Хроники Водолея. Часть 1

Глава 1. Прыжок в углеводородный век
Марево над «Тавридой» дрожало и плавилось, превращая далекие крымские предгорья в зыбкий оливковый кисель. Стоял обычный жаркий день, асфальт источал душный битумный зной, а поток автомобилей монотонно разрезал раскаленный воздух.
Вдруг прямо над обочиной, в метре от земли, пространство неестественно исказилось. Кусок воздуха размером с человеческий рост пошел тяжелыми, маслянистыми складками, словно в стекло плеснули воды. Трава и пыль беззвучно рванулись к этой невидимой воронке.
Через мгновение сухой, глухой хлопок разорвал гул дороги. Из оптической аномалии, потеряв равновесие, кубарем вылетел человек.
Пространство за его спиной мгновенно схлопнулось, вернув пейзажу прежнюю монотонность, а сам пришелец с глухим коротким кряком тупо приземлился на пятую точку прямо в сухую придорожную траву. От удара поднялось небольшое облако серой крымской пыли.
Он сидел на жестком склоне, тяжело дыша и ошарашенно оглядываясь по сторонам. Костюм на нем выглядел, мягко говоря, дико для этих мест: сложный полупрофессиональный комбинезон из плотной темно-серой ткани, усеянный крепежами для датчиков и какими-то непонятными технологичными узлами. На рукавах тускло мерцали погасшие экраны, а на руках были надеты массивные 3D-перчатки с тонкими световодными капиллярами на пальцах — инструмент, созданный для тонких манипуляций с невидимыми полями в лаборатории.
В этот момент мимо него со свистом и тяжелым надрывным ревом пронеслась огромная фура. Поток грязного, горячего воздуха с сильным запахом несгоревшей солярки ударил инженеру в лицо, заставив его закашляться и зажмуриться.
Он проводил махину диким взглядом, медленно поднял руку в перчатке, растопырил пальцы и посмотрел на погасшие индикаторы на запястье. Вокруг него не было ни домашней сети, ни привычных ориентиров. Только бесконечная лента асфальта, уходящая к горизонту, чужое жаркое солнце и оглушительный грохот примитивных бензиновых двигателей.
Он зажмурился, справляясь с приступом кашля. Запах... Горло драл густой, едкий смог. В его родном мире воздух был настолько чистым, что им хотелось дышать бесконечно, а здесь атмосфера напоминала топку промышленного утилизатора.
Человек медленно поднялся на ноги, отряхивая сухие колючки с темно-серой ткани комбинезона. Экраны на рукавах оставались мертвыми. 3D-перчатки, созданные для филигранного управления водяными вихрями и настройки фазовых контуров, сейчас казались просто громоздкими рукавицами. Фиолетовое свечение в капиллярах погасло — встроенные накопители были пусты, приборы даже не могли зацепиться за фоновый резонанс пространства.
— Ладно... — прохрипел он, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. — Спокойно. Ты просто выпал из контура. Смещение по вектору... Но куда?
Он посмотрел на дорожный указатель неподалеку. Синий щит с белыми буквами гласил: ТАВРИДА. СИМФЕРОПОЛЬ 35 км.
Тридцать пять километров. Расстояние преодолевалось за пару минут на легком левитирующем флаере. Здесь же, судя по бесконечному потоку ревущих, смердящих железных коробок на круглых резиновых ходах, ему предстояло вспомнить, что такое пеший марш-бросок.
Поправив крепления для инструментов на поясе, мужик зашагал вдоль обочины. Каждый шаг давался с трудом, дыхание участилось, сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах, а головная боль усиливалась.
Мимо проносились машины, которые он видел только в старых фильмах и исторических хрониках. Легковые, грузовые, старые, новые — все они с диким грохотом сжигали тонны жидкого топлива только ради того, чтобы преодолеть сопротивление воздуха и трение колес об асфальт. Инженер провожал их взглядом, в котором смешивались ужас и профессиональное сострадание. Какой сейчас год?
Пыль летела в лицо, солнце нещадно палило сквозь плотную ткань лабораторного костюма, а на рукавах то и дело вспыхивали системные предупреждения о критическом перегреве процессоров из-за отсутствия внешней индукции.
Эти тридцать километров, как подсказывала память из курса древней истории, — показались ему вечностью. Ноги в ботинках налились свинцом, а губы потрескались от жары.
Наконец, когда солнце начало медленно клониться к горизонту, окрашивая крымские холмы в багровые тона, впереди показались первые постройки. Бетонные заборы, хаотичные строения, рекламные щиты. На самом въезде в город, прямо у дороги, парень заметил покосившийся кирпичный бокс. Над входом висела засиженная мухами, грязная неоновая вывеска, на которой угадывались буквы: «ШИНОМОНТАЖ 24». Около входа, среди баррикад из старых черных покрышек, возился человек.
Попаданец глубоко вздохнул, сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах, и решительно направился к нему. Первое знакомство с прошлым неизбежно приближалось.
— Приветствую, — негромко произнес герой, стараясь говорить максимально спокойно. — Подскажите, какой сейчас год?
Механик замер, медленно разогнулся и оценивающе оглядел посетителя с ног до головы. Вытерев пот со лба грязной рукой, он сплюнул под ноги: — С луны свалился, что ли? Двадцать шестой на дворе.
Услышав цифру «двадцать шестой», парень резко осекся. По спине пробежал ледяной хлад, а сердце на мгновение пропустило удар. Двадцать шестой... Но внутри этой цифры крылась пугающая бездна.
— Точнее дату назови, — с нажимом, почти приказным тоном переспросил герой, сделав шаг вперед. Его взгляд стал неестественно жестким и сфокусированным.
Тут уже передернуло самого механика. От этого странного типа в футуристическом шмоте повеяло такой ледяной, пугающей уверенностью, что мужик невольно отступил на полшага назад, покрепче перехватив ржавую железку. Однако, подавив минутное замешательство, он проявил южную вежливость и глуховато ответил: — Две тысячи двадцать шестой. Братуха, ты чего?
Мир вокруг изобретателя на секунду потерял резкость. Ровно триста лет! Триста! Машина времени не просто сработала — она швырнула его на три века назад. Он летел сюда из своего благополучного, чистого, пахнущего озоном 2326 года, где эфиродинамика правила бал, а человечество забыло о радиации, смоге и паспортах. И приземлился в глухое, дремучее углеводородное средневековье, когда люди только-только научились ковырять кремниевые чипы, но продолжают сжигать останки древних организмов ради тепла и движения. Триста лет разницы полностью исключали глупую мысль найти здесь каких-нибудь своих пра-пра-предков. Он здесь один. Абсолютно.
Быстро взяв себя в руки и поняв, что в своем костюме он выглядит как ходячая мишень для местной полиции, изобретатель решил действовать прагматично. Ему нужно было срочно слиться с толпой.
— Избавь меня от лишних вопросов, друг. Скажем так, я попал в жесткую переделку, — герой решительно снял с пояса свой универсальный инженерный ключ.
Инструмент выглядел футуристично: матовый титановый сплав, эргономичная рукоять, а вместо привычных губок — гладкое кольцо из умного композита. Герой подошел к лежащему на полу старому колесному болту и просто прислонил к нему ключ. Внутри инструмента что-то тихо зажужжало, соты матрицы мгновенно перестроились, намертво обжав шестигранник под нужный размер.
Глаза шиномонтажника округлились. Он перевел взгляд с болта на чудо-инструмент. — Мать моя... Это что за нанотехнологии? Погоди, а под двенадцатый гайку подстроится? А под звездочку?
— Под любой тип резьбового и болтового соединения, — спокойно подтвердил герой. — Автоматический подбор формы и шага. Металл вечный, износа нет. Давай меняться. С тебя — чистая гражданская одежда, какая-нибудь куртка, штаны и немного ваших местных денег. Ну и пара ответов.
