживали мы за ней все лето, посадили по всем правилам агрономической науки, боролись с сорняками и колорадским жуком, дважды окучивали. На наш картофельный участок приходили любоваться даже с соседних огородов.
Еще одним подспорьем к нашему столу в летний период служили грибы. Наш Центр располагался в лесу, и летом во время обеда или после работы, зайдя в лес на 100 метров, можно было почти всегда набрать пакет грибов. В особо грибной период подберезовики, подосиновики, сыроежки, грузди, белые грибы, опята народ здесь собирал мешками и сушил, солил, мариновал впрок на зиму.
ОБНИЩАНИЕ
Ни в 1995, ни в 1996 году дом, в котором мне обещали выделить квартиру, не был сдан в эксплуатацию. Мы с женой продолжали жить в общежитии. Наша дочь в 1996 году окончила Нижегородский институт иностранных языков и осталась работать в Нижнем Новгороде в одной из «липовых» фирм, которые в это время открывались и закрывались десятками в день в каждом городе. Их фирма, в частности, подвизалась поставками балетного реквизита из-за рубежа и организацией детских школ бального танца. Наташу туда взяли для работы с французскими партнерами, так как она закончила факультет французского языка. Перед окончанием института все лето Наташа работала в США в штате Висконсин в детском летнем лагере, куда поехала по студенческой путевке. Это было наше первое знакомство с реальной заграницей. Осенью она привезла из Америки много фотографий, сувениров, рассказов о западной жизни, да и заработала там немного денег.
В начале 1997 года, когда я уже был председателем профкома Центра, мне удалось договориться с Руководством о переводе жены на работу в Гагаринский Центр спутниковой связи. Сделать это пришлось главным образом по семейным обстоятельствам даже в ущерб зарплате жены. В Гагарин пришлось перевезти из Украины престарелую тяжелобольную мать жены. И так довольно малый наш семейный бюджет уменьшился, а расходы возросли. Правда, мы уже не посылали денег Наташе. Но, как известно, с середины 90-х годов в борьбе с инфляцией, но главным образом для получения прибыли в виде процентов при «прокрутке» финансовых средств в частных банках, нечистоплотными руководителями и финансистами стал применяться такой прием, как задержка выплаты зарплаты работникам, которая достигала иногда нескольких месяцев.
Мне, как профсоюзному активисту, приходилось заниматься вопросами задержки выплаты зарплаты, как на уровне нашего Центра, так и с вышестоящей профорганизацией. Писали письма в Министерства, устраивали пикеты протеста, оказывали помощь особо нуждающимся профсоюзными средствами, вели разъяснительную работу. Наша семья в этот период на своей шкуре, что называется, почувствовала железные тиски нужды. Мы, конечно, не голодали, выручал огород, но приходилось во всем ограничивать себя. Жена по несколько лет не покупала себе никакой обновки в одежде. Мы не могли позволить себе съездить к дочери в Нижний Новгород, да даже поговорить с ней лишний раз по телефону.
Многих моих товарищей по работе выручала так называемая «халтурка». Одни занимались домашним ремонтом электронной бытовой техники, другие торговлей, третьи рыбной ловлей и продажей рыбы (недалеко от Гагарина было рыбное Вазузское водохранилище). Некоторых выручали пенсии, военные пенсии и различные пособия. Нас тоже в какой-то мере выручала пенсия матери жены. И все же крайне унизительно было мне, бывшему ученому, кандидату наук, стоять на Гагаринском базаре и продавать выращенную на огороде картошку или оставшиеся от нашего «Жигуленка» запчасти, чтобы дожить до очередной получки.
Но жизнь продолжалась и в этот нелегкий период. В отпуска мы, правда, уже никуда не ездили, я ездил раз в год в Иваново навестить свою мать в деревне. Событиями считались поездки в Москву к кому-либо из наших многочисленных друзей на какой-нибудь праздник, Новый год или юбилей. Вспоминали полигон, старых друзей. Некоторые стали уже уходить в мир иной…
В этот период серого прозябания на обочине жизни уже не принесло особой радости получение вожделенной квартиры в начале 1998 года, так долго и в таких тяжких условиях нам пришлось ее ждать. Квартира была роскошная, на 2-м этаже в новом доме отличной планировки. Дом располагался в очень хорошем месте, недалеко от центра города. На обустройство квартиры, обзаведение мебелью денег не было. Пришлось довольствоваться той рухлядью, что мы привезли из Семипалатинска. За 4 года в сыром складе Центра она изрядно попортилась, да и была уже старомодной. И все же лето 1998 года прошло в радостных хлопотах по обживанию и благоустройству новой квартиры, хотя и омрачалось болезнью матери жены, которая таяла буквально на глазах. Медицина уже не в силах была ей помочь, и требовался только уход, поэтому жена иногда неделями не выходила на работу.
У меня на работе был «беспросвет». На карьере и зарплате можно было ставить крест, так как ни повышений в должности, ни в окладе гражданскому персоналу в Центре не полагалось. Одна надежда была перейти на работу на другое предприятие. Четыре года с 1994 по 1998 год у меня на этот предмет были связаны руки условием получения квартиры от Центра, в котором я работал. В 1998 году это условие, казалось бы, отпало.
Но я не зря упомянул о безработице в Гагарине, начиная с 90-х годов, когда все крупные предприятия стали фактически банкротами. В городе востребованы были только рабочие специальности – строители, водители, торговцы. Инженеры и тем более ученые были никому не нужны. Это был период, когда и в крупных городах и даже в Москве, не говоря уж о районных центрах, специалисты бывшего военно-промышленного комплекса либо прозябали, либо торговали шмотками, либо уезжали за границу. Мы с женой были на первой позиции.
Но вот с конца 90-х годов после августовского дефолта 1998 года в отечественной промышленности началось некоторое оживление, вырос спрос на более дешевые российские товары и изделия. Кроме нефтегазовой отрасли пошли в рост энергетика, пищевая промышленность, производство строительных и бытовых товаров. Многие предприятия военно-промышленного комплекса переориентировались на производство оборудования и приборов именно для этих отраслей и сами начали подыматься. Начался спрос и на инженеров, а не только на менеджеров и банковских работников. Подъем предприятий и соответствующий спрос на инженерно-технических работников начинался из центра, из Москвы. Следовательно, там, в первую очередь, мне имело смысл искать работу, тем более что Москва на протяжении почти тридцати лет была для нашей семьи почти родным городом. Здесь мы учились, сюда приезжали в командировки и отпуска с полигона, здесь было много друзей и знакомых, да и от Гагарина Москва была в трех часах езды.
В постсоветский период многие препоны для проживания и работы в Москве, такие как обязательность московской прописки, чистота анкетных данных, были сняты, хотя и возрождались теперь в другой, как правило, денежной форме. За деньги можно было купить жилье или временную прописку для устройства на работу. На первый план в поисках работы для меня уже выходили возрастные ограничения и подтверждение квалификации, а по этим критериям «мои акции» с каждым годом падали.
В апреле 1998 года инициативная группа организовала встречу выпускников в честь 25-летия выпуска 2-го факультета МАИ, и я съездил на эту встречу однокурсников. С большинством из них я не виделся 25 лет и с трудом узнавал даже старых общежитейских знакомых Сашу Татарченко, Сашу Отто, Юру Лайко, Витю Лобанова. Из 20-и человек, учившихся в нашей группе, собралось 13, все москвичи, кроме меня. Декан и профессора жаловались на экономическую ситуацию в институте и, особенно, на нашем двигательном факультете. Жаловались на низкий конкурс, низкий уровень знаний поступающих и отношение к учебе нынешних студентов, падение престижа авиационных инженеров. Позитивным можно было считать только снижение секретности работ института, выход его на международный уровень по обмену студентами и преподавателями, компьютеризацию в лабораториях, введение ряда новых курсов по экологии, маркетингу, экономике. Из 13 пришедших на встречу выпускников нашей группы инженерной работой занимались только двое, включая меня. Остальные работали в различных коммерческих организациях, в лицеях, в банках, в турагентствах, занимались личным бизнесом. Когда они говорили о размерах своих доходов, у меня дух захватывало от разницы с моей зарплатой, и меня охватывало отчаяние от глубины моего падения, снижения уровня жизни. На уровне провинциального городка я, в общем-то, жил как большинство населения, но по сравнению с моими однокурсниками-москвичами был нищим.
При социализме нам всем внушали догмат о приоритете духовной стороны жизни человека перед материальной. И это воспринималось нормально при небольшом разбросе уровня зарплат и железном занавесе с Западом, когда мы практически не знали, что значит жить по потребности и не видели, чему можно завидовать. Но с начала 90-х годов, открывших глаза на западный потребительский образ жизни, и благодаря оголтелой пропаганде принципа «Обогащайся, кто как может!», материальная сторона стала определяющей в жизни бывшего советского общества и кардинально изменила и духовные запросы людей.
В большинстве своем духовные запросы сильно снизились и в силу отмены идеологического воспитания, и в силу значительного обеднения большинства людей, и расслоения общества по доходам. «Голодные» и бедные в первую очередь думали только о еде. А повышать свой культурный уровень, жить как в благополучных западных странах, пользоваться современными средствами коммуникации, такими как интернет, мобильный телефон, видео, ходить в театры и музеи, недоступные для бедных, лучше лечиться, больше ездить по миру, покупать лучшие товары и услуги, повышать свой образовательный уровень и учить своих детей в лицеях, спецшколах и престижных ВУЗах, могли себе позволить только «сытые» и богатые, так как все это стало стоить больших денег.
Весь 1998 и 1999 год мы жили более чем скромно. Работа, дом, телевизор, летом добавлялся огород. Работа была уже настолько надоевшей и однообразной, малооплачиваемой и без всяких стимулов, что не вызывала никакого интереса. Планы и события замыкались, в основном, на Наташу, которая жила в Нижнем Новгороде в общежитии и работала уже в третьей по счету коммерческой фирме. Благодаря, может быть, своему образованию, молодости, а также тому обстоятельству, что во второй половине 90-х годов Нижний Новгород пытался стать 3-им городом в России, торговой столицей, она окончила там Президентские курсы молодых менеджеров, несколько раз ездила в Европу, во Францию и Германию на стажировку управленческих кадров. В общем, вела образ жизни, свойственный образованной молодежи 90-х годов. О переезде в провинциальный Гагарин она и слышать не хотела, так что наша шикарная квартира была не под нее.
Летом 1999 года умерла мать жены, прожившая с нами последние два года. Нам с женой стало совсем одиноко и неуютно в этом городе, хоть мы и стали уже привыкать к нему. За последние годы появились друзья и знакомые, к которым можно было сходить в гости или на праздник. В квартире, благодаря льготам матери жены, был установлен телефон, мы завели себе кошку Читу, о которой трогательно заботились. Летом трудились по вечерам и в выходные дни на огороде. Привыкли мы к непритязательной пище, картошечке, особенно к местному молоку, которое покупали у знакомой молочницы из деревни. Но материальная нужда и отсутствие каких-либо видимых перспектив в будущем выбраться из нее отравляли все наше существование в Гагарине. Смерть матери жены окончательно развязывала нам руки в поисках нового места жительства и работы. Квартиру можно было приватизировать и продать, и на эти деньги купить себе новое жилье. Наш взор постоянно обращался на Москву.
С нетерпением пережили мы с женой зиму 1999-2000 годов. В апреле 2000 года жена вернулась на работу в Одинцово, где она работала до 1997 года, на зарплату около 2000 рублей вместо 650 гагаринских. На работу дважды в неделю она опять ездила на электричке почти по 3 часа в один конец. Я тоже стал подыскивать себе работу в Москве, но все упиралось в жилье. Мы уже обращались в местную фирму по торговле недвижимости. Не хотелось продавать квартиру задешево, так как это был наш единственный капитал, а цены на жилье в Гагарине и в Подмосковье, в пределах хотя бы часа езды от Москвы, отличались более чем в 2 раза.
И в этот момент наших исканий, зондирования насчет работы для меня в Московской зоне, наши гагаринские друзья по работе в Центре связи Меркуловы предложили мне перейти на работу в Гагаринский машзавод, где работала их дочь, а директором недавно стал их зять С. Востров. Машзавод, бывший трубный, с 1999 года был на подъеме, связанном с повышением спроса на производство трубной и иной полуфабрикатной продукции для нефтегазовой промышленности. Шел набор рабочих и специалистов. Молодой энергичный директор был полон амбиций и планов. Завод, естественно, был акционирован еще в начале 90-х годов, имел статус ОАО.
Фактическим владельцем его был В. Сауляк, олигарх местного масштаба, имевший фирму и офис в Москве. В советские времена Сауляк был директором Гагаринстроя, председателем исполкома райсовета, в конце 80-х годов работал директором строительства Нурекской ГЭС в Таджикистане. Вернувшись в 90-е годы на Смоленщину и став директором Гагаринского трубного завода, он его акционировал с регистрацией в Москве фирмы торгово-промышленно-строительного профиля. 28-летний С. Востров, местный уроженец, выпускник МИЭТ некоторое время работал в Москве под руководством Сауляка, был его любимцем и в 1999 году стал директором Гагаринского машзавода.
Почти неделю я обдумывал предложение Меркуловых, встречался с Востровым, прежде чем решился перейти на работу на Гагаринский Машзавод.
НАЧАЛЬНИК КБ
Востров предложил мне работу в отделе Главного конструктора машзавода начальником конструкторского бюро. Мне предлагалось возглавить техническую часть организации на заводе производства автомобильных газозаправочных станций (АГЗС). На заводе уже был небольшой опыт производства бензозаправочных станций «Гжать». В связи с ростом стоимости бензина и резким подъемом добычи газа в России в 90-е годы Востров полагал, что автотранспорт, особенно частный, будет переходить на дешевое газовое топливо, и АГЗС будут иметь высокий спрос.
В мае 2000 года я перешел на работу на Гагаринский машзавод и сразу же окунулся в атмосферу плотной загрузки новой работой. Одновременно в Москве в проектном институте «МосгазНИИпроект» делался проект АГЗС, на заводе изготавливались некоторые узлы станции, такие как резервуары, трубопроводы, в отделе снабжения заказывались необходимые комплектующие: арматура, насосы, электрика, раздаточные колонки. Мне под руководством Главного конструктора Понасенкова А.Г. вменялось в обязанность координировать все эти работы.
Главным и первоочередным делом для отдела Главного конструктора было курирование выпуска проекта АГЗС в «МосгазНИИпроекте» и корректировка чертежей под существующую технологию изготовления узлов и деталей на нашем заводе. В целом в конструкторском отделе работало около 15 человек. Проектом АГЗС занималось в разные времена от 3-х до 8-и инженеров-конструкторов. У каждого была своя специализация, один «рисовал» резервуары, другой узлы труб, третий компоновки трубопроводов, четвертый электрические и монтажные схемы. Мне приходилось контролировать, а часто и самому выполнять все эти работы, а также осуществлять надзор за изготовлением, сборкой и испытаниями узлов в цехах, решать организационные и технические вопросы по возникающим нестыковкам, по заменам материалов.
Конечно, с первого дня во все эти работы я влезть не мог. Потребовалось месяца два знакомства с людьми, с существующей документацией, заводской и проектной, нормативной и рабочей, прежде чем я начал все это понимать и мог решать возникающие проблемы. Одной из важнейших проблем, в частности, была сертификация изготавливаемой станции, то есть подтверждение ее работоспособности, качества, безопасности. Для этого надо было согласовать всю проектную и конструкторскую документацию с государственными службами Госгортехнадзора, пожарной, газовой безопасности. В процессе согласования многие схемные и конструкторские решения изменялись, чертежи и документация корректировались и переделывались. Сами эти службы располагались в Смоленске, Вязьме, Москве, и приходилось туда ездить в командировки, иногда на несколько дней.
Отрадно было то, что новая работа больше соответствовала моей квалификации, знаниям, настрою души. Моя зарплата на машзаводе намного превышала предыдущую, и впервые за последние семь лет я почувствовал себя уверенно и достойно. В целом на машзаводе уровень оплаты труда был самым высоким в городе и районе. Были и минусы работы на заводе. Как и в любом российском акционерном обществе или частном предприятии хоть и оговаривалось в контракте с работником условие соблюдения КЗОТ, на самом деле права и обязанности работника зависели от воли хозяина, в нашем случае Сауляка В.В., от установленных им порядков.
Работали мы шесть дней в неделю вместо пяти. Суббота была добровольным, якобы дополнительно оплачиваемым днем выхода на работу, но фактически многих обязывали выходить. Оклад и премия назначались лично каждому работнику и были коммерческой тайной. Кроме того, зарплата каждый месяц была разной, и никакие справки по ее расчету невозможно было получить. Поощрялась система доносительства со стороны соседей и смежников по работе об отношении коллег к труду и сохранности заводского имущества. Отпуска предоставлялись не по графику, а по воле начальника. Больничные оплачивались в ограниченном размере. Профсоюзной организации на заводе не было, жалоб на невыполнение КЗОТ, впрочем, тоже не было, так как высокая зарплата и безработица в городе заставляли держаться за место на заводе. Пьяниц и прогульщиков, нарушителей дисциплины труда и технологической дисциплины практически не было, так как таковых быстро увольняли.
Лето и осень 2000 года пролетели быстро. В конце лета наша Наташа самостоятельно приняла решение переехать из Нижнего Новгорода в Москву. В Подмосковье жила близкая еще с Семипалатинского полигона её подружка Т. Болгова. Родители Татьяны получили в 1998 году квартиру от Минатома РФ в городе Электрогорске в 70 километрах от Москвы. Татьяна работала в Москве и уговорила Наташу также переехать в Москву. Они вдвоем сняли квартиру в Люберцах. Нам с женой пришлось помочь им в благоустройстве жилья, так.как квартира была без мебели, а также взять на себя некоторые хлопоты по устройству Наташи на работу, обеспечении временной пропиской, помочь деньгами на проживание в этот период. Теперь, по крайней мере, она была от нас недалеко, и жена почти в каждое дежурство после работы в дневную смену предпочитала заехать к девочкам переночевать, чем трястись 3 часа поздно вечером на электричке в Гагарин.
Я же теперь работал, как заведенный, по 6 дней в неделю, правда, за хорошие «бабки». Часто бывал в командировках в Москве в «МосгазНИИпроекте», в Институте противопожарной обороны, центральном офисе нашего ОАО, выполняя поручения Руководства завода, или по согласованию проектной документации АГЗС. На изготовляемые заводом газозаправочные станции пошли заказы. В производство было запущено 3 станции, не дожидаясь окончательного выпуска проекта АГЗС. Согласование документации занимало очень много времени. Практически она переписывалась заново с участием коммерческой фирмы, «дочки» Института противопожарной обороны, который и разрешал эксплуатацию оборудования АГЗС на основании представленного проекта с устранёнными замечаниями по нему всех государственных служб контроля.
Отдел Главного конструктора на машзаводе занимал привилегированное положение. Выше его котировался только коммерческий отдел, который занимался продажей продукции завода, заключением контрактов, рекламой, организацией выставок, приемом представителей и делегаций. Но одновременно конструкторский отдел на заводе служил и объектом постоянных обвинений в задержке работы цехов, в необеспечении качества и поступлении рекламаций на продукцию. На ежедневных планерках у Технического директора Васильева и заместителя директора по производству Ковалева наш конструкторский отдел подвергался постоянной критике в необеспечении производства документацией, отсутствии авторского надзора за изготовлением.
Главный конструктор Понасенков А.Г., как мог, отбивался от этих обвинений и в свою очередь постоянно внушал мне, что конструкторский отдел отвечает только за чертежи и конструкторские просчеты, но никак не за сроки изготовления, за отсутствие материалов и комплектующих, неудачные испытания. К примеру, на заводе очень долго не могли добиться герметичности резервуара под пропан по уплотнениям крышки, или смяли двустенный резервуар при испытаниях внешним давлением и обвиняли в этом конструкторов.
Вообще атмосфера отношений между начальниками подразделений, между начальниками и подчиненными на заводе была очень напряженной и часто недоброжелательной. Впрочем, в нашем отделе отношения были довольно дружеские. Мы вместе отмечали праздники в «чайной» комнате отдела, иногда собирались на пикники в лесу на чей-нибудь день рождения. Заводилой компании всегда был Петр Зундалев, ведущий конструктор лет сорока, ветеран отдела. Петр любил иногда, особенно летом, «болеть», отсутствовал по неделе на работе, принося потом справку о болезни, хотя все, включая начальника, знали, что он уезжал на «халтурку», на заработок. Он был мастером на все руки, умел плотничать, мог работать печником, штукатуром, и летом занимался строительством дач. Он говорил, что неделя такой работы приносит ему доход больше, чем два месяца на заводе.
Другой личностью в отделе был начальник бюро Иванов Федор Федорович, конструктор «божьей милостью», который и на работе, и в компании был малоразговорчивым и скромным, но свою работу (он вел резервуарную группу) знал и делал лучше, чем кто-либо другой в отделе. Самые ответственные и сложные конструкторские работы начальник отдела поручал всегда ему.
С лета 2000 года в конструкторский отдел пришло много молодых специалистов, выпускников московских и смоленских ВУЗов, как правило, детей, родители которых были начальниками на машзаводе, или протеже Сауляка. У большинства ребят мировоззрение уже было повернуто не на работу, а на «зарабатывание денег», поэтому работа даже в таком творческом отделе, как конструкторский, им не нравилась. Они завидовали другим молодым, которых определили в коммерческий отдел, отделы сбыта, снабжения, отдел компьютеризации, в которых была выше зарплата или возможен хороший карьерный рост, была возможность зарабатывания «левых» денег, премии, прямые контакты с Руководством.
По части компьютеризации у Генерального директора Вострова был «бзик». Он внедрял компьютеры, где только можно на заводе, особенно в отделе Главного конструктора. У нас в отделе персональные компьютеры были практически у каждого работника. Кроме того, закупались сканеры, принтеры для печати больших форматов, цветные принтеры. На машзаводе я впервые начал овладевать искусством пользователя персонального компьютера, но все же компьютерные программы разработки чертежей, так и не успел освоить. Вообще, к 2001 году наши конструкторы уже практически не рисовали карандашом.
Несмотря на резко возросшее материальное положение нашей семьи в 2000 году после моего перехода на работу в Гагаринский машзавод и жены в Одинцово, мы с женой не оставляли желания перебраться в Москву или ближнее Подмосковье. К этому нас подталкивало положение нашей дочери в Москве с ее временной пропиской, которую приходилось каждые три месяца или полгода возобновлять тоже не без трудностей. Дочь не могла найти приличной работы, была практически бесправной в части медобслуживания, повышения квалификации. Жена моя уставала от 3-х часовых поездок на работу из Гагарина в Одинцово.
Ну и, если заглядывать вперед, меня не совсем устраивала работа в Гагарине в части стабильности. При изменении конъюнктуры можно было ожидать сокращения работников на машзаводе, резкого снижения зарплаты. Кроме того, я некомфортно себя чувствовал на работе в этом ОАО, когда положение всецело зависело от воли хозяина. А в Москве мы с женой еще могли найти приличную работу, даже учитывая наш возраст в пятьдесят лет, и обеспечить себе более-менее сносное существование.
Не секрет, что к этому времени Москва в России превратилась в «государство в государстве» с повышенным уровнем благосостояния жителей. Поэтому весь 2000 год мы не уставали искать возможности продать нашу «престижную» гагаринскую квартиру и купить себе жилье в Подмосковье. Случай представился в марте 2001 года. Надо отдать должное моей жене, она с этой задачей справилась в течение марта-апреля. В итоге мы расстались с «трешкой» в Гагарине и приобрели малогабаритную «двушку» в посёлке Лесной городок Одинцовского района. Место было вполне подходящим для нас, 26 километров от Москвы по Минскому шоссе, рядом станция «Лесной городок» Киевской железной дороги, а от неё 35 минут на электричке до Киевского вокзала. Работа жены была практически рядом с домом, в часе ходьбы пешком или полчаса на автобусе.
МОСКВА
Лето 2001 года было горячим в прямом и переносном смысле. Жена практически переселилась в Лесной городок, занимаясь отделкой квартиры. Я шесть дней в неделю работал на Гагаринском машзаводе, в воскресенье приезжал ей помогать. Перевозку вещей и домашнего скарба из Гагарина в Лесной городок мы планировали осуществить на грузовой машине. По Минскому шоссе от Гагарина до Лесного городка 150 километров. Встал вопрос и о моей работе в Москве. Мое заявление об увольнении в связи с переездом на новое место жительства Руководство машзавода встретило скандалом. Были и уговоры остаться, и недовольство, и обещания. Но в данном случае компромисс был невозможен, я или уезжал, или оставался жить в Гагарине. Оставаться на время, как мне предлагали, было равнозначно обречь себя на соответствующее отношение, как со стороны Руководства, так и со стороны коллег по отделу.
Работы в Москве было много, но 90% рынка рабочей силы предназначалось для молодых и в основном в сфере бизнеса, фактически в торговле. Инженеры тоже требовались, но, как правило, для устройства на достойную хорошо оплачиваемую работу требовалась рекомендация. У меня, конечно, были друзья по полигону, которые работали в Москве и могли составить мне протекцию по устройству на работу в системе Минатома или Роскосмоса, где я проработал более 20 лет. Поговорив с несколькими товарищами, я остановил свой выбор на Космическом центре им. Хруничева в Филях. Эта фирма мне была знакома по работе в экспедиции 20 НИИ тепловых процессов, и я даже несколько раз был там, в КБ «Салют», в краткосрочных командировках.
В частности, проходившая испытания в нашей экспедиции на семипалатинском полигоне ядерная энергетическая установка на базе ядерного ракетного двигателя 11Б91 могла предназначаться для изделия «Скиф», разрабатывавшегося в 80-е годы в КБ «Салют». С начала 90-х годов КБ «Салют», объединенное с заводом Хруничева в Государственный космический научно-производственный центр им. Хруничева (Центр Хруничева) было ведущей фирмой в России по разработке, изготовлению и запускам различных космических аппаратов, таких как ракеты-носители, пилотируемые модули космических станций, спутники разного назначения.
Гордостью Центра Хруничева была разработанная в нем и широко применяемая с 60-х годов в космонавтике тяжелая ракета-носитель «Протон». Работа в этом Центре была, по моему представлению, престижной, знакомой мне и интересной. Зарплата специалиста моего уровня, на должности, на которую я мог рассчитывать по квалификации, казалась мне очень высокой по сравнению с аналогичной на Гагаринском машзаводе. Немаловажными факторами были и то, что Центр Хруничева был государственным предприятием, и расположенным по московским меркам сравнительно недалеко от моего дома. Дорога до него от дома занимала около часа езды на электричке и метро, надежном и точном транспорте.
В октябре мы перевезли наше имущество, включая кошку Читу, на грузовике из Гагарина в Лесной городок. Весь переезд занял несколько часов. Семь лет жизни на Смоленщине были позади. Мы с женой были преисполнены радужными надеждами и ощущением исполнения мечты нашей жизни.
Устройство на работу в Космический центр имени Хруничева заняло больше месяца. Весь октябрь я, за исключением редких поездок в Центр Хруничева для оформления разных бумаг и переговоров, занимался незавершенными ремонтными работами в квартире, ее благоустройством. Меня взяли на работу в КБ «Салют» в подразделение, занимающееся разработкой малых космических аппаратов, ведущим инженером-конструктором в отдел Главного конструктора космического аппарата дистанционного зондирования Земли «Монитор-Э» Заворы Ю.И.
Недели две я изучал проектную документацию по этому спутнику. В то время в разгаре были работы по изготовлению и наземной отработке самого космического аппарата и его систем. Только что закончились статические и динамические испытания на прочность конструкции, готовились испытания системы отделения спутника от разгонного блока – последней ступени ракеты-носителя, выводящей спутник на заданную орбиту. Готовились также тепловакуумные испытания и электрические испытания систем спутника на стенде-электроаналоге.
Через месяц я втянулся в работу в составе группы ведущих конструкторов по этому изделию. Моим «ведущим» стал Дьячков В.А. В круг вопросов, которые мы решали, входил контроль выполнения сквозного графика работ по теме «Монитор-Э». Мы также занимались подготовкой организационно-технических документов и мероприятий, таких как графики выполнения работ, совещания по узким вопросам, возникающих в ходе работ, технические решения, принимали участие в выпуске конструкторской и эксплуатационной документации по космическому аппарату, подконтрольной нашему Главному конструктору.
В ЦЕНТРЕ ХРУНИЧЕВА
О предприятии
Когда в 2001 году я поступил работать в Государственный космический научно-производственный центр им. М.В. Хруничева, то сразу же ощутил здесь атмосферу производственных отношений, знакомую мне по работе в НИИ тепловых процессов в 70-80-е годы. Это повышенная культура труда, характерная для отраслей советского военно-промышленного комплекса, демократичность отношений между начальниками и подчиненными, принятая в советских научно-технических учреждениях, соблюдение на предприятии КЗОТ, отсутствие гонки, выжимания пота и напряженности в рабочем графике сотрудников, насаждавшееся в акционерных организациях, например на Гагаринском машзаводе, где я до того трудился.
Центр Хруничева очень именитая фирма. Собственно, в таком виде она образовалась в 1993 году путем объединения завода им. Хруничева и КБ «Салют», двух предприятий бывшего Минобщемаша, располагавшихся на одной территории в Филевской пойме Москвы-реки и ранее все время работавших вместе. У обоих предприятий богатая и славная история. Завод ведет свое начало с 1916 года сначала как автомобильный завод «Руссо-Балт». Затем в 30-50 годах он был авиационным заводом, а с 60-х годов стал выпускать ракетно-космическую технику. КБ «Салют» основал 1951 году в разгар «холодной войны» с США Главный конструктор авиационной техники Мясищев В.М. для проектирования дальних бомбардировщиков - носителей атомных бомб. Сами самолеты изготавливались на соседнем заводе. В 1960 году оба предприятия, завод и КБ, были переориентированы на выпуск баллистических ракет. КБ было передано Генеральному конструктору Челомею В.Н. для разработки военных и космических ракет и спутников.
Самой удачной разработкой КБ «Салют», изготовлявшейся на соседнем заводе, следует признать космическую ракету-носитель «Протон», созданную еще в 60-х годах и широко использовавшуюся для вывода в космос тяжелых спутников и орбитальных станций. В 70-е годы в КБ «Салют» был разработан очень надежный и простой в эксплуатации стратегический ракетный комплекс СС-18 «Стилет» с небывалой для тех лет и технологий точностью попадания в цель, до сих пор стоящий на вооружении российской армии. В 90-е годы на базе его ракеты была создана космическая ракета-носитель легкого класса «Рокот». Конструкции всех пилотируемых орбитальных станций СССР «Салют», «Мир», российских модулей МКС проектировались в КБ «Салют» и изготавливались на заводе им. Хруничева. В 70-80-х годах в КБ и на заводе велись разработки космических средств для военного применения в пику американской программе «звездных войн».
В КБ «Салют» и заводе Хруничева работают высококлассные специалисты. Высокая квалификация работников идет от происхождения предприятий в системе авиационной промышленности СССР, всегда находившейся в привилегированном положении в стране и отличавшейся высокой культурой производства. В авиационных КБ и заводах в советские годы сосредотачивались лучшие инженерные кадры, была налажена система образования и повышения квалификации. Высокую квалификацию сотрудников Филевского предприятия отмечали даже родоначальники ракетно-космической отрасли академики Королев и Черток, сетуя, что им «для ракетных дел» досталось бывшее артиллерийское производство в Подлипках, а Челомей «отхватил» авиационное ОКБ-23 и завод в Филях. Исходно высокий уровень квалификации работников КБ и завода при Мясищеве поддерживался и при Челомее. Примером может служить та же ракета-носитель «Протон». Созданная буквально за три года в 1965 году она стала одной из самых совершенных конструкций ракеты-носителя во всех отношениях на много лет вперед. Надежность, технологичность, высокая грузоподъемность, возможность непрерывной модернизации сделали ее самой востребованной космической ракетой в мире.