Механик, смекнув, какое сокровище плывет к нему в руки, метнулся в свою каморку. Через пару минут на свет появились старые, но крепкие синие джинсы, плотная рабочая ветровка и потрепанная кепка. Вдобавок он выудил из заначки пачку хрустящих купюр и заботливо, чисто по-человечески, протянул запотевшую полуторалитровую бутылку прохладной минералки.
Переодевшись прямо в боксе и припрятав свой технологичный костюм в найденный тут же старый рюкзак, изобретатель наконец почувствовал себя в относительной безопасности. Теперь он выглядел как обычный парень с крымской стройки.
— Слушай, шеф, — спросил герой, застегивая ветровку. — Мне нужно где-то переждать первое время. Где у вас тут можно недорого снять жилье, желательно с гаражом или мастерской? И куда в этом городе можно податься инженеру с руками, чтобы платили нормально и лишних документов сразу не трясли?
Автомеханик, бережно протирая ветошью свой новый бесценный ключ, охотно закивал: — Ну, жилье — это тебе надо в частный сектор топать, тут неподалеку, за объездной. Там пол-Симферополя времянки да гаражи с надстройками сдают. За твои деньги снимешь без проблем, хозяевам паспорт часто до лампочки, лишь бы платил вовремя. А насчет работы... Если ты с железом так на «ты» и в чертежах рубишь, топай на наш местный завод — КБ по насосному оборудованию или на производство вентиляционных систем в промзоне. У них там вечный дефицит головастых. Главное — покажи главному инженеру, что умеешь, они за кадры держатся, могут сначала и по договору взять, пока документы восстанавливаешь.
Робинзон из будущего кивнул, поправил козырек кепки и, поблагодарив механика, вышел на улицу.
Глава 2. Душевные варвары и симферопольский тупик
Рынок встретил инженера из будущего оглушительным многоголосием, запахом спелых крымских томатов, жареных чебуреков и легким флером чьих-то не очень свежих носков. Пока он шагал эти несчастные полтора километра по наводке механика, сам не заметил, как, на одном дыхании всосал те самые полтора литра минералки.
Выбросив пустой пластик в урну, герой утер рот рукавом чужой ветровки и задумался. А ведь в этом примитивном веке был свой огромный, жирный плюс. Люди.
В его родном 2326 году общество давно превратилось в парад вежливой паранойи. Попробуй там заговори на улице с незнакомцем — половина прохожих окажутся андроидами третьей серии, которые в ответ на простой вопрос «как дела?» выдадут тебе заученную улыбку и трехминутную лекцию о правилах приватности. А настоящие люди брезгливо скорчат мину и углубятся в свои нейросети. Общение в будущем стало настолько стерильным и формальным, что живой разговор ценился на вес золота. А здесь? Простой мужик, зарабатывающий на жизнь ручным кручением гаек, мало того что не сдал его психиатрам за расспросы про год, так еще и подарил отличную одежду, кучу денег и напоил водой. Бесплатно. Просто потому, что парню показалось, будто у пришельца «тяжелый день».
«Варвары, конечно, — с теплотой подумал инженер, — но до чего же душевные».
Рыночек бурлил. Герой решительно подошел к первому попавшемуся прилавку, за которым сидела монументальная женщина в фартуке, торгующая домашним сыром.
— Добрый день, почтенная, — выдал он порцию вежливости из будущего, отчего женщина слегка опешила и перестала обмахивать мух газетой. — Мне подсказали, что у вас тут можно узнать насчет жилья. Мне бы времянку какую или гараж с надстройкой. Главное — чтобы электричество было и хозяева не слишком любопытные.
Торговка окинула его цепким взглядом опытного кадровика, оценила рюкзак, крепкие джинсы и, зычно крикнула через весь ряд: — Степановна! Слышь, Степановна! Тут парню флигель твой нужен, который над гаражом! Заходи, не стесняйся, он вроде не пьющий!
Из-за горы кабачков на соседнем ряду тут же материализовалась шустрая старушка в цветастом платке и с ходу пошла в атаку: — Местный? Не местный? Надолго? Жилье хорошее, газ-свет по счетчику, в гараже яма есть, если машину чинить. Шесть тысяч в месяц и залог за полмесяца вперед! Паспорт-то есть?
Герой сиротливо шмыгнул носом и включил все свое обаяние, на которое только был способен человек, выросший среди роботов: — Паспорта пока нет, почтенная Степановна. Ограбили меня по дороге на Тавриде, еле ноги унес. Вот, добрый человек куртку дал и деньжат немного. Давайте я вам сразу за пол месяца вперед отдам, а через неделю, как на завод улажусь, и с документами решу, остальные?
Старушка посмотрела на пачку хрустящих купюр, полученных от шиномонтажника, потом на честные, уставшие глаза инженера и махнула рукой: — Ох, бедолага... Ладно, пошли. Хрен с тобой, без паспорта пущу, но чтоб никаких баб и музыку по ночам не крутить!
Через полчаса инженер уже стоял посреди своего нового «космодрома». Это была небольшая комната над кирпичным гаражом. Обстановка — чистый винтаж: кровать с панцирной сеткой, колченогий стол, пара стульев и — о чудо! — старый, пузатый холодильник «Днепр», который содрогался и выл так, словно внутри него пытался завестись неисправный ионный двигатель.
Герой запер дверь, вывалил на стол остатки денег, рюкзак со своим супер-костюмом и сел на стул, который жалобно хрустнул под его весом.
— Итак, — подвел он итог, глядя на розетку в стене. — Шаг первый выполнен. База есть. Завтра идем сдаваться местной промышленности. Надо узнать, умеют ли эти люди делать хотя бы примитивные трансформаторы, или мне придется выковыривать медь из старых телевизоров.
Глава 3. Тоска по технологиям будущего
Перед тем как провалиться в тяжелый, беспокойный сон на скрипучей панцирной кровати, инженер долго лежал, уставившись в темный потолок времянки. В ушах все еще стоял монотонный гул крымской трассы, но мысли упорно уносили его назад, в то невероятное утро, которое теперь казалось сном.
Он отчетливо помнил свои будни в 2326 году. Вчера — всего лишь вчера! — он, как обычно, ходил на объект в центральный городской парк. На нем был тот самый рабочий комбинезон с умными 3D-перчатками. Предстояло сдать заказчику новый каскад парящих фонтанов. Наш герой стоял у края бассейна и филигранно настраивал геометрию невидимых эфирных полей. Струи воды послушно взлетали вверх на несколько метров, но не падали обратно, а закручивались в идеальные водяные торы, формируя в воздухе живые, дышащие скульптуры. Вода левитировала, подчиняясь тончайшим смещениям фаз, распределенным через круглую сотовую матрицу генератора. Все было бесшумно, технологично и невероятно красиво.
Закончив работу, он вернулся в свою мастерскую. Там, втайне от официального научного надзора, он уже полгода возился со своим главным увлечением — экспериментальным хроно-аппаратом. В тот вечер он решил просто проверить плотность поля на холостом ходу, без глубокого смещения. Кто же знал, что его домашняя установка войдет в дикий частотный резонанс с тем самым грандиозным парковым фонтаном через общую эфирную среду?
Когда парень стоял вплотную к активной зоне, пространство вдруг завязалось узлом. Возник колоссальный перепад эфирного давления, сработавший как космический вакуумный насос. Его тупо затянуло в слепой фиолетовый вихрь и вышвырнуло на обочину «Тавриды» в 2026 году. Само устройство, естественно, осталось там, в будущем.
И теперь, лежа в сыроватой комнатушке Симферополя, инженер лихорадочно крутил в голове физические формулы.
«Так, ладно, — размышлял он, ворочаясь с боку на бок под завывание старого холодильника. — Физика везде одинакова, даже в этом углеводородном веке. Пространство не пустое, это упругая среда. Чтобы вернуться, мне нужно воссоздать этот резонанс. Мне нужно построить новую машину времени с нуля».