Из Руководителей нашего предприятия легендами, конечно, остаются «отцы-основатели» Мясищев В.М. и Челомей В.Н., оставившие заметный след своими самолетами и ракетами, летающими до сих пор. Из последнего поколения большим уважением пользуется бывший Генеральный директор Киселев А.И., руководивший Центром Хруничева с 1993 по 2001 год, Герой социалистического труда, долгое время работавший директором завода и создавший предприятие в современном виде. С 2001 по 2005 год Генеральным директором был Медведев А.А., выходец из КБ «Салют», инициатор и Главный конструктор семейства ракет-носителей «Ангара», идущих на смену «Протону». Он был снят с должности в 2005 году по формальному предлогу, из-за неудачи с запуском космического аппарата, какие происходят на всех космических фирмах. Годы его руководства совпали со спадом в космической отрасли России и относительным благополучием финансового состояния Центра Хруничева.
На смену Медведеву пришел ставленник Роскосмоса Нестеров В.Е. из бывших военных технарей, который вел сбалансированную политику в отношении решения федеральных и коммерческих задач использования «хруничевских» средств выведения в космос. При нем Центр Хруничева не сделал ничего выдающегося, был в основном «космическим извозчиком», даже «Ангару» не успел запустить. Но Нестеров провел частичное переоснащение завода, укрепил связи с Роскосмосом, что важно для получения госзаказов, не дал «себя превратить из ФГУП в ОАО», хотя ему и навязали в холдинг Центра Хруничева несколько «тонущих» предприятий отрасли. КБ «Салют» с 2004 года возглавляет Генеральный конструктор доктор технических наук Бахвалов Ю.О.
Ракетно-космических фирм масштаба Центра им. Хруничева в России, пожалуй, всего четыре: Королевская Ракетно-космическая корпорация «Энергия», Самарское Центральное специальное конструкторское бюро «Прогресс», Реутовское НПО машиностроения и Центр Хруничева. Каждая специализируется на чем-то своем, но в целом, способна на разработку и изготовление любой ракетно-космической техники. Все эти четыре фирмы выполняют роль головных, т.е. имеют семейства подрядчиков на разработку и изготовление комплектующих, таких как двигателей, систем управления, радиосистем и других, для своих разрабатываемых изделий. Существуют фирмы поменьше, такие как Омский «Полет», НПО им. Лавочкина, г. Химки Московской области, НПО им. Решетнева, г. Железногорск Красноярского края. Это более специализированные фирмы, составляющие серьезную конкуренцию КБ «Салют» по разработкам в своей области. КБ им. Макеева, г. Миасс Челябинской области, Московский институт теплотехники, Санкт-Петербургский «Арсенал» сугубо специализированы в области специального ракетостроения и им нет конкурентов.
Сейчас, начиная с 90-х годов, исчез главный двигатель прогресса и конкуренции в космической сфере, каким была гонка за первенство между двумя сверхдержавами США и СССР, и соответственно между их ракетно-космическими фирмами. Что же касается конкуренции российских ракетных и космических фирм между собой, то ее фактически нет. Все они имеют доступ к одним и тем же ресурсам, людским и материальным, общий технико-исторический фундамент в виде сначала наработок из фашистской Германии, затем СССР, работают в почти одинаковых финансово-правовых условиях, и продукция у них получается почти одинаковой. Да и сама практика создания новой ракетно-космической техники сегодня напоминает детскую игру «Конструктор». Из неких стандартных деталей, в нашем случае систем, устройств, приборов, блоков, надо собрать новое изделие, ракету или спутник, удовлетворяющее требованиям Заказчика, например с Большим ресурсом, или Большим подъемным весом, или решающим прежние задачи за меньшее время или деньги.
Качественных скачков в технических решениях, как это было в ракетной технике в 50-е и 60-е годы, чтобы серьезно обойти конкурентов, пока не предвидится. Не предвидится и амбициозных задач, могущих породить такие скачки; задачи все больше прикладные. Конкуренция между изделиями разных фирм идет, главным образом, в финансовой сфере (кто сделает дешевле), в схемотехнике (кто сделает надежнее), в применении новых материалов или приборов (кто сделает легче). Количество заказов ограниченное, и они, как правило, штучные или мелкие серии. В этих условиях конкуренция фактически заменяется распределением заказов или выбором фирмы-разработчика на усмотрение Заказчика, как правило, государственного ведомства. Ведь частных заказов на космическую деятельность в России еще нет. Иностранные космические заказы также идут через Федеральное космическое агентство - Роскосмос, который регулирует их по своему усмотрению, не давая «утонуть» от недостатка работы одним фирмам и «не загружая работой по уши» другие.
Большую долю заказов на нашем предприятии составляют работы по оказанию так называемых космических услуг, таких как запуск в космос спутников и космических аппаратов хруничевскими ракетами–носителями «Протон» и «Рокот», а также проектирование наземной инфраструктуры под космическую деятельность, так называемое космодромное обеспечение.
Я попал на работу в подразделение КБ «Салют», занимавшееся организацией разработки проекта и изготовления первого на предприятии, и, пожалуй, в России, спутника нового поколения «Монитор-Э» для видеосъемок поверхности Земли. Наш отдел выполнял функции службы Главного конструктора космического аппарата «Монитор-Э» Заворы Ю.И., вел сквозное сопровождение всех работ по этому спутнику, включая планирование и конструкторский надзор. Ведущим конструктором был Володя Дьячков, человек положительный во всех отношениях. Особенно хорошо к нему относились женщины всего КБ. Он был ветераном, проработал в КБ «Салют» после МВТУ больше двадцати пяти лет. К сожалению, он рано ушел из жизни в 2004 году, не дожив до пятидесяти восьми лет.
Я и недавно пришедший в отдел Яковлев В.М. были приставлены к Дьячкову «на подхвате». Яковлев, хорошо знающий завод, работал как куратор процесса изготовления матчасти спутника. Само производство спутника, изготовление корпуса, оснастки, сборочные операции на заводе возглавлял Монахов В.Ю. Меня, как отрекомендовавшегося испытателя, поставили на кураторство стендовой отработки «Монитора-Э» и, в частности, электроиспытаний, которые велись на изделии-электроаналоге спутника в цехе 24 завода.
Ведущие конструктора нашего отдела Туляков, Матюхина, Мокин отслеживали выполнение работ, главным образом проектных, по другим темам разработки малых космических аппаратов в КБ «Салют». Пока что реально, «в металле», шла только тема «Монитор-Э». Ведущий конструктор Канин курировал разработку программно-методической документации по «Монитору-Э». Готовилась программа летных испытаний и методик отработки космического аппарата в полете. Халанская Тамара сопровождала ведение договоров со смежными предприятиями от службы Главного конструктора космического аппарата. Отдельная группа в нашем отделе под руководством начальника отдела Михеева О.В. в составе Судакова В., Точенова В., Икши Ф. занималась расчетами и комплексной увязкой служебных систем спутника с целевой аппаратурой. Составлялись проектные оценки балансов энергии, циклограммы работы в полете целевой аппаратуры, оценка точности ее наведения, производительности.
В общем, работы хватало всем. Разработка спутника на предприятии велась с 1998 года. Все было в нем новым, и новая концепция аппарата, и схемотехника, и электронная аппаратура на базе цифровых технологий, и применяемые материалы. Благодаря новым технологиям и материалам спутник был очень легким, что позволяло резко удешевить его запуск на орбиту. В то же время применение цифровой аппаратуры для съемок, хранения и передачи отснятых кадров на Землю давало почти неограниченные возможности для получения снимков интересующих объектов на Земле с высоты 500 километров. В США, Франции, Германии, Израиле, Японии, Индии такие спутники дистанционного зондирования Земли уже применялись для картографии, сельского хозяйства, наблюдения, разведки еще с начала 90-х годов. В России это был первый такой космический аппарат. В СССР были только спутники фоторазведки, тяжелые, с ограничениями по времени работы из-за запасов фотопленки и трудностей оперативного сброса снимков на Землю.
Часть работ по этому спутнику, и конструкторских, и изготовление, и испытания выполнялись в Центре Хруничева, часть на смежных, специализированных предприятиях. В состав любого космического аппарата входит как минимум система управления, телекомандная система, иногда называемая радиосистема, двигательная установка, система электропитания, система терморегулирования, целевая аппаратура, т.е. та аппаратура, ради функционирования которой спутник запускается на орбиту. Приборы и агрегаты всех систем крепятся на элементах конструкции спутника и соединяются кабелями для совместной работы.
По принятой и отработанной уже десятилетиями идеологии в ракетно-космической промышленности большая часть приборов и устройств разрабатывается и изготавливается на специализированных предприятиях. Так систему управления «Монитора-Э» разрабатывало и изготавливало Московское опытно-конструкторское бюро «Марс», телекомандную систему – Российский НИИ космического приборостроения, двигательную установку – ОКБ «Факел», элементы системы электроснабжения и солнечные батареи – НПО «Квант», аккумуляторные батареи – НПО «Сатурн», преобразователи системы электроснабжения – ОАО «АВЭКС», целевую аппаратуру, включая оптику и электронику, – Красногорский завод и НПО «ОПТЭКС».
Центр Хруничева является головным предприятием, т.е. он разрабатывает проект космического аппарата в целом, раздает заказы на изготовление отдельных приборов или систем на специализированных предприятиях, ведет сборку и наземные испытания изделия в сборе, запуск его на орбиту и управление полетом. В КБ «Салют» имеются стенды для наземной отработки узлов и устройств ракет и космических аппаратов, например, вибродинамический стенд, вакуумная камера, стенды для прочностных, тепловых и иных испытаний.
О космическом аппарате «Монитор-Э»
К 2001 году проект космического аппарата «Монитор-Э» («Э» означает экспериментальный) был разработан и утвержден. Аппарат оснащался двумя видеокамерами для съемки Земли в видимом и ближнем инфракрасном диапазоне спектра с разрешением, т.е. различением самой мелкой детали изображения, 8 метров и 20 метров, системой накопления видеоинформации в бортовых запоминающих устройствах и сброса ее на наземные приемные станции по высокочастотной системе радиосвязи. К концу года на нашем заводе было собрано так называемое изделие-электроаналог, т.е. аппарат для наземной отработки функционирования космического аппарата на орбите. Он состоял из тех же приборов, что и летное изделие, с небольшими отличиями, не влияющими на работу систем. Современный беспилотный космический аппарат фактически представляет собой комплекс совместно работающих компьютеров и микропроцессоров по алгоритмам, составленным на все возможные режимы работы его в полете, и управляющими устройствами, приборами и системами спутника. Запуск алгоритмов, программ может осуществляться либо автоматически по времени или по другим определенным условиям, либо командами с Земли из Центра управления полетом.
С конца 2001 года в цехе 24 на контрольно-испытательной станции завода на изделии-электроаналоге космического аппарата «Монитор-Э» были начаты проверки электрических параметров и отладка программ и алгоритмов работы всех систем спутника. Нашей службе Главного конструктора необходимо было курировать проведение этих испытаний, т.е. отслеживать, координировать, составлять организационные документы, графики. Сами эти испытания проводили заводские испытатели по инструкциям, составленным конструкторами КБ «Салют» и предприятий-смежников, разработчиков систем спутника.
Перед этим я с месяц штудировал всю проектную документацию на спутник, учился чтению и составлению документов у Главного конструктора и ведущего конструктора по этому аппарату Дьячкова В.А.. Раз в неделю на заводе в цехе испытаний проводились совещания оперативно-технического руководства, где все ответственные специалисты по системам аппарата, как правило начальники соответствующих отделов КБ «Салют», отчитывались за результаты проведенных работ, обсуждали возникающие проблемы, планировали дальнейший ход испытаний. Руководителем оперативно-технического руководства был назначен Заместитель Генерального конструктора, руководитель направления КБ «Салют» Хатулев В.А., его заместителем – Заместитель Главного инженера завода Колобков А.А..
Колобков, воспитанный на традициях советской школы испытаний и отработки изделий ракетно-космической техники для военного назначения, в отсутствие Хатулева очень эмоционально вел совещания, распекал отстающих, употреблял ненормативную лексику. Его любимыми выражениями были «Боевая машина» и «Мы должны опередить». Очень грамотным и корректным руководителем, непосредственно проводившим работы, показал себя на этих испытаниях заместитель начальника контрольно-испытательной станции Меркулов С.Н.. Его упреки и требования к качеству документации, разрабатывавшейся отделами КБ «Салют» и по которой велись испытания, были на грани придирчивости, но, как правило, справедливыми и их приходилось выполнять. Заводскую, а точнее объединенную, из представителей завода, КБ «Салют», предприятий-смежников, бригаду испытателей, возглавлял заместитель Меркулова Чмеренко Д.В., отличный инженер-практик, выискавший немало «бобов» в конструкции нашего «Монитора-Э» и в документации на него.
Параллельно электроиспытаниям на электроаналоге «Монитора-Э» на заводе изготавливалось и комплектовалось приборами летное изделие, которому предстояло пройти тепловакуумные испытания на воздействие факторов космического пространства в вакуумной камере в отраслевом испытательном центре НИИхиммаш, в городе Пересвет Московской области, и электроиспытания в контрольно-испытательной станции завода по отработанным на электроаналоге методикам.
Третье изделие-аналог «Монитора-Э» уже было изготовлено, собрано с массо-габаритными макетами приборов и готовилось к испытаниям на вибропрочность и силовые нагрузки. Только после успешного проведения всех этих испытаний на изделиях-аналогах плюс тепловакуумных и электрических летного изделия Госкомиссией разрешалась отправка летного изделия на космодром для запуска на орбиту.
Самыми длительными оказались электрические испытания. В силу новизны большинства приборов, устранение их конструкторских и технологических дефектов, а главное отладка программ и алгоритмов работы при совместном функционировании, заняли почти три года. Этот срок, в общем-то, примерно укладывался в сроки отработки новых образцов космической техники 3-5 лет, известных по статистике. За это время я освоился на предприятии и жизни в новой постсоветской Москве.
По образованию почти половину инженеров КБ составляли выпускники МАИ, а другую половину выпускники МВТУ, так что я чувствовал себя в своей среде. В Центре Хруничева и, особенно у нас в КБ «Салют», значительное количество сотрудников составляли люди в возрасте около 50-и лет и старше, проработавшие на заводе или в КБ больше 20 лет. Большинство молодых, начиная с 90-х годов, предпочитало трудиться в коммерческих предприятиях, где была выше зарплата. Опыт работы в нашей отрасли много значит, но этот опыт стало почти некому передавать. Те из молодых специалистов, которые задерживались у нас на предприятии на 3-5 лет и набирали опыта, стали быстро «делать карьеру».
Молодежь всегда менее консервативна, быстрее схватывает и осваивает все новое, а таким новым с 90-х годов стала компьютеризация всех сфер жизни. В 2000-х годах в проектирование, конструирование, планирование в КБ «Салют» стали массово внедряться компьютерные технологии. Буквально революция произошла в способах хранения, копирования и передачи конструкторской документации. Если раньше при создании летающей техники требовалось разрабатывать, копировать и распространять чертежи «тоннами макулатуры», то теперь, при наличии компьютеров, ксероксов, факсов документы любой сложности можно «красиво рисовать» на компьютере и быстро передавать куда угодно. У нас в отделе уже к 2002 году у каждого конструктора был персональный компьютер. Я сам, несмотря на слабое знание и владение компьютером, достаточно быстро освоил стандартные приемы разработки на компьютере необходимой в моей работе документации.
В нашем отделе, кроме сопровождения изготовления и испытаний космического аппарата «Монитор-Э», как основной темы, велись и другие темы. В числе перспективных считалась программа RAMOS, совместная с американской фирмой работа по созданию космического аппарата наблюдения Земли и выявления необъявленных стартов баллистических ракет. Тема была инициирована в середине 90-х годов Правительствами США и России с целью взаимоконтроля противоракетной обороны друг друга, а также предупреждения о ракетном нападении со стороны других государств. На орбиту запускалось несколько наблюдательных спутников, охватывающих своим контролем всю Землю, с аппаратурой «засечки факела» стартующих баллистических ракет и сопровождения траекторий их полета.
Центру Хруничева поручалось спроектировать и изготовить такой спутник. Ведущие конструкторы по этой теме от нашего отдела Туляков В. и Матюхина И. с делегацией специалистов Центра Хруничева и НПО «Комета», назначенным головным предприятием от России по этой теме, ездили несколько раз в США на совместные совещания по обсуждению проекта и хода работ по этой теме, по нашему, это что-то вроде Совета Главных конструкторов. По приезде они много рассказывали об Америке, порядках на их ракетно-космических предприятиях, встречах и образе жизни американцев. К сожалению, с приходом к власти Президента США Буша-младшего в 2003 году эта совместная тема была свернута на этапе выпуска проекта космического аппарата. На нашем заводе успели изготовить только габаритно-массовую модель этого спутника.
О ядерных двигателях
Первые годы после переезда жизнь в ближнем Подмосковье казалась нам с женой после «нищенского существования» в Гагарине почти прекрасной. Нам только что перевалило за пятьдесят. Здоровье еще не беспокоило, работа была не в тягость, комфортное жилье, достаток, дочь, друзья рядом - что еще надо человеку, вступающему на склон лет. В первые годы мы много ездили на встречи или на юбилеи к уехавшим ранее с полигона в Россию и на Украину друзьям и коллегам Лисовым, Ашихминым, Ревякиным, встречались с бывшими сослуживцами москвичами Рассказовыми, Панасюками, Осиповыми, Уренскими. В 2004 году один из них Виктор Уржа, ставший к этому времени крупным чиновником в Российском Министерстве промышленности, организовал встречу ветеранов Комплексной экспедиции 20.
Собралось человек пятьдесят, в основном москвичей, выходцев из НИИ тепловых процессов, ныне ставшем Исследовательским Центром Келдыша, работавших в экспедиции 20 на Семипалатинском полигоне большей частью в 70-е годы. После ликвидации экспедиции прошло 15 лет. Большинство собравшихся работало совсем в других областях техники, или даже не в инженерной сфере. Не было уже на свете многих наших руководителей Костылева А.М., Демянко Ю.Г., Акопова Р.Б., Лазарева А.М. Умер в 90-х годах и начальник отделения НИИТП, член-корреспондент Академии наук Иевлев В.М., чьим авторитетом поддерживалась тематика создания ядерных ракетных двигателей и космических ядерных энергоустановок в отрасли и стране. Перед смертью он успел съездить в США, где встречался с разработчиками американских проектов ядерных ракетных двигателей и космических ядерных энергоустановок, в частности, с известным ядерщиком Эдвардом Теллером. Прочитал цикл лекций в Ливерморской ядерной лаборатории, убедился и убедил американцев, что советские ядерные ракетные двигатели и ядерные энергоустановки были совершеннее в «ядерном» отношении, имели более высокие характеристики, зато американские были проще по конструкции, выше по надежности, больше отработаны и близки к применению на ракетах.
На нашей встрече с большими воспоминаниями и рассказом о текущей ситуации в космической ядерной энергетике выступил первый начальник экспедиции 20 семидесятидвухлетний Зайцев В.А., продолжающий работать в Центре Келдыша. К этому времени Центр Келдыша унаследовал от НИИТП в новой России головную роль по тематике ядерных ракетных двигателей и ядерных энергоустановок в космической отрасли благодаря тому, что директором Центра Келдыша стал Коротеев А.С., ученик Иевлева В.М., апологет ядерных ракетных двигателей, ядерных энергоустановок, ныне академик российской академии наук. Правда в институте, в отрасли, да пожалуй и в стране, работ по этой теме практически не велось, по крайней мере экспериментальных.
Ядерный ракетный двигатель, как реактивный двигатель прямого выброса, был полностью скомпрометирован чернобыльской катастрофой, отношением экологов в мире к возможным радиоактивным выбросам, и вряд ли теперь можно будет организовать наземные испытания ядерных ракетных двигателей, как это было в 60-70 годах в США и 70-80 годах в СССР. А без наземных натурных испытаний ядерный ракетный двигатель не создать.
Все 90-е годы ядерная энергетика в России, и космическая в том числе, были почти что «под запретом». В 2000-х годах в мире возник новый всплеск интереса к применению ядерной энергии в космических аппаратах неоколоземного космоса, для таких проектов как лунные базы, пилотируемый полет на Марс, полеты к Юпитеру и Сатурну, инициированный администрацией Президента США Буша-младшего. В США даже была начата программа работ PROMETHEUS в НАСА и КАЭ для создания космической ядерной энергоустановки. Теперь применение ядерной энергии для космических аппаратов базируется на достижениях в области создания и применения плазменных и ионных движителей, для которых нужна многокиловаттная или даже мегаваттная бортовая электроэнергетика. Ядерный реактор должен работать в замкнутом цикле или непосредственно, вырабатывая электричество.
По этой программе в США были проведены некоторые проектные работы, но затем она была подвергнута критике по части востребованности и слишком большим расходам, введены ограничения по затратам из-за финансового кризиса во второй половине 2000-х годов, а затем при новом президенте США она была и вовсе свернута. Это показательно для нашего времени. Развивается и поддерживается только то, что должно приносить прибыль, хотя бы в обозримом будущем, хотя бы в виде престижа стране, а ядерный ракетный двигатель и космическая ядерная энергоустановка уже не престижны, и не считаются признаком прогресса.
Работая в КБ «Салют», я видел ранние советские проекты применения ядерных ракетных двигателей и ядерных энергоустановок для ракет и космических аппаратов, слышал суждения коллег по этому вопросу и не могу не выразить своего нынешнего, на момент написания «Записок», отношения к делу большей части моей трудовой биографии.
Действительно, для современной космонавтики, решающей более 90% задач в ближнем космосе, использование ядерных реакторов для бортовой электроэнергетики не так уж необходимо. В качестве маршевых двигателей для межорбитальных буксиров они может и хороши, но как эти ядерные ракетные двигатели создать при нынешних ограничениях на ядерные испытания? Для электропитания приборов космических аппаратов на околоземных орбитах применяются солнечные батареи и химические аккумуляторы. Успехи в области создания солнечных фотопреобразователей и аккумуляторных батарей, работающих в условиях космоса, разработка приборов и аппаратуры с минимальным потреблением электроэнергии позволяют и дальше обходиться «солнцем и химией».
С учетом стоимости и сроков создания бортовой ядерной энергоустановки и преобразователей энергии к ней, необходимости защиты от реакторного излучения бортового оборудования или экипажа, ядерные источники энергии явно проигрывают солнечной и химической энергетике. А такие вопросы при разработке ядерной энергоустановки: где и как проводить ее наземные испытания, какие требуются меры безопасности при испытаниях, при запуске на орбиту, при эксплуатации в полете, как обеспечить возросшие экологические требования, в наше время в отличие от 60-70-х годов быстро и дешево не решаются.
Поэтому при современном прагматическом подходе к освоению космического пространства ядерные ракетные двигатели и ядерные энергоустановки в текущее время мало востребованы и вряд ли будут разрабатываться. Вынужден констатировать, что 20 лет своей инженерной деятельности я занимался можно сказать химерой. Но в науке отрицательные результаты, это тоже результаты, они хотя бы показывают тупики развития науки и техники, и часто дают отдачу в виде побочных эффектов. Могу предположить, что в нашем случае это высокотемпературные материалы, исследования по радиологии, безопасности АЭС.
Правда, пока не просматривается альтернативы бортовой ядерной энергоустановке для космических аппаратов дальнего космоса, где солнечной энергии мало, а химические источники энергии, в отличие от ядерных, требуют при длительном полете, характерном для таких космических аппаратов, больших запасов компонентов. Только благодаря применению ядерных источников энергии, радиоизотопных, на основе искусственно получаемых в наземных энергетических ядерных реакторах изотопов, в основном плутония-238, американцы начиная с 80-х годов осуществили несколько успешных полетов космических аппаратов за пределы орбиты Марса, к Юпитеру, Сатурну и границам Солнечной системы. Я имею ввиду аппараты Вояджер, Галилео, Кассини. Но радиоизотопные источники электроэнергии имеют крайне низкий, меньше одного процента, КПД, мощность их довольно ограничена и не регулируется, хотя они и просты в устройстве. Так что утешаюсь хотя бы тем, что труд мой и моих коллег на семипалатинском полигоне и результаты этой работы могут востребоваться когда-нибудь при разработке ядерных ракетных двигателей и ядерных энергоустановок для будущих космических аппаратов.
В продолжение этой темы могу сказать, что общение с моими друзьями и бывшими коллегами, работающими ныне на предприятиях МинАтома РФ и оставшимися работать в Национальном ядерном центре Республики Казахстан на семипалатинском полигоне, показывает, что тематика работ по ядерным ракетным двигателям и космическим ядерным энергоустановкам не «похоронена окончательно». В Физико-энергетическом институте, НПО «Красная звезда», НПО «Луч» МинАтома продолжаются в «вялотекущем режиме» разработки реакторов-преобразователей для прямого преобразования энергии ядерного реактора в электричество на основе термоэмиссионного эффекта. Процесс проходит без использования рабочего тела и соответственно без возможных последствий в виде выбросов радиоактивности во внешнюю среду.
Ужесточившиеся после 80-х годов требования по безопасности в ядерной энергетике значительно увеличивают стоимость и сроки исследовательских работ, так что скорых результатов ждать не приходится. Исследования касаются главным образом путей повышения КПД преобразования и увеличения ресурса работы электрогенерирующих каналов реакторов-преобразователей. В 70-80 годах на летных испытаниях реакторов-преобразователей «Бук» и «Топаз» именно эти показатели (КПД не более 6%, реальный ресурс не более 6 месяцев) тормозили применение таких ядерных энергоустановок на спутниках. На конференции в 2007 году в НПО «Красная звезда» было доложено, что в разрабатываемых «Красной звездой» и Физико-энергетическим институтом электрогенерирующих каналах реактора-преобразователя электрической мощностью 30 киловатт на испытаниях достигнут КПД в 10% и ресурс более 2-х лет. Правда и на такую энергоустановку пока нет заказчиков.
На бывшем семипалатинском полигоне в Национальном ядерном центре Республики Казахстан сохранилась хорошая технологическая база для испытаний ядерных энергоустановок, еще остались какие-то специалисты. Руководство Центра с 2000-х годов, когда утихла в Казахстане «антиядерная истерия», пытается реанимировать работы по космическим ядерным энергоустановкам, привлечь Заказчиков в лице российских ядерных и ракетных фирм, но пока тщетно. Центр на семипалатинском полигоне сейчас, по сведениям оттуда от моих товарищей, перебивается заказами западных, американских и японских ядерных компаний и спонсоров. Поступают заказы на экспериментальные исследования процессов в реакторах при авариях АЭС, на утилизацию ядерных отходов после закрытия ядерного реактора-опреснителя на полуострове Мангышлак, а также на реакторные исследования для материаловедческих, биофизических и других целей. Реакторы, а на полигоне сохранились три действующих реактора, конечно, используются только на «физическом уровне мощности» и без всяких выбросов рабочего тела или теплоносителя. Реакторы поставлены под контроль МАГАТЭ.
О космодроме
К 2005 году наш космический аппарат «Монитор-Э» в Центре Хруничева наконец-то прошел все испытания, и в начале лета был отправлен на космодром «Плесецк» для запуска на орбиту космической ракетой «Рокот». В составе экспедиции Центра Хруничева на космодроме мне довелось участвовать в двухмесячной пусковой кампании по подготовке спутника к запуску. Предпусковая работа на космодроме, в отличии от заводской, носит очень специфический характер. Довлеют два фактора: фактор времени – надо уложиться в отведенное время подготовки, чтобы попасть в «окно запуска», и фактор ответственности, ведь космодром это последний рубеж, когда еще можно выявить в аппарате или ракете конструкторские или технологические дефекты и ошибки и устранить их.
Наша работа на техническом комплексе космодрома при контрольных проверках систем космического аппарата «Монитор-Э» велась, естественно, круглосуточно, сменами. В графике работ закладывался резерв времени на устранение возможных замечаний, на замену приборов и устройств, при необходимости, но все равно, времени не хватало. Постоянно возникали непредвиденные ситуации по функционированию каких-то устройств или приборов, несмотря на трехлетний цикл их отработки на заводе. Большая часть замечаний к работе или неправильному функционированию систем приходилась на ошибки в их программном обеспечении, которые нами устранялись на месте. После этого корректировались соответствующие инструкции и проверки повторялись по нескольку раз до полного безукоризненного срабатывания полетного задания по каждой системе космического аппарата. В ходе проверок два прибора, из системы управления и телекомандной системы, пришлось все же заменить на запасные.
У нашей группы конструкторского сопровождения предпусковых проверок космического аппарата «Монитор-Э», возглавляемой Главным конструктором Заворой Ю.И., за два месяца пребывания на космодроме было только два выходных дня. Да выходные для командированных на космодроме, собственно, и не нужны. Рабочее время, хоть и учитывается, но не нормируется. Все понимают, что работать надо тогда и столько, чтобы выполнялся график подготовки.
Свободное время иногда просто некуда было девать. Базовый и жилой городок космодрома «Плесецк» Мирный, где мы жили в гостинице, можно весь обойти за час. Он закрыт для свободного въезда, хорошо обустроен, основной контингент жителей составляют военные и их семьи. В городе много памятников и мест, увековечивающих вклад военачальников, ученых и конструкторов, имевших отношение к этому космодрому, в ракетно-космические достижения СССР и России. По величине и архитектуре он мне показался почти близнецом нашего базового городка семипалатинского полигона Семипалатинск-21, только поменьше. Это объясняется видимо тем, что они оба проектировались и строились как военные городки в системе Минобороны СССР в 50-60 годы.
Космодром «Плесецк» ведет свое начало с 1960 года, когда здесь в архангельских лесах обосновалась база стратегических ракетных войск. С 1968 года отсюда начались регулярные запуски спутников военного назначения легкими ракетами-носителями «Космос», «Циклон». Несмотря на то, что космодром занимает очень невыгодное географическое положение в высоких северных широтах (в космонавтике самым выгодным местом для пусков космических ракет-носителей является экватор), в настоящее время «Плесецк» является основным космодромом России для запусков спутников под нужды Минобороны РФ, а также используется для гражданских целей, кроме запусков геостационарных и пилотируемых спутников. Здесь уже есть стартовый комплекс для ракет-носителей среднего класса «Союз», строится старт для перспективной хруничевской тяжелой ракеты-носителя «Ангара». Стартовые и технические ракетные комплексы располагаются в 40-60 километрах от Мирного.
К ним от городка ведут шоссейные и железнодорожные пути. На наш технический и стартовый комплекс «Рокот» мы каждый день ездили на автобусе. Вокруг на сотни километров расстилалось бескрайнее зеленое море тайги, без дорог, без селений. Основные деревья в тайге лиственницы, ели, сосны, берез мало, и деревья пониже и потоньше, чем в средней полосе. Были случаи, когда дорогу нашему автобусу перебегали лисы и волки. Да и появление медведей, по рассказам старожилов космодрома, здесь не редкость. Стояло светлое северное полярное лето, ночами лишь слегка темнело на 2-3 часа. Незанятый народ из экспедиции загорал и купался на длинном, узком озере в городке, ездил на рыбалки и пикники, на экскурсии в Архангельск, на Онежское озеро.