Задачка выглядела самоубийственно. У него не было привычного оборудования, не было редких сплавов. Но главное — он понял, что понятия не имеет, как именно управлять вектором времени в этой системе. Его забросило сюда чистой случайностью, пальцем в небо. Даже если он соберет аппарат здесь, из местных материалов, как рассчитать точные координаты возврата? Один неверный шаг — и он улетит к динозаврам или в эпоху ледникового периода.
«Мне нужно разобраться в самом принципе, — сверлило в мозгу уставшего изобретателя. — Сначала — создать стабильный локальный вихрь. Понять, как здешнее слабое эфирное давление реагирует на высокочастотные импульсы. Для этого придется эволюционировать назад. Приспособить их примитивную электронику под мои задачи».
План действий в общих чертах созрел:
1. Понять уровень местной промышленности: Устроиться на завод, получить доступ к металлообрабатывающим станкам, приборам и обмоточным цехам.
2. Добыть материалы: Найти качественную медь, сильные постоянные магниты и ферриты для раскачки контура.
3. Создать прототип: На коленке в гараже собрать примитивный суррогат домашнего генератора, чтобы прощупать среду и нащупать точку хронального сдвига.
Утром, проснувшись от утробного воя «Днепра», инженер сел на кровати и тоскливо посмотрел на разложенные трофеи: паяльник от Степановны и моток синей изоленты. Боже, как же ему сейчас не хватало двух главных приборов его домашней лаборатории!
Первым был матричный материализатор. В 2326 году достаточно было загрузить в интерфейс трехмерный эскиз и ввести нужные характеристики: к примеру «внешняя часть — эластичный износостойкий каучук, центральная втулка — ферромагнитная сталь, контактный вкладыш — сверхчистая медь». Секунда жужжания — и синтер материализует готовую педаль, где резина, сталь и медь идеально спаяны на уровне атомных кристаллических решеток. Без швов, без брака.
А вторым прибором, без которого у инженера буквально опускались руки, был карманный чип-конвектор. Девайс размером с портсигар заменял целую кремниевую фабрику. Нужна сложная плата управления? Просто вбиваешь в конвектор ТТХ: входная частота, емкостное сопротивление, алгоритм распределения импульсов, фаз. И прибор прямо на глазах выращивает готовый микрочип с идеальной внутренней архитектурой под конкретную задачу. Никакого текстолита, никаких дорожек, никакой пайки.
Инженер вздохнул, взял со стола старый радиоприемник «Океан», сиротливо стоявший на подоконнике, и сквозь пластиковую решетку посмотрел на гигантскую плату с пузатыми конденсаторами.
— М-да, чип-конвектор, говоришь?.. — пробормотал он, отрывая зубами кусок липкой синей ленты. — Добро пожаловать в век канифоли, паяльной кислоты и кремниевых протезов. Чтобы заставить эти полупроводниковые ископаемые выдавать нужную мне частоту для раскачки эфира, мне придется перебирать их руками. Пальцами! Как в каменном веке...
Пора было идти на разведку.
Глава 4. Жесткий от ворот поворот и вектор на Севастополь
Промзона Симферополя встретила его унылыми серыми заборами и несмолкающим гулом. С трудном отыскав нужное здание, где располагалась крупная ремонтная мастерская, обслуживающая местные жилищно-коммунальные конторы, парень поднялся на второй этаж и постучал в дверь с табличкой «Отдел кадров».
За столом сидела строгая женщина в очках, которая из-за чашки чая окинула его тяжелым, оценивающим взглядом.
— Добрый день, — максимально вежливо начал наш герой. — Я по поводу вакансии инженера-проектировщика. Мне сказали, у вас дефицит кадров.
Женщина отставила чашку и придвинула к себе чистый лист бумаги. — Кадры нужны. Паспорт, трудовую книжку и диплом об образовании на стол, пожалуйста.
Изобретатель мысленно вздохнул и включил заранее заготовленную легенду: — Вы понимаете, тут такое дело... Меня буквально вчера на трассе ограбили. Документы, телефон, сумку — всё вытащили. Вот, добрые люди курткой помогли. Я уже подал заявление, но восстановление займет время, а работать нужно сейчас. Руки у меня золотые, в чертежах и гидравлике разбираюсь идеально.
Кадровичка нахмурилась: — Молодой человек, без паспорта мы вас даже на порог цеха не имеем права пустить. Ну ладно, допустим. А специальность-то у вас какая? На кого учились, раз в чертежах разбираетесь?
Парень на секунду забыл, в каком веке находится, и на автопилоте выдал свою реальную квалификацию: — Высшее академическое. Инженер-разработчик эфиродинамических систем и замкнутых гидро-контуров. Специализировался на...
Он не успел договорить. Женщина в очках медленно опустила ручку, её брови поползли вверх, а взгляд стал таким, словно перед ней стоял беглец из местной психиатрической лечебницы.
— Молодой человек, — ледяным тоном перебила она. — У нас тут ЖКХ. Мы чиним водопроводные трубы, латаем вентиляцию в девятиэтажках и меняем сгоревшие насосы. Какие еще «эфиро-хренальные контуры»? Вы мне тут паранормальные сказки не рассказывайте. Нет диплома государственного образца — до свидания. Не задерживайте очередь.
Парень понял, что вариантов устроиться в подобное место у него нет от слова «совсем». Любая официальная контора в этом веке требовала бумажку с печатиями, которой у него не могло быть физически.
Выйдя на крыльцо мастерской, он полной грудью глотнул придорожной пыли и закашлялся. Симферополь ему категорически не нравился. Город казался слишком шумным, забитым машинами, суетливым и каким-то удушливым. Сухая крымская жара, смешанная с автомобильным выхлопом, давила на виски.
Тут он вспомнил свой родной дом. В 2326 году он жил на побережье, недалеко от моря. Настоящий природный водоем — это ведь не просто красиво. Вода — это лучший естественный источник энергии! Большие массы воды аккумулируют кинетическую энергию планеты, и раскачать там хрональный вихрь на примитивном оборудовании будет в разы легче, чем в засушливом центре полуострова.
«Надо уезжать к морю, — твердо решил инженер. — Механик говорил про Севастополь. Город большой, портовый, морской. Там куча частных мастерских, судоремонтных доков и гаражных кооперативов. В таких местах всегда нужны толковые технари, и смотреть будут на то, как ты держишь паяльник и понимаешь чертежи, а не на гербовые печати в паспорте».
Он вернулся к Степановне, честно извинился, отдал ей небольшую сумму за причиненные неудобства, забрал свой рюкзак с мертвым, но бесценным костюмом будущего и отправился на автовокзал. На этот раз его вектор лежал строго на юго-запад — к морю, свободе и частному сектору Севастополя.
Глава 5. Знакомство на пути к морю
Автобус Симферополь — Севастополь тяжело вздохнул гидравликой и остановился на автовокзале. Наш герой шагнул из душного салона на перрон и замер, зажмурившись от удовольствия.
Севастополь встретил его совершенно иначе. Город дышал восхитительной прохладой, а в лицо ударил густой, невероятно свежий морской воздух. Солнце здесь тоже светило вовсю, но этот зной не был изнуряющим, как в Симферополе — его аккуратно сглаживал мягкий, ласковый бриз, идущий со стороны бухт. Инженер наконец-то вдохнул полной грудью. Здесь жить можно!
Да и сама двухчасовая поездка в автобусе пролетела незаметно благодаря случайному знакомству. На соседнем сиденье оказалась молодая, симпатичная и очень улыбчивая крымчанка по имени Маша. У нее были теплые карие глаза и легкий южный загар. В отличие от стерильных и зажатых женщин из будущего, которые при попытке заговорить в транспорте сразу включают режим «нарушение личных границ», Маша оказалась общительной и живой.
Увидев, как парень завороженно разглядывает проплывающие за окном виноградники и скалы, она первая поинтересовалась: — Вы к нам какими судьбами? Курортник, дикарем отдыхать едете, или по работе? А то вид у вас такой, будто вы Севастополь только на картинках видели.