В день запуска «Монитор-Э» на орбиту 26 августа мне довелось наблюдать пуск космической ракеты. Это было незабываемое зрелище. Пуск «Рокота» состоялся в точно назначенное время 22 часа 34 минуты. Погода благоприятствовала визуальному наблюдению старта и полета ракеты. Стояла теплая безветренная ночь, точнее, сумерки, переходящие в ночь. Небо было безоблачным. Мы с моим товарищем Туляковым и другими сотрудниками смотрели старт ракеты-носителя с крыши технического комплекса, с расстояния 3-4 километра через просеку в лесном массиве.
За 10 мин до назначенного времени начался отвод башни обслуживания от стартового устройства и обнажился транспортно-пусковой контейнер с ракетой внутри него, стоящий на пусковом столе и подсвеченный снизу прожекторами. У группы людей, в основном военных, наблюдавших пуск с нами, была связь по рации с бункером управления. Через мгновения после последнего сообщения оттуда мы увидели ярко-красную вспышку в нижней части пускового контейнера. Из него буквально выпрыгнула ракета в виде остро заточенного карандаша и на мгновение как бы зависла над местом старта. На тупом конце «карандаша» бился ослепительно белый факел. Опираясь на него, ракета с ускорением стала «ввинчиваться» в небо, сначала вертикально, затем отклоняясь на север. Секунд через 10 от места старта до нас донесся раскатистый грохот. Он постепенно затихал по мере удаления ракеты вверх и в северную часть неба. Достигнув своей высшей точки на видимой части небесной сферы, ракета стала уходить к горизонту в северном направлении.
В ночном небе мы ясно видели отделение отработавшей первой ступени ракеты-носителя в виде светящейся черточки. Она ярко вспыхнула и горящим лепестком падала вниз. Вторая ступень в виде звездочки с конусом света продолжала движение по небу к горизонту в северном направлении.
Приехав на автобусе на стартовый комплекс, на площадке перед КПП я насчитал до 30 черных «Волг». На запуск этого новейшего российского спутника съехались многие деятели Роскосмоса, Минобороны, ведущих космических фирм России. На стартовом комплексе царило радостное оживление. Все поздравляли друг друга с успешным пуском. Коньяк лился рекой. К этому времени уже было известно, что «Рокот» отработал штатно. Оставалось ждать до ноля часов шести минут, когда должно было произойти отделение спутника от разгонного блока, последней космической ступени ракеты. Информация об этом и первая телеметрия с борта космического аппарата в течение ночи должны были поступить в виде донесений в Центр управления связью в Мирном.
К половине первого ночи мы приехали в Центр управления связью. Там узнали, что отделение прошло нормально, а вот телеметрия с борта спутника, свидетельствующая о состоянии космического аппарата, вроде бы поступает, но то ли с искажениями, то ли не поддающаяся расшифровке из-за проблем с радиолинией связи наземной станции с космическим аппаратом.
Вся ночь прошла в тревожном ожидании. Но даже утром после нескольких сеансов связи со спутником информации не прибавилось. По словам Макарова М.И., заместителя директора НИИКС – предприятия, ответственного за наземный комплекс управления космического аппарата «Монитор-Э», не удавалось наладить устойчивую радиосвязь со спутником со всех наземных приемо-передающих пунктов на территории РФ, возможно, из-за слишком малой продолжительности сеанса связи, в течение которого операторы не успевали подстроить приемо-передающую аппаратуру.
В таком неведении в утром 27 августа мы улетели в Москву спецрейсом ЯК-42 с аэродрома Плесецк. Этим самолетом улетали с космодрома Госкомиссия и большинство сотрудников КБ «Салют», участвовавших в запуске космического аппарата «Монитор-Э». По прилете в Москву нас ждало, наконец-то, радостное известие, что связь с космическим аппаратом «Монитор-Э» из Центра управления полётом удалось наладить. С борта космического аппарата была принята телеметрия, свидетельствующая о нормальном функционировании систем спутника.
О космосе
Почти три месяца продолжался ввод в эксплуатацию этого спутника. Сначала налаживалась устойчивая радиосвязь с ним, расписание сеансов связи, ввод полетных заданий, затем начались испытания систем в условиях полета на функционирование во всех режимах, настройка оптико-электронной аппаратуры на оптимальные условия съемки по освещенности Солнцем. 28 ноября с борта космического аппарата был получен первый снимок Земли хорошего качества. С декабря начались регулярные съемки участков Земли в запланированное время по условиям облачности.
Управление полетом спутника вела группа управления КБ «Салют» из специально оборудованного центра управления полётов на территории Центра Хруничева. Руководителем группы управления был назначен начальник отдела КБ «Салют» Колчин Юрий Павлович, заместителем Азимов И.М.. Для координации работ на космическом аппарате, планирования съемок, распространения и использования видеоснимков в Центре Хруничева был образован Департамент под руководством Юрченко Б.А. с группами планирования и обработки видеоматериалов, начальниками групп были назначены Баранов С.В., Михайлов Е.В., Жмурский В.Н.
Наш отдел Главного конструктора по этому аппарату перешел на второй план, мы осуществляли только конструкторскую поддержку в виде составления и ведения графиков работ с космическим аппаратом, координации действий специалистов-разработчиков систем спутника при возникновении нештатных ситуаций. А нештатные ситуации возникали то и дело. Большинство из них было просто сбоями в работе программируемых устройств, которые управленцы научились быстро устранять так называемым «перевключением», последовательно подавая команды на отключение и включение устройства.
Советские СМИ приучили обывателей, что космическая техника работает «как часы», точно и надежно. На самом деле это не так, просто про отказы и «плохую работу» техники умалчивалось. Американцы не скрывали ничего, и складывалось впечатление, что советская космическая техника лучше и надежнее. В действительности отказы и нештатные ситуации в космосе происходили ранее и встречаются сейчас и у нас, и у иностранных коллег в одинаковой мере. Над преодолением их трудятся целые коллективы наземных служб обеспечения полетов космических аппаратов, особенно пилотируемых.
Особенностью автоматических космических аппаратов является невозможность ремонта или замены отказавшего устройства и можно только принимать меры, заранее запланированные конструкторами в расчете на этот отказ. В основном это дублирование приборов, блоков, каналов связи или управления, перепрограммирование алгоритма работы, если это связано с неправильной работой прибора.
В первый год полета космического аппарата «Монитор-Э» на борту произошли и настоящие отказы, заставившие немало поволноваться Главного конструктора и наш отдел, устранение последствий которых занимало недели и месяцы. Слабым звеном, в частности, оказалась аппаратура системы управления спутника, с которой и при наземных электроиспытаниях дольше всего пришлось возиться. Сбои по мультиплексному каналу обмена цифровой информацией между блоками системы управления и другими бортовыми системами происходили чуть ли не при каждой динамической операции.
Отказал термодинамический блок ориентации аппарата на Землю, отказал один из трех гироскопических каналов ориентации спутника. Отказал один из четырех блоков, мы их называли грани, бортовой вычислительной машины. Но все эти отказы предусматривались и парировались включением резервных каналов и блоков. Отказы в системе управления нехороши еще тем, что аппарат при этом «сваливается» в неориентированное состояние и начинает непредсказуемо вращаться, а это чревато неприятными последствиями для других систем, в первую очередь системы электроснабжения и системы обеспечения теплового режима. Это значит, что нарушается электроснабжение бортовых систем из-за неоптимального и меняющегося направления ориентации солнечных батарей на Солнце, и может произойти перегрев или переохлаждение элементов спутника, приборов, а их восстановление может занимать долгое время или даже закончиться потерей аппарата.
Космос, это настолько специфическая среда, что разработка устройств, работающих в ней, не находит никаких земных аналогов. Поэтому спроектированные и изготовленные устройства, системы спутников, проходят обязательные испытания факторами воздействия космического пространства, а принципы функционирования проходят апробацию, т.е. проверку на возможность работы в реальных условиях космоса. В первые годы космических полетов такие испытания практически не проводились и в силу незнания многих факторов, и в силу отсутствия вакуумных камер большого размера, оснащенных средствами имитации Солнца, различных полей, и в силу космической гонки. В реальных запусках и полетах это приводило к потерям дорогостоящей техники, а иногда и космонавтов. Но накапливалась статистика, знания о космосе. Сейчас понятно, что запуски ракет и космических аппаратов в космос без наземных испытаний, хотя бы частично имитирующих или воспроизводящих условия полета, обходятся себе дороже.
Три основных фактора влияют на функционирование ракет и спутников в космическом пространстве, это вакуум, радиация, теплообмен. В вакууме не могут функционировать многие устройства, например, подшипники скольжения, неметаллические материалы «газят» или изменяют свойства в деградирующем направлении. Различные виды излучений - рентгеновское, гамма-излучение, потоки тяжелых заряженных частиц и электронов буквально пронизывают и насыщают космос. В околоземном пространстве из-за магнитного поля Земли они крайне неравномерно распределены по высоте, интенсивности и спектру, а также могут значительно изменяться во времени.
Уровень мощности дозы от них в радиационных поясах вокруг Земли может достигать тысяч рад в час при солнечных вспышках, а для человека доза облучения в 500 рад уже смертельно опасна, и требуется защита электронных и биологических объектов космического аппарата или, по крайней мере, расчет времени пребывания под облучением. Космические излучения, как следствие, порождают электростатические и электромагнитные поля возле космического аппарата, влияющие на работу радиоэлектронных устройств и приборов. Необходимы специальные испытания по проверке воздействия этих полей на аппаратуру или экипаж и защита от них, либо разработка электрорадиоизделий, стойких к этому воздействию. Кроме того, телекомандная система любого спутника или ракеты, её антенны связи с Землей, сами являются источником электромагнитных полей, которые могут влиять на функционирование аппаратуры других систем спутника. На Земле все бортовые системы аппарата проходят испытания на электромагнитную совместимость с телекомандной системой этого изделия.
В тепловом отношении рабочие и прочностные свойства и характеристики материалов и элементов космического аппарата, особенно электроники, зависят от температуры, а она в условиях космоса определяется балансом тепла. Нагрев обеспечивается Солнцем и внутренним тепловыделением, например, от протекания электрического тока в проводниках, охлаждение обеспечивается только излучением в пространство. Конвекции, играющей подавляющую роль терморегуляции в земных условиях, здесь, в условиях невесомости и вакуума, нет. Поэтому на солнечной стороне аппарата наблюдается перегрев, на теневой, наоборот переохлаждение. На нагрев до нужной температуры приходится тратить дефицитную на борту электрическую энергию, на охлаждение же устанавливать высвечиваюшие тепло панели или отводящие тепло тепловые трубы, увеличивающие габариты и массу аппарата. В некоторых случаях, когда неважна ориентация аппарата в пространстве, прибегают к закрутке аппарата для равномерного освещения его Солнцем со всех сторон и выравнивания температуры.
В полете под воздействием электромагнитных полей и радиации космический аппарат электризуется, т.е. накапливает на поверхности электростатический заряд. Пробои между отдельными элементами конструкции с разным потенциалом порождают электрические наводки в бортовой кабельной сети, которые могут привести к сбоям в работе электронных устройств или даже пробою в микросхемах и транзисторах. Приборы и кабельная сеть спутника в обязательном порядке экранируются, а при наземных электроиспытаниях аппарат в собранном виде на фоне рабочего режима проходит проверку на помехоустойчивость к электростатическим разрядам.
Большое значение имеет соблюдение чистоты в технологии сборки космического аппарата. Пыль, мелкие частицы оседают на оптике астродатчиков, видеокамер, являются накопителем электростатических зарядов внутри приборов. Поэтому заводские сборочные операции ведутся в чистовых камерах с контролем чистоты, влажности. После сборки аппарат проходит дегазацию в вакуумной камере с нагревом для удаления пылевых частиц и растворенных в неметаллических деталях газов. Кроме того, дегазация проводится в целях снижения давления собственной внешней атмосферы космического аппарата, образующейся вокруг него на орбите в результате выделения растворенных газов из неметаллических деталей и пылевых частиц. Собственная внешняя атмосфера сильно влияет на работу плазменных двигателей, которыми оснащаются современные спутники дистанционного зондирования земли и связи. Ну и, конечно, для уменьшения собственной внешней атмосферы в конструкции космического аппарата применяются малогазящие и неразлагающиеся материалы, покрытия, краски.
О Москве
По прошествии нескольких лет работы и проживания в столице, когда прошла эйфория провинциала, я начал приглядываться к Москве, смотреть на нее глазами москвичей. Москва 2000-х годов так же сильно отличалась от Москвы 90-х, как Москва 90-х от самой себя десятилетием раньше. Динамика была налицо. Перевалив через «лихое десятилетие» жизнь и быт москвичей несомненно улучшились. Исчезли «блошиные рынки», их место заняли цивилизованные гипермаркеты. О дефиците еды, одежды и прочего только вспоминали. Появился реальный доступ ко всему заграничному, в том числе поездкам за рубеж практически без ограничений. В моем отделе, например, только я один к середине 2000-х годов не бывал за пределами границ Советского Союза, большинство моих коллег хотя бы раз ездили туда в командировки или на отдых.
Произошло практически всеобщее оснащение жителей Москвы мобильными телефонами, автомобили переполнили улицы, запрудив их невиданными ранее пробками. В редкой семье москвичей не было компьютера с выходом в систему всемирной информационной сети «Интернет». Город еще больше, по сравнению с советскими временами, упрочил свою финансово-деловую, торговую, культурную значимость центра страны. За счет этого москвичи имели возможность зарабатывать больше денег, чем жители регионов, где с 90-х годов существует большая безработица. Многие москвичи делали бизнес на своей недвижимости, продавая и сдавая внаем квартиры, комнаты, гаражи, пользуясь огромным спросом и высокой ценой на жилье и недвижимость в Москве.
Весь город покрылся стройками. На местах сносимых старинных построек возводились новоделы. В обжитых кварталах появлялись точечные постройки небоскребов комфортабельного и элитного жилья. На основных городских магистралях появлялись двухэтажные дорожные развязки. При этом стремительно ломались и жглись старые и советские здания в центре города, несмотря на «вопли» защитников исторического облика Москвы. Строилось много, но социально значимой инфраструктуры, дорог, больниц, детских учреждений, электроподстанций, относительно недорогого и муниципального жилья для москвичей все равно не хватало.
Коммерческое жилье стремительно дорожало, и простым москвичам было недоступно. Весь центр Москвы очень быстро занимали офисы многочисленных фирм и фирмочек, торговые комплексы. От рекламы товаров, потребительского образа жизни, и уличной, и в средствах массовой информации, стало некуда спрятаться. Предприятия производственного профиля, кроме, может быть, хлебозаводов закрывались. Самой востребованной рабочей профессией в Москве 2000-х годов стал работник охраны, из служащих – менеджер, «офисный планктон». Бешеные деньги столичного бюджета бросались на «показное» благоустройство города. Проводилось озеленение и оцветочивание улиц по несколько раз в году, устраивались пышные празднества в дни города и в праздники, возводились сомнительные памятники.
Перекраивание карты Москвы, строительство небоскребов, двух и трехэтажных дорожных развязок, новых линий метро, элитных отелей, дворцов, парковых и ландшафтных комплексов стало доминирующим и главным в деятельности «хозяина Москвы» мэра Лужкова Ю.М., задумавшего соединить в городе византийскую пышность с нью-йоркским сити-прагматизмом. Торговля и индустрия отдыха стали девизом Москвы.
Изменились и нравы, культура, поведение, мотивация действий людей, особенно молодых. Добывание денег любой ценой и удовлетворение физических потребностей, развлечений стало смыслом жизни. За все, что можно, без стеснения везде в Москве стали брать деньги, разве что не за воздух. Платные туалеты, платный вход в вокзалы, плата за вход в парки культуры и отдыха. Практически платным стало лечение и образование. Как грибы множились рестораны, ночные клубы, развлекательные и игровые заведения, где одни зарабатывали «миллионы», другие безумно тратили их.