Петешественнику пришлось на ходу импровизировать, балансируя между правдой и конспирацией: — Можно сказать, по работе. Я инженер. Приехал налегке, хочу найти какую-нибудь частную мастерскую, судоремонтную или инженерную, где ценят прямые руки, а не дипломы. Ну и жилье параллельно ищу, желательно с гаражом, чтобы можно было по вечерам своими проектами заниматься.
Маша весело рассмеялась, поправив выбившуюся прядку волос: — Ой, ну удачи вам! Летом в Севастополе снять жилье, да еще и с гаражом — это тот еще квест, тут каждый сарай туристам за длинные тысячи сдают. Но! Раз уж вы инженер и пафосные отели вам не нужны, послушайте добрый совет. Вам нужно на Северную сторону.
Она начала увлеченно объяснять, активно жестикулируя, а парень слушал ее, затаив дыхание — не столько из-за информации, сколько из-за того, как непринужденно и искренне она общалась.
— Севастополь бухтой разделен, понимаете? — рассказывала Маша. — На Южной стороне — центр, набережная, толпы туристов и цены космос. А на Северной —Радиогорка, Любимовка, Орловка. Там куча частного сектора, есть гаражные кооперативы, и жилье снять намного проще и дешевле. И до пляжей открытого моря ближе! А в центр, если надо, за десять минут на морском катере доплывете. Настоящее морское метро, прикольно же?
— Морское метро? — улыбнулся изобретатель, представив катера.
— Да там на каждом шагу! На Северной куча рукастых мужиков живет. То лодочные моторы чинят, то машины шаманят. Если вы правда в железе понимаете, вас в любой первый кооператив с руками оторвут, там вечно трезвых электриков или толковых механиков не хватает. Кстати, меня Маша зовут.
— Очень приятно, Маша. А я... — парень на секунду запнулся, вспомнив свой рабочий никнейм, — зови меня просто Серж. Друзья так зовут.
Маша задорно сощурилась: — Ну хорошо, Серж. Загадочный вы какой-то. Куртку будто с чужого плеча сняли, документов нет, телефона, смотрю, тоже с собой не носите — редкий вид в наше время! На шпиона не похожи, скорее на сумасшедшего профессора, который сбежал из лаборатории.
Изобретатель тихо хмыкнул про себя: «Если бы ты знала, Машенька, насколько ты близка к истине...»
Они вышли на автовокзале вместе. Маша подробно объяснила ему, как добраться до Графской пристани, чтобы сесть на тот самый катер до Северной стороны. На прощание она достала из сумочки блокнот, быстро черкнула пару строчек, вырвала листок и протянула ему: — Вот. Это телефон моего дяди, дяди Толи. У него свой большой бокс в гаражном кооперативе на Северной, он там катера и скутеры ремонтирует. Позвоните ему от меня — ну, или просто придите, найдите бокс номер 42. Он мужик строгий, но справедливый. Если покажете, что умеете, может и к себе взять, и с жильем у соседей помочь. Удачи тебе, Серж загадка!
Она помахала ему рукой и быстро растаяла в толпе, оставив его посреди площади с бумажкой в руке. Серж посмотрел на ровные цифры номера телефона, потом перевел взгляд на сияющую под солнцем Севастопольскую бухту. На душе впервые за эти два дня стало по-настоящему легко.
Глава 6. Разница эпох и ИНН длиною в три века
Морской катер, мерно урча дизелем, отвалил от Графской пристани и взял курс на Северную сторону. Серж стоял у борта, подставив лицо соленому ветру, и с любопытством разглядывал попутчиков.
Рядом у борта стоял местный севастопольский дедок — с окладистой седой бородой, глубокими морщинами вокруг глаз и весело кряхтящий при каждом маневре катера. Серж поймал себя на мысли, что в его времени он не видел таких стариков уже очень давно.
Самому Сержу дома, в 2326 году, исполнилось 56 лет. Но по меркам XXI века он выглядел от силы на тридцать пять — подтянутый, с идеальной кожей, безупречными зубами и абсолютным отсутствием седины.
В будущем классическая медицина с ее таблетками, уколами и очередями к терапевту вымерла как класс. Её просто не существовало. Зачем лечить, например, изношенный коленный сустав или барахлящую печень? Все шли в ближайший «Синтез-Центр Био-Регенерации» (в обиходе их называли просто Ре-Принтерными). Делов-то на полчаса: заходишь в бокс, твои биологические параметры считывают, молекулярный синтер за пару минут печатает из живого гидрогеля и углеродных матриц новенький, абсолютно здоровый орган, а местный робот-манипулятор заменяет его без единой капли крови. Кости, сосуды, кожа — распечатать и заменить можно было всё что угодно. Люди в 2326 году жили невероятно долго, оставаясь молодыми до самого финала.
«Интересно, сколько этому дедушке лет? — подумал Серж, косясь на соседа. — Наверное, под восемьдесят. Подумать только, живет на одном комплекте органов всю жизнь! Героический народ».
Катер качнуло на волне. Из салона донесся громкий, раздраженный крик какого-то пассажира, которому кто-то наступил на ногу: — Да куда ты прешь, баран?! Глаза разуй!
Серж невольно вздрогнул и испуганно огляделся по сторонам, ожидая, что сейчас откуда-нибудь сверху спикирует полицейский дроне-корректор или раздастся сирена. Но ничего не произошло. Пассажиры лишь вяло повернули головы, а «баран» огрызнулся в ответ.
Наш герой облегченно перевел дух и улыбнулся. Ну да, это же 2026-й. Здесь преступность и бытовое насилие — обычное дело. В его же времени за подобное хамство можно было мгновенно загреметь на Эмоциональную Коррекцию. Преступности в будущем не было вообще: специальные датчики эмоционального и ментального фона, развешанные на каждом углу, улавливали малейший всплеск деструктивных эмоций (злость, ярость, зависть, желание украсть или ударить) еще на стадии зарождения импульса в подкорке мозга. Таких буйных граждан тут же аккуратно упаковывали и доставляли к «корректорам эмоций» (мозгоправам нового поколения). Там им за пару сеансов нейро-магнитной стимуляции возвращали дзен, полностью выжигая агрессию и делая их милыми, законопослушными и немного приторными членами общества.
Да и вообще, понятий «имя» или «фамилия» в будущем не осталось — всё держалось на жестких цифровых идентификаторах. В Единой Информационной Матрице Серж был зарегистрирован под двенадцати значным номером: ID-920401837562. Самое забавное, что начало этой всеобщей нумерации было положено как раз в XXI веке, и называлась эта маркировка древним словом ИНН. Спустя триста лет этот налоговый код дожил до эпохи эфиродинамики, превратившись в пожизненный цифровой паспорт, наглухо привязанный к сетчатке глаза, отпечаткам и форме черепа.
В 2326 году вся информация по каждому человеку и роботу находилась в единой базе, доступ к которой был вшит в нейронку каждого гражданина. Увидев кого-то на улице, ты сразу видел перед глазами его подноготную, ИНН, специализацию и текущие проекты. Это была колоссальная социальная сеть: нашел нужного исследователя, определил, где он в данный момент находится, и вышел с ним на связь прямо по внутреннему уху.
А здесь, в Севастополе, люди были «черными ящиками». Внутренний чип Сержа отчаянно слал запросы в пустоту, но местный эфир молчал. Чтобы узнать человека, с ним нужно было разговаривать.
«С одной стороны, дома безопаснее, — размышлял Серж, пока катер подходил к причалу площади Захарова. — Но с другой… здесь люди хотя бы настоящие. Живые. Есть в этом какая-то первобытная романтика».
Глава 7. Водяной сорванец
Пока Серж шагал по пыльной грунтовке Северной стороны вверх к гаражным массивам, разыскивая бокс дяди Толи, он невольно улыбнулся, вспомнив свое детство. За увлечение гидродинамикой друзья в шутку прозвали его Водолеем или Водяным. Эх, какое же это было время!
Тогда, в начале XXIII века, в моду как раз вошли парящие водно-капельные рекламные вывески. Это были настоящие шедевры инженерной мысли: прямо в воздухе над тротуарами за счет тончайшей фокусировки эфирных полей висели объемные буквы, сформированные из подкрашенной в разные цвета воды. Красная, неоново-зеленая, ультрамариновая жидкость циркулировала в пространстве по замкнутым невидимым контурам, складываясь в слова.
Маленький Серж был тем еще сорванцом. Его любимым развлечением было подкараулить, пока роботы-наблюдатели отвернутся, выбрать какую-нибудь длинную и пафосную трехмерную надпись — например, парящую в воздухе ярко-розовую «ПАРИКМАХЕРСКАЯ» — и на полной скорости влететь в нее с разбега!
Он с диким хохотом врезался в водяные контуры, ловко разбивая руками и головой буквы слова… но не все. Хулиганский расчет был филигранным: Серж разносил в хлам «ПАРИКМА…СКАЯ», но три заветные буквы — «ХЕР» — оставлял неприкосновенно висеть над улицей на радость прохожим.
Разбитая разноцветная вода сочным салютом брызг разлеталась во все стороны, пачкая серый углепластик городских тротуаров. А чтобы умная система не восстановила вывеску за пару секунд, у Сержа был заготовлен проверенный трюк. Он заранее, со знанием дела, забивал пучком сочной газонной травы сопла рекламного водогенератора. Заткнутый прибор начинал жалобно сипеть, эфирная матрица сходила с ума, и восстановить уничтоженные капли не могла. Над улицей оставалось гордо пылать розовым цветом только триумфальное короткое слово. Роботы-дворники уныло гудели, прохожие давились от смеха, а Сержа потом за уши тащили к Эмоциональным Корректорам, чтобы «снизить уровень деструктивного задора».
«Да, — подумал Серж, вытирая пот со лба. — Задор мне тогда так и не вытравили. И слава богу. Зато теперь я знаю о динамике воды вообще всё».
Гаражный кооператив на Северной стороне вырос перед ним внезапно — огромный, многоуровневый лабиринт из ракушечника, серого бетона и ржавых железных ворот. Пахло морем и бензином.
Вот и он. Бокс № 42.
Ворота были распахнуты настежь. Из темноты гаража доносился отборный, сочный, трехэтажный мат, перемежаемый с глухим уханьем запуска ДВС.
Глава 8. Сто двадцать секунд на авторитет
В глубине сорок второго бокса, среди канистр с маслом, разбросанных гаечных ключей и старых гребных винтов, стоял массивный двухтактный лодочный мотор «Ямаха». Дядя Толя — плотный мужик лет шестидесяти с багровым от натуги лицом и взъерошенными седыми волосами — в очередной раз с хрипом дернул за пусковой трос.
Двигатель ответил одним, издевательским чихом и снова затих.
— Да что ж тебе надо, собака?! — взорвался дядя Толя, в сердцах швырнув ключ на пол и резко вытер засаленные ладони о штаны. — Всё же, всё перепроверил! И искру, и карбюратор, и компрессию… Тьфу!
Серж подошел ближе, мягко ступая по цементному полу гаража.
— А тебе чего, парень? — хмуро буркнул мастер, заметив тень в проеме ворот. Он окинул незнакомца подозрительным взглядом, но, увидев в его руке записку от племянницы, немного остыл, хоть и продолжал тяжело дышать от злости на упрямую железку.
— Да я так, мимо проходил. Посмотреть, почему техника бунтует, — спокойно ответил Серж, делая вид, что просто поправляет свой рюкзак.
На самом деле его пальцы внутри рюкзака уже скользнули в одну из 3D-перчаток, намертво прикрепленных к лабораторному комбинезону. Прибор послушно отозвался едва ощутимой вибрацией. Ловким движением Серж вытащил руку — со стороны казалось, что он просто надел странную, плотную инженерную рукавицу из темного композита — и плавно, словно невзначай, провел ею над раскапотированным лодочным мотором.
Встроенный в перчатку 3D-сканер мгновенно пробил ультразвуковым всю конструкцию двигателя.
Для дяди Толи ничего не произошло — парень просто махнул рукой в сторону железяки. Но для самого Сержа мир преобразился. Интегрированный в его зрительный нерв чип мгновенно развернул прямо перед его глазами колоссальный, полупрозрачный трехмерный интерфейс. Виртуальный монитор висел прямо в воздухе, накладываясь на реальный двигатель. Это был чистый визуальный образ, сформированный на уровне зрительных рецепторов.
Серж видел мотор насквозь, во всех деталях: поршни, коленвал, каналы охлаждения, жиклеры. Элементы примитивного механизма XXI века двигались в виртуальной симуляции. И прямо в центре этой рентгеновской картины, у самого основания топливного насоса, настойчиво запульсировала ярко-красная мерцающая стрелка, указывая на проблемную зону.
«Ну конечно, — мысленно хмыкнул Водолей, деактивируя сканер. Монитор перед глазами тут же растаял без следа. — Углеводородная классика».
— У вас там в поплавковой камере карбюратора игла запала, шеф, — непринужденно произнес Серж, снимая перчатку и пряча её обратно в рюкзак. — А еще точнее — микроскопический заусенец на пластиковом поплавке цепляет за стенку корпуса при резком притоке топлива. Трос дергаете, бензин идет, но игла намертво запирает подачу. Вы можете его хоть до заката дергать — цилиндры сухие.
Дядя Толя замер с не моргая разглядывая нахала, затем медленно перевел взгляд с незнакомца на закрытый металлический корпус карбюратора, который он лично перебирал два часа назад.
— Чего?.. — глухо переспросил старый мастер. — Какая игла? Какая стенка? Ты как туда заглянул, экстрасенс хренов, через алюминий, что ли?
Дядя Толя скептически прищурился, засунул руки в карманы засаленных штанов и смерил Сержа взглядом с ног до головы. На его лице явно читалась борьба между желанием послать в зад и глухим отчаянием от того, что проклятая «Ямаха» высосала из него все силы.
— Дайте мне две минуты, и я заведу вашего монстра.
— Две минуты, говоришь? — старый мастер хмыкнул и сплюнул на цементный пол. — Ну давай, дерзай, чумак. Если заведешь — с меня магарыч и детальный разговор. А если нет — пойдешь пешком обратно до причала. Инструмент на верстаке, крути.
Серж уверенно шагнул к мотору. Ему, привыкшему управлять водяными торами в воздухе, эта железка казалась детским конструктором. Никаких нано-ключей и молекулярных синтеров сейчас не требовалось — задача была чисто механической.
Он ловко подхватил с верстака отвертку. Руки помнили физику металлов идеально. Всего за сорок секунд Серж тремя точными движениями скинул крышку поплавковой камеры карбюратора. Дядя Толя даже бровью не успел повести, как игла и латунный поплавок оказались в ладони инженера.
Как и показывал 3D-сканер, на краю штампованной сферы поплавка торчал крошечный, едва заметный глазу заусенец — заводской брак. Именно он намертво клинил иглу в закрытом положении при каждом резком рывке троса.
Серж взял с верстака кусочек мелкой наждачки, пару раз аккуратно шаркнул, убирая дефект, и дунул на деталь, очищая от пыли.
— Смотри сюда, шеф, — Серж показал деталь хмурому мастеру. — Вот эта песчинка металла делала из твоего японского чуда обычную кучу хлама.
Еще тридцать секунд ушло на обратную сборку. Пальцы Сержа работали с хирургической быстротой и изяществом, непривычными для местных автослесарей. Закрутив последний винт, он отошел на шаг и кивнул на пусковой трос: — Прошу. Качайте топливо и дергайте. Теперь пойдет как миленькая.
Дядя Толя недоверчиво хмыкнул, подошел к мотору и с опаской взялся за рукоятку троса. Он набрал в легкие воздуха, словно готовился к очередному раунду тяжелой борьбы, и резко, с плеча, рванул шнур.
Вжих!