К концу десятилетия, несмотря на отчаянные усилия градоначальства по строительству дорог и дорожных развязок, возросшее количество автомобилей сделало невыносимой езду по улицам Москвы из-за «пробок». Жить в Москве стало престижно, но неуютно из-за перенаселенности, плохой атмосферы, дороговизны всего и вся, процветания мошенничества, «впаривания» и навязывания повсюду поддельной и некачественной продукции и услуг, нарастания кризиса в медобслуживании населения, дошкольном и школьном содержании детей и образовании. Возрастал «перекос» в спросе и предложении на работу.
Так в 90-х годах самым большим спросом пользовались профессии юристов, экономистов, переводчиков, банковских работников. К 2000-м годам ВУЗы навыпускали их столько, что к концу десятилетия именно эти категории, особенно молодежь, больше всего стали страдать от безработицы, пополняя ряды торговых мошенников и перебивающихся случайными заработками. Впрочем, безработица в Москве, пожалуй, еще самая низкая в России и бывших советских республиках, поэтому столица наводняется легионами жителей российских регионов и гастарбайтеров, приезжающих на заработки. Во много раз по сравнению с советскими временами выросло количество чиновников всевозможных рангов из-за крайне раздутой системы управления городом, страной, экономикой, управляющими структурами, сосредоточенными в Москве.
Коррупция, взятки за разрешения и откупные, стали «притчей во языцех» московской жизни 2000-х годов. Лет за пятнадцать Москва фактически превратилась в гигантский мегаполис, вобрав в себя, с ближним Подмосковьем, почти пятую часть населения России. Расслоение населения по доходам стало в Москве, пожалуй, самым значительным из российских регионов. Ближнее Подмосковье обросло замками миллионеров, главным образом, «понаехавших». В электричках и подземных переходах обосновались нищие, просящие подаяние, настоящие и «жулье», не отличимые друг от друга.
За это же время в лексиконе москвичей появилось и обжилось страшное слово «терроризм», за которым стоят взрывы жилых домов, взрывы в общественных местах и на транспорте, выстрелы на улицах, захваты заложников. Конечно, не каждый день, возможно даже в расчете на тысячу жителей жертв от терактов меньше, чем в других столицах, пусть иногда террористов захватывают или уничтожают, но прежней идиллии от спокойной жизни в Москве не осталось.
Поэтому так любят москвичи свои дачи, на которых стараются проводить все свободное от работы время с мая по октябрь. Если в 90-х годах на дачах выращивались овощи и картошка, то в 2000-х они уступили место цветам. В 2006 году нам с женой посчастливилось тоже завести себе «дачу». В сущности это был огород в три сотки в огородном кооперативе, располагавшемся в получасе ходьбы от дома в лесном массиве на просеке под линией электропередачи. Именно по этой причине земля там не подлежала приватизации и не была распродана, как все Подмосковье, а отдана еще в 1993 году пенсионерам Лесного городка под огороды.
Мы купили у одной пенсионерки в кооперативе пустующий участок, уже полузаросший бурьяном и кустарником. Вспомнив огородные навыки семипалатинского и гагаринского периодов, за два года мы с женой превратили этот клочок земли в дачный участок. Так как капитальные строения на этой территории строить запрещено, электричество подводить также нельзя, я построил из бруса и досок небольшой хозяйственный домик для временного пребывания и хранения инвентаря и прочего. На участке посадили плантацию клубники, малинник, ради них и заводили огород, несколько кустов ягодных культур, пару яблонь, слив, есть небольшие грядки под огородную зелень. Возле домика разбили клумбы под цветы. Теперь каждое лето с мая по октябрь мы с женой, как и большинство москвичей, по выходным «горбатимся» и отдыхаем на свежем воздухе с пользой для здоровья и стола, устраиваем пикники с шашлыками для друзей и гостей.
Для нашей семьи, куда мы включаем и дочь, первое десятилетие жизни в Москве складывалось успешно. У меня и у жены была надежная, привычная работа, устраивающая нас по оплате. Привыкнув за предшествующее десятилетие жить более чем скромно, мы и здесь обходились самым необходимым. Отпуска проводили большей частью на огороде. Но приходится ездить и на родину жены на Украину навестить оставшуюся родню, и на мою родину в Ивановскую область, где до 2009 года еще оставалась моя мать.
Жизнь в российской и украинской провинции в постсоветский период, как сельской, так и в городах Днепропетровске и Нижнем Новгороде мы с женой наблюдали непосредственно на протяжении почти двух десятилетий. По сравнению с советским периодом она не стала лучше, хотя и изменилась, стала другой. Города стараются походить на Москву. Это заметно в архитектуре новых застроек, в подражании московскому стилю жизни, по проводимым культурным мероприятиям, по насыщению автомобилями, средствами информатизации, по изменению отношений между людьми. Как не удивительно, но в провинции в городах рабочий народ стал меньше пить, стал держаться за работу. Молодежь стала более легкомысленной по сравнению с нашим поколением, старается жить «не парясь». В быту доминирует квартирный вопрос, так как бесплатного жилья уже никому «не светит».
В селе жизнь кроме как убогой, по-другому не назовешь. Безработица определяет лицо деревни. Много заброшенных домов, догнивают бывшие колхозные постройки, зарастают бурьяном поля. В селах почти не осталось молодежи. Товарная фермерская система хозяйствования приживается очень тяжело и болезненно и не везде. Большинство селян, ещё не старых, живет натуральным хозяйством или отхожим промыслом в ближайшем городе. Старики живут пенсией или на иждивении взрослых городских детей.
О работе
Направление разработки малых автоматических космических аппаратов связи и дистанционного зондирования Земли, где я работаю с 2001 года, было образовано в КБ «Салют» в 1998 году. В 90-х годах в мировой космонавтике произошла буквально революция, связанная с развитием и применением цифровых информационных технологий. Спутники связи и дистанционного зондирования Земли, сделанные на основе этих технологий, стали на порядок легче и дешевле, что позволяет многим, даже небогатым странам, обзаводиться собственной космической отраслью связи и разведки. В мире возрос спрос на такие спутники и относительно дешевые ракеты-носители, как правило, легкого и среднего класса, для их выведения на орбиту. За 90-2000-е годы технологиями производства «цифровых спутников» и легких ракет-носителей обзавелись многие страны мира, такие как Япония, Индия, Китай, Корея, Бразилия, Израиль и некоторые другие, а еще больше стран желают купить такие спутники и услуги по их запуску.
Центр Хруничева только в конце 90-х годов, преодолевая сопротивление собственных ретроградов, включился в гонку мировых производителей «цифровых» спутников. Благодаря настойчивости и менеджерским качествам Генерального директора Центра Киселева А.И., было «пробито» решение о развёртывании в КБ «Салют» проектных работ по малым космическим аппаратам дистанционного зондирования Земли и связи нового поколения. В КБ было образовано новое направление под руководством Заместителя Генерального конструктора Хатулева В.А.. В Центре Хруничева образовали дирекцию под руководством Глазковой И.А., для организации производства и эксплуатации малых космических аппаратов.
Первый такой спутник дистанционного зондирования Земли «Монитор-Э», организацией создания которого занимался наш отдел, был изготовлен и запущен на орбиту в 2005 году, спутник связи «КазСат» по заказу Республики Казахстан, разрабатывавшийся в соседнем отделе, запущен в 2006 году. Оба аппарата были спроектированы на единой платформе, с единым составом служебных систем, и уступали лучшим зарубежным образцам только по одному параметру, по надежности приборного оборудования, по причине того, что оно целиком базировались на отечественной радиоэлементной базе, которая, как известно, уступает по качеству зарубежной.
Тем не менее, «Монитор-Э» в эксплуатации на орбите показал редкостную живучесть, сохраняя способность функционировать и выполнять целевую задачу при многочисленных отказах и сбоях электроники во всех бортовых системах, что говорит о его высоких схемотехнических качествах. «КазСат» успешно проработал в системе связи Казахстана два года при заявленном ресурсе в пять лет. С середины 2000-х годов на базе платформы космического аппарата «КазСат» в КБ «Салют» начали проектироваться малые спутники связи серии «Экспресс-МД» для Минсвязи России.
Между тем, основной тематикой Центра Хруничева и КБ «Салют» все же является разработка и производство космических ракет-носителей и эксплуатация их на космодромах, включая подготовку к пускам и пуски. В настоящее время это тяжелая ракета «Протон» и ракета-носитель легкого класса «Рокот».
Обе эти ракеты, «Протон» и «Рокот», создавались в 60-е годы и сейчас тиражируются на заводе в Филях. Хорошие ракеты, слов нет. К настоящему времени они модернизированы в соответствии с развитием электронных и информационных технологий, и всё-таки имеют один, но существенный недостаток. Двигатели этих ракет работают на экологически вредном топливе гептиле (химическое название несимметричный диметилгидразин) и азотном тетраксиде. В 60-е годы и для военного применения это было допустимо, но в настоящее время и для гражданского применения встречает много проблем. Это протесты мирового и местных экологических движений, загрязнение населенных территорий при аварийных пусках и затраты на проведение дезактивационных работ и компенсации пострадавшему населению. Наконец, эти компоненты очень токсичны и опасны для персонала при проведении заправочных работ на космодроме.
На смену «Протону» и «Рокоту» с 90-х годов в КБ «Салют» разрабатывается универсальная космическая ракета-носитель «Ангара» модульного типа с двигателями на экологически чистом топливе - керосине и жидком кислороде. В линейке ракет «Ангара» будут носители легкого класса с доставкой на орбиту до 2-х тонн полезного груза, состоящие из одного модуля. Они планируются на замену «Рокота». Так-же в линейке присутствуют ракеты среднего класса с доставкой на орбиту до 8 тонн полезного груза, состоящие из трех модулей, и ракеты тяжелого класса с доставкой на орбиту до 25 тонн, состоящие из шести модулей, планируемые на замену «Протона». Ракеты-носители «Ангара» готовятся под запуск со всех российских космодромов, Плесецк, Байконур, Восточный.
После 2005 года, кроме сопровождения полета и эксплуатации космического аппарата «Монитор-Э», отделом Главного конструктора Заворы Ю.И. был инициирован ряд проектных работ в КБ «Салют» по созданию в Центре Хруничева других аппаратов дистанционного зондирования Земли на базе платформы «Монитора-Э», с улучшенными характеристиками и с учетом его «летной истории», то есть с учетом отказов и ресурса. Это были проекты космических аппаратов «Ресурс-ПК», «Природа», «Монитор-2». Но, как правило, дальше Технических предложений, т.е. выпуска одной книги с общим видом спутника, предлагаемыми характеристиками и задачами его использования, оценкой стоимости изготовления аппарата, дело не шло. Потенциальные Заказчики либо отказывались, либо выбирали другие проекты.
Мы понимали, что работать «на корзину», одна из стезей любого конструктора. Во второй половине 2000-х годов спросом стали пользоваться хруничевские малые космические аппараты связи типа «КазСат». Наш отдел переключился разработку аппаратов связи «Экспресс-МД» для Минсвязи РФ, изготовляемых на базе платформы «КазСата», объединившись тематикой с отделом спутников связи. За три года были выпущены проекты 3-х космических аппаратов связи «КазСат-2», «Экспресс-МД1», «Экспресс-МД2» и начато их изготовление на заводе. Инженеры и ведущие конструкторы отдела космических аппаратов связи Гнетов В., Скворцов Ю., Исаев В.В., Лобашев С., Кожевникова Г. по опыту предыдущих работ очень хорошо знали производство завода и обеспечивали быстрое решение конструкторско-производственных нестыковок.
Спутники связи запускаются на особую орбиту, так называемую геостационарную, располагающуюся над экватором Земли на высоте 36 000 километров. Ее особенность в том, что угловая скорость спутника на ней совпадает с угловой скоростью вращения Земли, и спутник как бы все время «висит» над одной точкой земного экватора. Это позволяет приемо-передающему комплексу спутника, его радиоретранслятору, устойчиво обеспечивать телефонной, телевизионной и другой связью обширный район Земли под собой и вправо-влево, почти до северного и южного полярных кругов.
Но запуск на такую орбиту спутника весом несколько тонн (столько примерно весят современные спутники связи) требует больших энергетических возможностей ракеты-носителя даже при пуске с приэкваториальных космодромов. Поэтому спутники связи запускаются тяжелыми ракетами-носителями, такими как «Протон», «Ариан», «Дельта», с «южных» космодромов.
Спутники дистанционного зондирования Земли и наблюдения запускаются тоже на особую орбиту, так называемую солнечно-синхронную. Ее высота 500-600 километров, располагается она вдоль меридианов, проходя через полюса Земли. Космический аппарат на такой орбите совершает оборот, виток, вокруг земного шара примерно за полтора часа. С такой орбиты аппарат обозревает, благодаря своему движению и поперечному вращению Земли, за определенное число витков всю поверхность земного шара. При этом освещение Солнцем на «дневном» полувитке позволяет вести съемку полосы поверхности земного шара под спутником, на следующем «дневном» полувитке следующую полосу Земли, соседнюю с предыдущей на запад, и так далее.
Использование аппаратуры локации поверхности Земли во всем диапазоне электромагнитных волн, а не только в спектре видимого света, в частности в радиоволновом, инфракрасном, ультрафиолетовом, позволяет таким спутникам вести разведку недр Земли, наблюдать за посевами и посадками, искать рыбные косяки и многое другое, причем независимо от облачности. Вес современных спутников дистанционного зондирования Земли, с использованием достижений миниатюризации электроники, составляет не более тонны, что позволяет запускать их на такие орбиты легкими ракетами-носителями.
В космонавтике не бывает двух одинаковых аппаратов. Каждый космический аппарат, хоть и серийный, является индивидуальным и в зготовлении и в эксплуатации. В каждом последующем изделии учитываются технологические достижения в отрасли, на предприятии или даже в мире к моменту изготовления, а также «летная история» предыдущих образцов, наработанные ими отказы, которых можно избежать в дальнейшем. Кроме того, отдельные технологии устаревают морально или теряют своих носителей, заводы комплектующих, материалов, инструментов и прочее, по различным причинам, даже иногда социальным или политическим. Приходится разрабатывать новые технологии, применять другие материалы или искать другого производителя комплектующих.
Так происходило и с нашими «близнецами», «КазСатами» и «Экспрессами-МД». Проектирование, изготовление и наземная отработка каждого носили индивидуальный характер, несмотря на одинаковый внешний вид и размеры спутников. Конечно, такой порядок увеличивает стоимость аппарата, сроки изготовления, но достигаемое при этом повышение безопасности, надежности, ресурса, эффективности применения окупается при эксплуатации. Запущенный на орбиту в 2006 году, проработавший там 2 года «КазСат», и введенный в эксплуатацию на орбите в 2009 году «Экспресс-МД1» дали большой объем информации по условиям работы, отказам приборов.
Эта информация учитывалась в проектах или технологии производства последующих спутников связи «КазСат-2», «Экспресс-МД2», спутника дистанционного зондирования Земли «Обзор-О». В «КазСате-2», например, были применены более надежные командные приборы системы управления французской фирмы «ASTRIUM», в «Экспрессе-МД2» введена диагностическая аппаратура контроля электростатических разрядов, кабельная сеть усиленно экранирована от разрядов и космической радиации. В освоении импортной аппаратуры для систем управления хруничевских космических аппаратов связи и дистанционного зондирования Земли большую организационную роль в части взаимодействия с французскими партнерами сыграл сотрудник нашего отдела Барсов А.П., очень грамотный инженер, с огромным опытом работы в ракетно-космической отрасли.
С 2004 года я работал уже ведущим конструктором, сначала по космическому аппарату «Монитор-Э», затем по спутникам связи. Должность ведущего в нашем КБ предполагает разнообразную работу, в первую очередь организационную. В период становления темы опытно-конструкторских работ ведущий конструктор под руководством Главного конструктора разрабатывает исходные документы для организации работ по теме в КБ. Готовится состав кооперации смежных предприятий, если это необходимо, документы для обеспечения финансирования работ, планы и графики. В дальнейшем ведущий конструктор составляет и согласовывает с исполнителями сквозные графики работ по теме и отслеживает их выполнение.
По этим детальным графикам назначаются отделы, ответственные за исполнение работы, сроки ее выполнения, необходимая трудоемкость. Проектные, конструкторские отделы в КБ специализированы по системам ракет или космических аппаратов, например отдел двигателей, отдел систем управления и другие, либо по расчетам условий функционирования изделий - отдел баллистики, отдел динамики и другие. Испытательные отделы специализируются по видам испытаний, например на механическую прочность, тепловакуумные испытания и так далее.
По крупным проектам чаще всего КБ «Салют» является головным предприятием, то есть выпускает эскизный проект изделия, ракеты-носителя, разгонного блока или космического аппарата, защищает его перед Заказчиком, получает «добро» на изготовление, открывается финансирование. Далее Главный конструктор набирает состав кооперации, то есть предприятий изготовителей специальных систем, которые не могут быть разработаны в КБ «Салют» и изготовлены на заводе им. Хруничева.
По установившейся практике в КБ «Салют» самостоятельно проектируются компоновка и конструкция изделия, механизмы, ряд узлов и агрегатов, некоторые системы, например, система обеспечения тепловых режимов. Основные системы ракеты или космического аппарата, такие как двигатели, система управления, источники электроснабжения, фотоэлектрические и аккумуляторные батареи, телекомандная система проектируются и изготавливаются на специализированных предприятиях и поставляются на завод Центра Хруничева на окончательную сборку и комплексные испытания.
В КБ «Салют» специализированные конструкторские отделы по системам курируют разработку систем на предприятиях-смежниках, разрабатывают документацию для наземных и летных испытаний систем в составе всего изделия, а также участвуют в отработке систем на стендах. Отделы проектно-расчетного направления проводят «увязку» всего проекта в целом и условия его применения. Сюда относится расчет балансов массы, тепла, энергии на борту, расчеты динамики, баллистики, выбора орбиты, прочности конструкции, тепловых нагрузок, допустимых условий функционирования и пр. По характеру деятельности ведущего мне приходится общаться почти со всеми отделами и службами КБ и завода, согласовывая конструкторскую документацию или организовывая взаимодействие исполнителей отдельных работ. Моим основным рабочим документом является сквозной график работ по теме.
В нашем отделе, или службе Главного конструктора, работают ведущие конструкторы по темам. Большинство работает в отделе более десяти лет. Отдел небольшой и служит как бы штабом, своеобразной командой при Главном конструкторе. Начальника отдела до 2007 года Михеева Олега Всеволодовича, бывшего полковника из НИИ космических войск, кандидата технических наук, отличала великолепная инженерная эрудиция, глубокие знания в области проектирования и эксплуатации космической техники. В период кризиса с космическим аппаратом «Монитор-Э» в августе-октябре 2006 года, а тогда случился отказ двух каналов гироскопической системы ориентации, что с 90% вероятностью обрекало космический аппарат на потерю, только его грамотные инженерные предложения по спасению спутника, анализ ситуации и энтузиазм в воплощении мероприятий по выводу из аварийной ситуации, помогли сохранить «Монитор-Э». По его предложению путем подачи команд с Земли была перепрограммирована работа астродатчиков системы управления, которые заменили в системе ориентации космического аппарата вышедшие из строя каналы гироскопа.
Наш Главный конструктор, Завора Юрий Иванович, человек колоссальной работоспособности. Он прошел все ступени инженерного роста в КБ «Салют», став Главным конструктором еще до сорока лет. Может выполнять любую работу, от простой конструкторской до принятия решений и составления документов на уровне Генерального конструктора. В силу своего доброжелательного мягкого характера и глубокого знания дел по хруничевской космической тематике он прекрасно ладит со всеми начальниками и подчиненными в КБ и на заводе, очень уважаем смежниками, что немаловажно в нашей работе.
Руководитель нашего направления в КБ «Салют» Заместитель Генерального конструктора Хатулёв Валерий Александрович работает в КБ «Салют» с 70-х годов. В молодые годы он даже прошел подготовку в отряде космонавтов челомеевского набора для работы на военных орбитальных станциях «Алмаз» в 70-х годах. Он обладает очень твердым характером, боец по натуре. По его инициативе и была пробита в 90-х годах перспективная тематика создания в Центре Хруничева малых автоматических космических аппаратов на базе цифровых технологий.
За годы работы все сотрудники отдела хорошо освоили обязанности ведущего и могут взаимозаменять друг друга, хотя и специализируются по своим темам. В работе мы, ведущие конструкторы, кроме тематических отделов КБ «Салют», цехов завода много взаимодействуем с контрольными, плановыми, экономическими и другими подразделениями предприятия, регулируя и обеспечивая весь фронт изготовления изделия, включая изготовление комплектующих систем на смежных предприятиях.
Кроме создания собственно космического аппарата, которое включает проектирование в КБ, изготовление на ракетно-космическом заводе, испытания наземные и летные, передача в эксплуатацию или эксплуатация и управление полетом космического аппарата, Центр Хруничева организовывает, обеспечивает, как головное предприятие, или выполняет ещё множество работ, без которых невозможен запуск на орбиту, управление полетом и использование космического аппарата в интересах народного хозяйства или обороны. К таким работам относятся создание и эксплуатация наземного комплекса управления, включающего станции приема и передачи командно-программной и телеметрической информации, обеспечение работы Центра управления полетами космических аппаратов, обработка получаемой целевой информации с борта космического аппарата, подготовка к запуску космического аппарата и ракеты-носителя на технических и стартовых комплексах космодромов, обеспечение страхования пусков ракет-носителей и эксплуатации космических аппаратов, согласование радиочастотного спектра, орбитальных позиций, окон запусков с другими космическими державами, экологическая уборка по трассам пусков и многое другое. Эти работы выполняются или организовываются специальными подразделениями Центра Хруничева.
Благодаря разностороннему характеру работы я в первые же годы пребывания в Центре Хруничева, познакомился со многими ведущими специалистами и работниками среднего звена КБ «Салют», департаментов Центра, завода. Основную организационную, да и исполнительскую часть работы на нашем предприятии, на мой взгляд, выполняют начальники отделов. В постсоветские годы большинство отделов, особенно в КБ «Салют», поредело и постарело, так что многие начальники отделов больше сами пишут и чертят, чем руководят немногочисленными сотрудниками.
В нашем направлении самым работающим и творческим отделом является проектный отдел. С него начинается любая новая работа, или тема как мы говорим. В проектном отделе рождаются технические предложения на разработку космического аппарата, оценивается принципиальная возможность создания такого аппарата, формируется техническое задание на его разработку, где излагаются реальные требования к параметрам и конструкции на уровне достижений технического прогресса, ведется эскизное проектирование, где приводится описание систем, подробное насколько можно, конструктивные и схемные решения. Начальник отдела Положенцев А.Е., «любимец Хатулёва», исключительно творческая личность, с широким кругозором, но не «прожектер». Заместители начальника отдела Белик С., Алимова О. знают о космических аппаратах дистанционного зондирования Земли и связи и их системах «практически всё».
Большим и многоплановым подразделением нашего направления является отделение адаптации и испытаний целевой аппаратуры для малых космических аппаратов под руководством Главного конструктора Аристова Л.И., ведущее свою родословную от работ по космическим лазерным системам в 80-х годах. Ведущими специалистами по адаптации, т.е. встраиванию в космический аппарат, целевой аппаратуры, в первую очередь бортовой видеоаппаратуры и систем накопления и сброса информации на Землю, являются начальник отдела Сениковский И.В, начальник отдела Хмельщиков М.В., ведущие инженеры Сенцов Ю.О., Кутыгин Е.Н., начальник отдела Бородин М.С.. После 2000 года, когда выявился фактор электризации космических аппаратов в полете или, вернее стали обращать серьезное внимание на него, в подразделении Аристова образовалась группа испытаний систем космических аппаратов на помехозащищенность от электростатических разрядов в составе начальника сектора Миронова А.П., специалистов Козлова А.Е., Игнатьева Г.В.. В этом же подразделении под руководством доктора технических наук Мишензникова Г.Е. уже давно культивируется НИРовская тематика работ по технологиям плазменного нанесения покрытий на детали конструкции, актуальная для космического машиностроения, в последние годы перерастающая в нанотехнологии.
После запуска космического аппарата «Монитор-Э» отдел управления полетами космических аппаратов, существовавший в КБ «Салют» с 60-х годов, получил в свое распоряжение построенный на территории Центра Хруничева ЦУП, расширился штатом и поступил в подчинение Заместителя Генерального конструктора Хатулева В.А.. Там работают «зубры» с опытом управления полетами космических аппаратов с 60-70-х годов еще из ЦУП в Евпатории, такие как Колчин Ю.П., Будник Ю.В., Азимов И.М., Кирюшина Р.В., Лехова Э.И.. В 2000-х годах в отделе выросли сильные специалисты по управлению полетом космических аппаратов, сами ставшие начальниками подразделений. Это Бобырев А.А., Коврижкин Д.В., Бастатская О.Д., Вагонов В.В.
Кроме практической работы в космических ЦУПах, таких как ЦУП ЦНИИМаш для пилотируемых космических аппаратов, ЦУП «Сколково» предприятия «Космическая связь» для космических аппаратов связи, ЦУП Центра Хруничева для аппаратов дистанционного зондирования Земли, или в качестве дублеров управления полетом хруничевских космических аппаратов на орбите, взятых на эксплуатацию их Заказчиками, инженеры наших отделов управления полетами разрабатывают эксплуатационную документацию, а именно инструкции, программы полета, полетные задания.
О текущем
Новое десятилетие и его первый 2011 год начались для нашего отдела «прощанием» с космическим аппаратом «Монитор-Э». Последние три года из пяти, отведенных на срок его использования, он был снят с эксплуатации Роскосмосом и летал в качестве экспериментального, после частичного отказа гироскопического прибора ориентации спутника на орбите. На нем почти год после этого формировалась и отрабатывалась система ориентации с помощью бортовых астродатчиков, первоначально для этого не предназначавшихся. Перепрограммированием системы управления, основой которой является бортовая ЦВМ, использованием оставшихся исправных каналов бортового гироскопа и астродатчиков была воссоздана система ориентации спутника. Но она стала сложной в использовании и нестабильной в работе. Аппарат долго и трудоемко вводился в ориентированное состояние и самопроизвольно выходил из него. Съемку участков Земли таким аппаратом практически невозможно было планировать, а только производить в нечастые дни, когда удавалось ввести космический аппарат в ориентируемое положение.
Тем не менее, почти два года космическим аппаратом «Монитор-Э», летавшим в таком «инвалидном» режиме, производилась съемка поверхности Земли, и снимки даже востребовались в интересах МО РФ, Минсельхоза, для картографии. В конце концов, после истечения пятилетнего срока полета и выработки назначенного срока службы, эксплуатация космического аппарата «Монитор-Э» была признана убыточной и нецелесообразной. В конце 2010 года он был выключен, управление его полетом прекращено, хотя все бортовые служебные системы функционировали нормально, кроме системы ориентации, функционирующей нестабильно. Жаль было терять еще работающий спутник, хоть к этому времени он действительно стал нерентабельным и использовался больше как летающая лаборатория по ресурсным испытаниям бортовой аппаратуры.
Наш отдел к этому времени уже фактически перешел на организацию работ по разработке новых и эксплуатации в полете действующих «хруничевских» космических аппаратов связи серий «КазСат» и «Экспресс-МД». Выявился основной негативный фактор эксплуатации наших спутников связи - низкая надежность их бортовой аппаратуры. Спутники служили от 2-х до 5-и лет, вместо 10-15, как в мировой практике. Разработчиками отказывавших блоков и приборов были предприятия МОКБ «Марс», РНИИКП, НИИПМ. Они как правило ссылались в своих исследованиях отказов электроники на действие факторов космического пространства, таких как радиация, электризация, перегрев или переохлаждение.
Все возможные принимаемые меры по повышению надежности приборов, а именно увеличение радиационной стойкости, помехоустойчивости к электростатическим разрядам, расширение температурных пределов работы, на последующих аппаратах упирались в качество применяемой отечественной радиоэлементной базы. Закупка сертифицированных иностранных электрорадиоизделий предприятиями-разработчиками приборов для наших спутников не всегда была возможна. Этому препятствовали высокая цена электрорадиоизделий серий «милитари» и «спейс», предназначенных для военного или космического использования и обладающих повышенными надежностными характеристиками, или же запрет их продажи в Россию. Препятствовало также отсутствие сертификации в России, т.е. подтверждения заявленных характеристик путем проведения соответствующих испытаний, несогласованность электрических характеристик или интерфейса при сопряжении с отечественными электрорадиоизделиями.
Применение импортных приборов, специализированных для «космоса», более целесообразно, но сталкивается с теми же проблемами. С высокими ценами или запретом на продажу в Россию, затруднениями при интеграции прибора в составе аппарата или системы из-за «чужого» интерфейса, языковыми барьерами при общении с разработчиками или документацией. Не поощряется применение импортных приборов и Роскосмосом, так как это расценивается им как в какой-то мере подрыв отечественной приборной производственной базы. Тем не менее, опыт применения импортных приборов, в частности гироскопов, солнечных и звездных датчиков французской фирмы ASTRIUM, был освоен в московском опытно-конструкторском бюро «Марс» (наш смежник – разработчик систем управления космических аппаратов) и применён Центром Хруничева для системы управления космического аппарата «КазСат-2», что, по-видимому, оправдало себя. За три года эксплуатации на орбите «КазСат-2» отказов системы управления не было.
Другой проблемой и нашего предприятия, и отрасли в целом являются кадры. Рабочих на наш завод уже набирают со смежных предприятий из других городов, так как москвичи не желают работать токарями, слесарями. Молодые специалисты-инженеры приходят в Центр Хруничева в крайнем случае на 3-4 года, осваивают «в вольном режиме» компьютерную технику и, если не выбиваются в начальники за это время, уходят в коммерческие фирмы на большие зарплаты. Меры материального стимулирования, принимаемые Руководством, как-то именные надбавки, надбавки за «молодого специалиста», временные поощрения за инновации, за изобретательство, за освоение новой техники и прочее не срабатывают, видимо в силу временности действия или малости. Моральные стимулы, как в советские годы, не действуют. Молодые уже восприняли новую идеологию труда в постсоветском времени - обогащаться как можно больше и как можно быстрее. Многие ушедшие, правда, потом жалуются на «потогонную» систему труда и крайне нетворческий характер работы на новом месте.
2011-2012 годы для российской космонавтики, и, в частности для Центра Хруничева, были крайне неудачными. Целая серия неуспешных запусков космических аппаратов, таких как спутники связи Экспресс-АМ4, Экспресс-МД2, научный аппарат «Фобос-Грунт», космический грузовик «Прогресс» для пилотируемой станции МКС, навигационные спутники «Глонасс», военные спутники. совпала с первым годом управления отраслью новым Руководителем Федерального космического агентства Поповкиным В.С. и наверняка повлияла на ход проводимых им реформ, и так неоднозначно воспринимавшихся работниками космических предприятий. Например, акционирование, образование государственных корпораций, холдингов, внедрение рыночных форм хозяйствования в космической отрасли. Может с точки зрения управляемости предприятиями реформы и хороши, но для ведения успешного бизнеса, принесения прибыли, космонавтика слишком затратная и очень рисковая отрасль. Прибыль здесь может быть только косвенной, а отдача не слишком быстрой.
Больше чем в половине неудачных запусков был повинен наш хруничевский носитель «Протон» и его разгонный блок, последняя космическая ступень, «Бриз-М». Аварийные комиссии установили, что в большинстве отказов хруничевских изделий, «Протонов» и «Бризов», повинен человеческий фактор. К отказам привели ошибки и брак при изготовлении и сборке узлов, недогляд заводских контролеров отдела технического контроля, невыявление брака в матчасти и ошибок в документации и программном обеспечении при контрольных испытаниях.