Мотор даже не чихнул — он мгновенно отозвался сочным, яростным, ровным двухтактным рыком. Гараж тут же наполнился бодрым сизым дымком и ровным металлическим пением исправного агрегата.
Дядя Толя от неожиданности едва не оступился. Он тупо уставился на винт ревущей «Ямахи», потом перевел ошарашенный взгляд на Сержа, который спокойно вытирал руки ветошью, и, перекрикивая шум двигателя, заорал:
— Да ладно?! Два часа... Два часа я его пинал! Ты как это сделал, парень?! Ты кто вообще такой?!
Серж лишь загадочно улыбнулся под козырьком кепки. Первый авторитет в Севастополе был завоеван ровно за сто двадцать секунд.
Неделя пронеслась для Сержа как в тяжелом, вязком тумане.
Организм человека из 2326 года, выращенный в идеальной, насыщенной отрицательными ионами экосистеме, оказался абсолютно не готов к суровым реалиям севастопольского гаражного кооператива. Местный воздух, густо замешанный на испарениях бензина марки АИ-92, старого дизельного топлива, растворителей и прогорклого трансмиссионного масла, подействовал на него как мощнейший экзотический наркотик. Плотные углеводородные цепочки, проникая через легкие, вызывали у Сержа постоянное, легкое, но непреходящее головокружение. Это было странное, блаженное опьянение: цвета вокруг казались неестественно яркими, звуки — глуховатыми, а время то растягивалось, то сжималось. Сам того не осознавая, Серж стал латентным токсикоманом этого дремучего века. В тумане бензиновых грез его руки работали сами, на чистых рефлексах высококлассного инженера.
За эти семь дней он совершил в кооперативе локальную техническую революцию. Под его пальцами ожили три безнадежные китайские газонокосилки, которые местные умельцы давно списали на металлолом. Он перебрал четыре лодочных мотора, включая капризный «Ветерок» соседа по боксу, и шаманским методом — без единого диагностического сканера — настроил инжектор на старенькой «БМВ», которая после этого поехала так тихо и плавно, словно внутри нее стоял контур магнитной левитации. Апофеозом его бензинового транса стал старый советский генератор: Серж вручную, виток к витку, перемотал статор обычной медной проволокой. Когда генератор завели, он не просто выдал стабильные 220 вольт — он работал настолько бесшумно, что деды из соседних боксов приходили креститься на этот чудо-агрегат.
Каждый вечер в гараж заглядывал дядя Толя. Потоптавшись у порога и глядя на очередное ожившее под руками Сержа железо, он глуховато спрашивал: — Ну как дела, Серж?
Но попаданец, одурманенный парами бензина, лишь махал рукой, едва обращая на хозяина внимание. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стены, а губы беззвучно шептали этапы сборки. Дядя Толя только качал головой и уважительно хлопал спеца по плечу. Вопросов у старого мастера больше не осталось — перед ним был гений, пускай и немного «сдвинутый», как все настоящие ученые.
И вот, спустя неделю, багровый севастопольский закат лениво пополз по цементному полу бокса. Серж сидел на низком табурете, меланхолично протирая ветошью блестящую деталь. Голова приятно кружилась от паров свежей солярки.
В гараже теперь стерильно чисто. Ржавые потеки масла на полу исчезли, разводные ключи и блестящие торцевые головки выстроились на верстаке в безупречный, почти хирургический ряд, а весь хлам, годами копившийся по углам бокса № 42, был отсортирован с точностью, граничащей с безумием.
В проеме ворот показался дядя Толя, а за его спиной маячила колоритная фигура Митрича — соседа по кооперативу, вечно пропадавшего в хитросплетениях проводки старых «Жигулей».
— Пойдём посидим, — мягко, почти с отеческой заботой сказал дядя Толя, шагнув в чистоту бокса. — Ты уже закончил? Хорош железо мучить, все деньги мира не заработаешь.
Серж медленно поднял голову, моргнул, прочищая затуманенный бензиновым кайфом взгляд, и молча кивнул.
Дядя Толя не стал ничего спрашивать, не требовал никаких объяснений и уж тем более не заикался про паспорт. Он просто молча вывалил перед Сержем на верстак толстую тетрадь в клеточку — журнал, куда записывал все заказы на месяц вперед, от ремонта эхолотов до переборки дизелей на яликах. К тетради прилагалась увесистая пачка купюр — честная доля за неделю.
— Короче, Серж, — веско произнес Толя, забирая у него из рук ветошь. — Хватит тебе в пристройке на раскладушке спать. У меня в усадьбе, на Радиогорке, летняя кухня стоит. Одиноко так, в глубине сада, никто тебя там не потревожит. Там и кровать нормальная, и плитка, и холодильник не шумный. Жить будешь там бесплатно. Митрич вот подтвердит — мужик ты надежный, хоть и с приветом.
Митрич понимающе шмыгнул носом и солидно кивнул: — Точно, Толь. Таких рук Крым еще не видел. Пошли, Серёга, там у Толяна в саду чебуреки стынут и домашнее виноградное. Надо обмыть твое новоселье, а то ты бледный какой-то, точно бензина надышался...
Сумерки сгущались над Радиогоркой, окутывая усадьбу дяди Толи густым ароматом цветущей жимости и ночной прохлады. Серж сидел на деревянной террасе летней кухни, бережно держа в ладонях фужер с напитком. После душного, пропитанного углеводородным маревом бокса местное каберне казалось жидким рубиновым солнцем. Плотный, сладкий вкус домашнего вина мягко прокатился по языку, и Серж почувствовал, как многодневный бензиновый туман в голове наконец-то начинает уступать место хрустальной, звенящей ясности. Опьянение от нефтепродуктов отступало, оставляя лишь легкое расслабление.
Митрич к этому моменту уже тихонько посапывал в кресле-качалке у края террасы, сморенный сытным ужином либо тяжелым рабочим днем.
Дядя Толя медленно отставил свой стакан. Он подался вперед, опершись локтями о дубовый стол. Оранжевый свет старой лампы накаливания выхватил его обветренное, изрезанное глубокими морщинами лицо.
Прищурившись и не моргая, глядя прямо в глаза Сержу, он спросил низким, лишенным всякого лукавства голосом: — Давай уже рассказывай всё как есть.
На террасе повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно только, как в саду монотонно трещат цикады да где-то далеко в бухте глухо бубнит сирена уходящего буксира.
Серж замер со стаканом у губ. Взгляд старшего мастера был слишком проницательным. Дядя Толя не был глупцом. За эту неделю он увидел то, что невозможно объяснить «просто хорошим опытом» или «золотыми руками». Человек не находит заусенец внутри закрытого карбюратора за секунду. Человек не перематывает статор генератора вручную с идеальной точностью без единого измерительного прибора. Серж понимал: отпираться и плести банальные байки про амнезию или хакеров больше не получится. Этот суровый севастопольский мужик принял его, дал кров, защитил и доверил свое дело. Он заслужил правду. Пусть даже эта правда звучит как форменное безумие.
Серж сделал еще один глоток каберне, аккуратно поставил стакан на стол и глубоко вздохнул, расправляя плечи.
— Хорошо, — тихо сказал он, и в его голосе впервые за все время открыто прозвучала та самая ледяная, абсолютная уверенность человека из будущего. — Вы правы. Хватит в прятки играть. Только уговор, дядь Толь... Слушай до конца и не перебивай. Потому что психиатрическую бригаду ты вызвать всегда успеешь.
Серж потянулся к своему рюкзаку, стоявшему у ног, расстегнул плотную молнию и достал оттуда массивную темно-серую 3D-перчатку. При свете лампы стали отчетливо видны тончайшие световодные капилляры, пронизывающие ткань, и тусклые матовые соты на пальцах. Он положил её на стол между ними.
— Я не из Симферополя. И меня никто не грабил на «Тавриде», — Серж посмотрел прямо в прищуренные глаза мастера. — Моё настоящее имя в реестрах — ID-920401837562. А Серж — это просто рабочий никнейм. Я инженер-разработчик эфиродинамических систем. И пришел я сюда... ну, точнее, упал... из две тысячи триста двадцать шестого года. Ровно триста лет разницы.