Учет чисто человеческого фактора в отказах, который составляет не менее 30%, просто невозможен, так как некоторые действия работников иногда непредсказуемы. Например, в шумно освещаемой в СМИ аварии ракеты-носителя «Протон» в июле 2013 года, когда ракета со старта пошла кувырком. Какой конструктор мог предположить, что слесарь-сборщик установит датчик угла поворота на ракете вверх ногами ? Ни заводской отдел технического контроля, ни проверка функционирования датчика этого не заметит, видимо из-за цейтнота при подготовке пуска. Все это привело в организационном плане к добровольной отставке Генерального директора Центра Хруничева Нестерова В.Е.. Его сменил директор завода Селиверстов А.И.
Качество изготовления изделий, приборов, да и вообще, качество продукции, матчасти, документации, программного обеспечения, в широком смысле слова, в 2010-е годы в ракетно-космической отрасли стало основным требованием, предъявляемым к работе предприятий, и нашего тоже. Качество – понятие не очень конкретное, многоплановое и ничем не измеряемое. Хотя есть и определение его в госстандарте, как удовлетворение всех требований технического задания на устройство в течение срока его службы. Зависит оно не только от уровня квалификации проектирования и изготовления объекта, но и от уровня знаний об условиях его работы. Поэтому его так трудно и обеспечить.
В наших изделиях качество в конечном итоге выливается в безотказность работы устройств и приборов космического аппарата, то есть в надежность. Надежность уже измеряется, правда, вероятностными критериями. Есть проектная надежность, посчитанная вероятность безотказной работы в течение определенного срока по данным испытаний, и реальная надёжность, определяемая по количеству отказов в эксплуатации, оформляемых как рекламации. По каждой рекламации у нас проводится исследование причин отказа на предприятии-разработчике отказавшего устройства и выдаются рекомендации по дальнейшей эксплуатации. Ведь заменить отказавшее устройство, понятно, на орбите нельзя. Причины выявляются путем анализа поступающей телеметрии до отказа и в момент его наступления и моделирования ситуации на стенде-электроаналоге.
Чаще всего истинную причину установить не удается, поэтому списывается все на действие факторов космического пространства. На радиацию например, на вспышку на Солнце, если она имела место быть, на электризацию и электростатические разряды, на перегрев или переохлаждение при различных динамических операциях с космическим аппаратом. Или же списывается на изменения режимов работы оборудования, различных переключений. Поэтому наши инженеры, участвующие в управлении полетом космических аппаратов, так не любят перекладки, немотивированные переключения систем и приборов на резервные комплекты, так как по их статистике большинство отказов происходит во время переключений и проведения операций с космическим аппаратом.
Более 80% отказов составляют сбои, т.е. «зависания» программного обеспечения приборов, устраняемые путем перевключения, т.е. отключения-включения приборов, или переключения на резерв и обратно. Сбои тем более объясняются воздействием факторов космического пространства, чаще всего тяжелых заряженных частиц на электронные микросхемы приборов. В тех случаях, когда удается достоверно установить причину отказа, делается изменение в конструкторской или эксплуатационной документации устройства на будущее.
Как уже говорилось выше, благодаря глубокому анализу отказов и их последствий на каждом новом космическом аппарате, проводимому на стадии проектирования и наземной отработки, и принимаемых мер по их парированию, большинство отказов не приводит к потере спутника, а всего лишь к снижению возможностей его функционирования, либо уменьшению степени резервирования блоков или элементов. Но есть отказы, которые трудно либо невозможно предусмотреть или предотвратить. К примеру, авария ракеты-носителя на участке выведения, нештатное отделение космического аппарата от ракеты-носителя, нераскрытие на космическом аппарате солнечных батарей, отступление от циклограммы при первом включении системы управления или телекомандной системы после выведения аппарата на орбиту, ничем не дублируемые. Их-то больше всего и боятся, так как это почти всегда потеря космического аппарата и вложенных средств, даже без приобретения опыта эксплуатации аппарата.
В конце 2012 года. на наш отдел свалился крупный госзаказ. Заказ по теме «Обзор-О» на создание в течение 5 лет космической системы из 4-х спутников дистанционного зондирования Земли для решения информационных задач МЧС, Минсельхоза, Управления геодезии и картографии. Для нашего предприятия эта задача не была новой, за плечами был опыт создания и эксплуатации «Монитора-Э», «КазСатов», «Экспрессов-МД». Некоторая трудность состояла в том, что аппараты «Обзор-О» по Тактико-техническому заданию Роскосмоса все были разными и на порядок сложнее «Монитора-Э» по аппаратурному составу, а средств и времени на их разработку, изготовление и запуск отпускалось меньше.
Кроме съемочной аппаратуры в видимой части спектра с разрешением 5-7 метров, спутники «Обзор-О» должны были нести инфракрасный радиометр для фиксации тепловой картины полосы съемки, гиперспектрометр для съемки местности в 70 узких диапазонах спектра, приемопередатчики системы КОСПАС-САРСАТ приема-передачи аварийных сигналов спасения терпящих бедствие на море, ретрансляционную аппаратуру системы «Луч» для передачи на Землю информации через спутники-ретрансляторы из любой точки орбиты, а не только над приемной станцией. Кроме того, космическая платформа, служебные системы спутника, была более усовершенствованной по сравнению с предшественником - космическим аппаратом «Монитор-Э». Увеличивался срок службы до 7 лет, бортовая энергетика до 3,5 киловатт, паспортная надежность задавалась выше как за счет схемотехники, так и использования импортных командных приборов системы управления.
Утрясание сметы затрат, планируемых сроков разработки систем космического аппарата, наземных средств управления, приема и обработки информации со спутников, выбор смежников, распределение средств между ними заняло больше полугода. Параллельно проектным отделом велась разработка эскизного проекта на космическую систему «Обзор-О». Наша служба Главного конструктора Заворы Ю.И. планировала и координировала все эти работы.
После защиты эскизного проекта и отработки замечаний со стороны экспертов Заказчика для нас пойдет проторенный путь выпуска конструкторской документации на космический аппарат, передачи ее в производство, организация работ на предприятиях-смежниках по изготовлению аппаратуры бортовых систем. Затем предстоит сборка изделия на нашем заводе, различные виды испытаний и проверок, отправка готового космического аппарата на космодром. Параллельно изготовлению с интервалом в полгода 4-х космических аппаратов ведется создание наземного комплекса управления космическими аппаратами системы «Обзор-О» на базе головного ЦУП Роскосмоса в подмосковном Королеве, наземного комплекса приема и обработки целевой информации со спутников на базе отраслевого научного центра оперативного мониторинга Земли в Москве (НКПОР). Под созданием этих комплексов подразумевается главным образом создание специального программного обеспечения для решения задач управления космическими аппаратами, радиоприема и обработки цифровых массивов со спутников, планирования сеансов связи и прочее, а также размещение этого программного обеспечения на компьютерах ЦУП и НКПОР, проверки его функционирования. Запуск на орбиту первого космического аппарата системы «Обзор-О» планируется в 2016 году.
С приходом в 2012 году нового Руководителя оборонно-промышленного комплекса страны Рогозина Д.В. реформа ракетно-космической отрасли ускорилась. Большинство предприятий было акционировано в течение года, но быстрых результатов в улучшении работы, повышении производительности труда, качества, сокращения сроков изготовления изделий по госзаказам и снижения их себестоимости, и вообще видимых успехов отрасли не наблюдалось. Ракеты падали, спутники отказывали, заводы производили продукцию в прежнем темпе и с прежним качеством в той же статистической мере, что и до реформы. Дело видимо было в кадрах и финансировании, а они оставались без изменения, по крайней мере, в целом. Ну и два года для перестройки отрасли это слишком малый срок.
Но реформа действительно назрела. Я не берусь судить об организационных ее аспектах, но сегодня Россия в области космонавтики действительно отстает от США, объединенной Европы, Японии, даже Израиля по приборной, частично технологической базе. Наша страна держится в передовых только за счет пилотируемой космонавтики, наработавшей опыт за все предыдущие годы, и «немеренного» госфинансирования. Но ныне мало просто запустить ракету или спутник на орбиту. Требуется полноценная целевая работа космических средств для наземного потребителя, а именно бесперебойная связь и передача информации, востребованная и качественная съемка поверхности Земли для самых разных целей, научная информация, которую невозможно получить на Земле, и которую можно продать.
Наступает время для освоения ближнего космоса в экономических интересах, а не только для обороны и престижа. Поэтому при производстве ракет и спутников на первый план выдвигаются требования к рентабельности, надежности, ресурсу. В США все шире привлекается к космической деятельности частный капитал, как примеры - производство и эксплуатация частной компанией Space-X ракеты-носителя «Фалкон», грузового космического аппарата «Драгон» для доставки грузов на Международную космическую станцию МКС. Или космический туризм на ракетопланере по баллистической траектории с воздушным стартом, предлагаемый частной компанией Virgin Galactic. На этот же путь реформаторы поворачивают и Россию.
Послесловие.
Об инженерной деятельности.
Инженерный труд многогранен. Ранее, до ХХ века, под ним понимали организаторскую и творческую составляющую любых работ в промышленности. В Советском Союзе инженеры должны были осуществлять «бумажную» поддержку производства, не вникая в экономические и социальные аспекты. Уделом инженера было создание чертежей. «Чертеж - язык инженера!» - не уставали нам, студентам первокурсникам МАИ, повторять преподаватели. В любом случае на инженера надо было учиться с подтверждением знаний и навыков государственным дипломом. В современном рыночном хозяйстве инженер все больше превращается в «беловоротничкового» рабочего, играя роль «винтика» в организованном менеджерами процессе создания технических товаров или сооружений.
Оглядываясь на свой опыт «инженерства» могу сказать, что инженеры нужны разные. Поэтому в технических ВУЗах даже одного профиля их готовят к разной работе. В целом инженерную деятельность ориентировочно можно разбить на три разновидности - проектную, конструкторскую и производственно-эксплуатационную. Мне довелось работать в большей части по проектной линии на Семипалатинском полигоне и в КБ «Салют», немного по эксплуатационной в Центре спутниковой связи и по конструкторской на Гагаринском Машзаводе.
Проектанты – «высшая каста», их работа наиболее творческая. Ныне их принято называть дизайнерами. Они, по большей части, сосредотачиваются в НИИ и КБ. Они придумывают и «рисуют» новые образцы технических устройств и обосновывают в схемах и расчетах возможность их создания и функционирования. Как правило, не менее 80% их творчества идет «в корзину», как не прошедшего многочисленных экспертиз и критических замечаний.
Конструктора это «рабочие лошадки». Они работают по техническим заданиям проектантов или менеджеров, с использованием действующих стандартов и нормативных документов, учитывающих порядок и возможности современного производства. На выходе деятельности инженеров-конструкторов разработанная чертежная документация для изготовления технических устройств в заводских условиях. Большую долю в их работе занимает конструкторский надзор при изготовлении разработанных ими изделий, согласование изменений в чертежах с производственниками.
Инженеры производственники и эксплуатационники, самая многочисленная группа. Они разрабатывают документы для организации производства или эксплуатации технических устройств или работают по ним. Часто эксплуатационная деятельность является испытательной, когда вверенная техника, как правило, экспериментальная, проверяется на различные условия ее работы. Для инженеров-эксплуатационников главными критериями в работе являются показатели качества и надежности техники, документально оформляемые в отчетах, рекламациях, заключениях, листах соответствия техническим условиям эксплуатации. Основным содержанием работы инженеров-эксплуатационников является планирование использования технических устройств, организация ремонтных и профилактических работ на них. Из всех специалистов они лучше всего «знают матчасть», особенности и «тонкости» ее работы.
По жизни часто эти три вида инженерной деятельности переплетаются или совмещаются. Конечно, всем молодым инженерам, выпускникам технических ВУЗов, хочется заниматься творческой работой, создавать новые образцы техники, разрабатывать новые интеллектуальные продукты, алгоритмы, программы, делать открытия в научно-технической сфере. Но уже вскоре даже попавшие в самые «научные подразделения» НИИ и КБ молодые специалисты убеждаются, что инженерный труд является рутинным, коллективным творчеством. Крупные задачи разбиваются на мелкие и еще более мелкие, и даже самые мелкие задания, вроде разработки электросхемы или отдельного чертежа, расчета, и выполняют их несколько человек последовательно. Кроме того, уже давно на каждом предприятии заведена специализация инженеров-проектантов и конструкторов. Одни разрабатывают общие схемы, другие - принципиальные схемы, третьи – чертежи общего вида и так далее.
Инженерный труд, даже самый творческий, к настоящему времени сильно формализован. Многочисленными руководящими документами обязательного исполнения, такими как ГОСТы, ОСТы, ведомственные Положения, установлены все этапы создания новых изделий, даже примитивных и сугубо приземленного применения, и оговорены порядок и условия их проектирования, производства, испытаний, эксплуатации. Поэтому инженер не так волен в своей работе дать полет фантазии. Как правило «работники интеллектуального труда» на фирме сильно специализируются на какой-нибудь конкретной работе, изучают и знают ее до тонкостей. Но все-таки мы потому и имеем такое многообразие техники и способов ее производства и эксплуатации, что заставить инженера делать одно и то же, быть «роботом» невозможно. В каждой своей разработке инженер стремится ввести хоть один элемент новизны с целью улучшения характеристик. Или вынужден вводить новшества по необходимости в силу изменения условий производства, вызванных, например отсутствием нужных материалов, приходом новых технологий и прочее. Таким образом обеспечивается непрерывный прогресс в технике.
Революция в информационных и вычислительных технологиях в конце ХХ - начале ХХI века внесла свой вклад в инженерный труд. Я начинал свою деятельность с логарифмической линейки и кульмана, а заканчиваю внедрением в практику сетевого компьютерного дизайна. Ушли в прошлое аналитические методы решения инженерных задач, их сменили численные методы, требовавшие применения калькуляторов и ЭВМ, а сейчас наступает эпоха 3D-моделирования на персональных компьютерах. Это позволило значительно ускорить вычислительные операции при проектных и конструкторских работах, особенно при решении вариативных задач, увеличить в документации представление и наглядность. Компьютеризация инженерного труда заметно способствовала прогрессу в авиации, ракетно-космической, измерительной технике, приборостроении, но здесь влияние на прогресс было обоюдным. Признано, например, что без компьютеров американцы не смогли бы осуществить полеты человека на Луну, но и данному проекту мы в значительной мере обязаны распространением и внедрением компьютерных технологий во все сферы жизни людей.
Оборотной стороной такого «рывка» технологии инженерного труда является сужение специализации инженера, значительное снижение индивидуального вклада в любую разработку, сильная зависимость «дизайнера» от «программиста». Ведь кроме руководящих и нормирующих документов мысль инженера теперь ограничивает «программа» компьютера, хоть и увеличивает производительность его труда.
О мотивации труда инженеров. В старые времена наличие диплома обеспечивало материальное благополучие и уважение в обществе. Инженер больше стремился запечатлеть свое имя в создаваемых образцах техники или сооружений. В Советском Союзе зарплата тоже не была основным стимулом работы инженера, скорее карьера, автоматически увеличивавшая зарплату в разы. Главнее была престижность инженерного труда, высшего образования, подогревавшаяся всей системой государственной пропаганды. Технических специалистов чаще награждали званиями, орденами, показывали их достижения в газетах, кинофильмах, по телевидению.
В современных условиях России главным мотиватором труда стала зарплата, а она у инженеров не так высока и к тому же сильно дифференцирована. Моральных стимулов никаких. Поэтому работа инженера в настоящее время в России поддерживает свой не очень-то высокий рейтинг только за счет того, что человек всегда стремился не заниматься однообразным, монотонным или тяжелым трудом.
Октябрь 2013 г.
Записки советского инженера Продолжение. jpg
© Copyright: Инженер Евгений, 2026
Свидетельство о публикации №226071401251
Свидетельство о публикации №226071401251
Рецензии