Дядя Толя даже не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только прищур стал еще плотнее. Он молча перевел взгляд на футуристическую рукавицу, сиротливо лежащую рядом с бутылкой каберне.
— Физика, которую вы учите в школах, дядь Толь, — продолжал Серж, плавно жестикулируя, — считает, что пространство пустое. А в моем времени любой ребенок знает, что оно наполнено сверхплотной средой — эфиром. Моя работа дома — строить парящие фонтаны, заставлять воду левитировать и принимать форму трехмерных скульптур за счет фазовых импульсов. Семь дней назад в своей лаборатории я вошел в частотный резонанс с городским контуром. Пространство просто вывернуло наизнанку и швырнуло меня на асфальт вашей Тавриды. У меня нет вашего паспорта, потому что в 2326 году их отменили еще два века назад. У меня нет телефона, потому что связь у нас вшита прямо в нейронную сеть.
Серж коснулся пальцем перчатки на столе. Внутри нее на долю секунды вспыхнул и погас слабый фиолетовый огонек —заряд, среагировавший на биопотенциал кожи.
— Всё, что я чинил тебе эту неделю — для меня как кремниевые топоры каменного века, — Серж грустно улыбнулся. — Мой мозг просто видит все что мне нужно. Я не экстрасенс. Я просто инженер из мира, где люди давно забыли, что такое сжигать бензин, чтобы сдвинуть телегу с места. А твоя «Ямаха»... я увидел ее насквозь через ультразвуковой контур этой перчатки за две секунды. Вот и вся история, хозяин. Теперь ты знаешь всё.
Серж откинулся на спинку стула, готовый к любой реакции — от оглушительного хохота до требования немедленно убираться вон.
Дядя Толя молчал долго. Он внимательно, тяжело посмотрел на перчатку, потом перевел взгляд на ровные, хирургически чистые руки Сержа, которыми тот за неделю вернул к жизни половину хлама в кооперативе. Наконец, старый мастер протянул руку, взял бутылку, молча долил каберне в стакан Сержа, затем в свой.
Он сделал внушительный глоток, крякнул, вытер усы и, по-прежнему не моргая, тихо произнес: — Триста лет, говоришь?.. Заусенец в поплавковой камере, значит...
Мужик тяжело вздохнул, и в его глазах вдруг блеснула странная, хитрая и чертовски азартная искра: — Ладно, Водяной. Допустим, я тебе поверил. А теперь слушай сюда, пришелец...
Кресло-качалка у края террасы, до этого мерно и убаюкивающе скрипевшее, вдруг резко замерло. Митрич, который еще минуту назад казался абсолютно сморенным домашним каберне и тяжелым рабочим днем, открыл глаза. В них не было ни капли сонливости — взгляд отставного сотрудника ФСБ под прикрытием пенсионного возраста оказался трезвым, холодным и колючим, как январский лед.
Дядя Толя не зря притащил его с собой на этот разговор. В гаражном кооперативе Митрич мог сколько угодно притворяться неловким дедом, годами ковыряющим проводку в старых «Жигулях», но бывших в его ведомстве не бывало. Он внимательно, до единого слова, впитывал весь фантастический монолог Сержа, фиксируя микромимику, интонации и ту самую мимолетную вспышку фиолетового диода на футуристической перчатке.
Митрич не спеша сел прямо, положил сильные, узловатые ладони на колени и оживился, словно только что включился в сложнейшую оперативную игру.
— А парень-то не врет, Толя, — негромко, но веско произнес старик, и от его прежней деревенской хрипоты не осталось и следа. — Врет он только в одном — что его на «Тавриде» ограбили. В остальном его психофизика чистая, как слеза. Я сорок лет под протокол людей слушал, уж поверь моему опыту.
Митрич повернулся к Сержу, буравя его взглядом насквозь: — Так значит, ID-920401837562? Триста лет разницы, говоришь... Идеальное общество без преступности и с молекулярными принтерами. Красиво поешь. Только скажи мне вот что, Серж из будущего... А ты помнишь историю трехсотлетней давности? Учат вас вообще этому в школах, или вы там только о парящих фонтанах и думаете? Ты в курсе, например, что прямо сейчас, в твоем так называемом «прошлом», идет война?
Серж от неожиданности слегка напрягся, бензиново-винный хмель окончательно выветрился из головы, уступая место тревоге. Он перевел взгляд с дяди Толи на ожившего чекиста, сглотнул и почесал затылок.
— Война?.. — переспросил Серж, и его лицо наряженно вытянулось. — Да, кстати... Я хотел спросить. Я за эту неделю в гараже несколько раз ночью просыпался. От каких-то странных... ну, хлопков, глухих взрывов, автоматной стрельбы со стороны моря. Думал, может, у вас тут учения какие-то на кораблях или салюты дурные. Что это вообще было?
Митрич горько, едва заметно усмехнулся, покачав головой. Он потянулся к столу, взял бутылку каберне и плеснул себе на самое донышко, чисто символически.
— «Хлопки», говоришь... Салюты, — глухо повторил старик. — Это, Серёжа, ПВО наше по ночам вражеские беспилотники сбивает. Бэки в бухту прут, ракеты прилетают. Севастополь сейчас — прифронтовой город, парень. Самый эпицентр большой, тяжелой геополитической рубки, в которой весь мир трещит по швам. Мы тут зубами за эту землю держимся.
Митрич снова заглянул Сержу в самые зрачки — требовательно, с глухой затаенной надеждой, которую старый ФСБ-шник пытался скрыть за суровостью: — Вот я тебя и спрашиваю, Водолей: раз ты у нас архивариус из двадцать четвертого века, ты мне ответь — как это всё закончилось? Помнишь ли ты историю нашей эпохи? Чем завершились вот эти все войны, которые сейчас у нас на дворе кровь пьют? Раскрути свою био-нейросеть, вспомни школьные учебники. Выжили мы вообще тут? Или ваш стерильный мир без границ на наших костях построен? Рассказывай, не молчи. Позарез знать надо.
Серж сделал большой глоток каберне, давая мыслям окончательно выстроиться в четкую хронологическую линию. Митрич не сводил с него глаз, его дыхание было едва слышным, а дядя Толя замер, сжав кулаки так, что побелели костяшки.
— Вы ждете от меня описания ядерного апокалипсиса и танковых армад через всю Европу, — тихо заговорил Серж. — Но в наших хрониках Третья мировая война выглядит иначе. Это не был единый лобовой удар двух сверхдержав, как у вас любят снимать в кино. Она больше напоминала гигантскую, вязкую кашу из десятков мелких, средних и крупных территориальных конфликтов, вспыхивавших по всему земному шару. Разом загорелись десятки точек.
Он покрутил стакан в руке, наблюдая за игрой света на стекле.
— Но были в ней, конечно, и по-настоящему серьезные, масштабные противостояния блоков. Длилось это безумие очень долго — несколько десятилетий ваша цивилизация медленно истощала сама себя, сгорая в этой бесконечной позиционной мясорубке, санкциях и гибридных ударах. Ресурсы таяли, люди уставали, планета задыхалась от смога.
Серж резко поднял глаза на Митрича.
— А закончилось всё практически одномоментно. Буквально в один-два дня. Мир просто застыл от ужаса и протрезвел, когда черта была перейдена. Это произошло после нанесения двух точечных ядерных ударов. Первый пришелся по территории Европы — там был уничтожен крупный стратегический узел. Второй тактический удар нанесли в Ормузском проливе, мгновенно перерезав главную артерию мирового энергоснабжения и заперев флот.
На террасе воцарилась гробовая тишина. Митрич медленно откинулся на спинку кресла, его лицо превратилось в каменную маску, в которой читалось глубокое, тяжелое понимание профессионала. Он знал географию планеты и геополитические узлы слишком хорошо, чтобы не оценить фатальность этих точек.
— Два удара… — глухо повторил дядя Толя, качнув головой. — Один-два дня — и шахматная доска перевернулась.
— Именно, — кивнул Серж. — Экономика рухнула за часы, амбиции правителей сгорели в пепле этих взрывов. Страх полного уничтожения оказался сильнее любой идеологии. Война прекратилась, потому что воевать дальше означало просто стереть вид Homo Sapiens с лица Земли. Именно на этих руинах, после осознания глобальной катастрофы, человечество и начало медленно, по крупицам собирать новый мир. Тот самый мир, где отказались от углеводородов, границ и паспортов. Тот мир, из которого я к вам пришел.
Митрич молчал, глядя в темноту сада. Наконец он поднялся, подошел к краю террасы и крепко взялся за деревянные перила.
— Ну что ж, — не оборачиваясь, произнес старый чекист. — Главное я услышал. Мы выжили. Севастополь стоит. А с остальным… с остальным мы здесь разберемся. У нас еще есть время всё исправить или хотя бы подготовиться.
Он повернулся к дяде Толе и Сержу, и на его лице снова появилась привычная, чуть ироничная гражданская мина:
— Ладно, стратеги, хорош на ночь глядя мировую историю кликать. У нас тут свой фронт работы. Серж, у тебя летняя кухня — обживайся. Завтра Толян тебе покажет наши «закрома» в подвале сорок второго бокса. Раз уж твоя эфиродинамика — это наше будущее, давай приближать его прямо из севастопольского гаража.

Утреннее солнце Севастополя ворвалось сквозь незанавешенное окно летней кухни, щедро залив комнату тёплым, янтарным светом. Серж открыл глаза и зажмурился. Голова была удивительно легкой и свежей — ни ночных кошмаров с фиолетовыми вихрями, ни вчерашнего вязкого бензинового марева. Сладкое домашнее каберне и чистый морской воздух Радиогорки сотворили настоящее чудо, полностью перезагрузив его измученный организм.
Он сладко потянулся на широкой деревянной кровати, накинул привычные джинсы с футболкой и толкнул массивную дубовую дверь.
Накаленная до предела ночная атмосфера с тяжелыми разговорами о мировых войнах и геополитических узлах испарилась без следа, уступив место тихому, морскому и такому родному земному утру. В лицо Сержу ударил умопомрачительный, живой аромат: пахло спелыми крымскими персиками, заваривающимся кофе, свежей зеленью и сладковатым дымком от мангала.
Серж шагнул на террасу и замер, невольно залюбовавшись открывшейся картиной.
У края круглого стола, залитого утренними лучами, суетилась молодая девушка. Ей было от силы года двадцать два — настоящая южная красавица. Густые каштановые волосы были небрежно собраны в высокий хвост, из которого выбивалось несколько непослушных завитков, золотившихся на солнце. Плотный загар, короткие шорты, легкая майка и босые ноги — она выглядела настолько гармонично среди этого цветущего сада, что Серж на секунду позабыл все свои заботы. Девушка увлеченно нарезала огромный, сочный арбуз, который с треском кололся под ее ножом.
Чуть поодаль, у небольшого уличного очага, колдовал дядя Толя. Сегодня на нем не было засаленного комбинезона сорок второго бокса — обычные домашние шорты и легкая рубашка нараспашку. На его лице не осталось и следа от вчерашнего сурового прищура. Он весело мурлыкал под нос какой-то старый мотив, переворачивая на решетке сочные колбаски, которые аппетитно шкворчали и источали божественный запах.
Заметив Сержа, дядя Толя широко улыбнулся и приветливо взмахнул щипцами для мяса: — О, проснулся наш профессор! Ну здорово, новосел! Проходи, присаживайся. Как спалось на новом месте? Бензиновые чертики не снились?
Девушка резко обернулась на голос отца. Ее огромные зеленые глаза с любопытством и легкой лукавинкой уставились на Сержа. Она вытерла ладошку о фартук и задорно протянула ее попаданцу:
— Так вот ты какой, папин «секретный гений»! А то мне уже весь телефон оборвали, Машка из Симферополя все уши прожужжала, какого-то таинственного сержа-изобретателя к нам сосватала. А папа вообще с Митричем полночи на кухне шептался, как заговорщики. Я Катя. Катюша. Рада знакомству!
Серж осторожно пожал ее теплую, мягкую ладонь, чувствуя, как внутри окончательно отпускает остатки напряжения. Мир вокруг него был живым, теплым и невероятно настоящим.
— Взаимно, Катюша, — Серж улыбнулся, присаживаясь на плетеный стул. — Спалось просто великолепно. Кажется, я за последние триста... то есть, за последнюю неделю так сладко не спал.
Дядя Толя весело хохотнул, снимая с огня решетку с завтраком и водружая её в центр стола: — Вот и отлично! Налетай, молодежь. Катюха, налей нашему эфиродинамику кофе покрепче, а то у него взгляд всё еще немного космический. Нам сегодня в гараже предстоит великие дела делать, надо, чтобы котелок варил как надо!
Катя фыркнула, ловко наливая ароматный напиток в большую кружку, и пододвинула Сержу самую большую дольку исходящего соком арбуза: — Ешьте-ешьте, «космический человек». Папу слушать — так мы завтра уже на Марс улетим прямо из сорок второго бокса. Вообще-то уже пора выходной сделать. Парень семь дней и так работал без перерыва.
Дядя Толя на секунду замер со щипцами для мяса в руке, перевел взгляд с Сержа на Катю, а потом с размаху шлепнул себя ладонью по лбу и добродушно расхохотался.
— А ведь и правда! Ну я и старый пень, совсем со своими железками рассудок потерял! — Толя виновато покачал головой и подмигнул Сержу. — Парень семь дней в душном боксе без продыху пахал, местный автопром с колен поднимал, а я его чуть ли не с утра пораньше опять в подвал тащу. Всё, отставить гараж! Объявляю официальный выходной.
Катюша победно улыбнулась, ставя перед Сержем дымящуюся кружку с кофе, от которой исходил умопомрачительный аромат свежемолотых зёрен и корицы.
— Вот именно, пап! — подхватила она, присаживаясь напротив и подпирая подбородок ладонями. — Устроил тут эксплуатацию будущего поколения. Серж, даже не думай сегодня ни о каких моторах. Сегодня у нас по плану культурная программа и акклиматизация.
Она лукаво прищурилась, разглядывая бледного после недельного гаражного плена Сержа.
— Погода на улице — сказка, море на Радиогорке сегодня тихое-тихое, чистое-чистое. Сначала мы тебя нормально накормим папиными фирменными колбасками, а потом я покажу тебе наши места. Спустимся к пляжу, подышишь нормальным морским воздухом вместо твоего бензина. А то папа из тебя за неделю все соки выжал со своими газонокосилками.
Серж сделал первый глоток обжигающего кофе. Напряжение последних дней окончательно растворилось в утреннем севастопольском солнце. Вокруг него шумел теплый крымский сад, на тарелке исходили соком поджаристые колбаски, а рядом сидела потрясающая девушка, которая явно не собиралась отпускать его обратно в душный бокс. Будущее с его парящими фонтанами и Матрицей могло немного подождать — этот выходной в двадцать первом веке обещал быть чертовски хорошим.
Серж, а сколько вам лет? И осталась ли у вас семья?
Серж на секунду отвлекся от кружки с кофе, его взгляд на мгновение стал задумчивым, словно он мысленно подсчитывал хронологические парадоксы в уме, а затем он мягко улыбнулся.
Мне пятьдесят шесть лет— спокойно произнес Серж, посмотрев прямо в зеленые глаза Катюши.
Катя, которая в этот момент как раз подносила ко рту сочный кусок арбуза, замерла. Нож едва заметно звякнул о тарелку. Она ошеломленно окинула Сержа взглядом: перед ней сидел парень с подтянутой фигурой, гладкой кожей, без единой седой пряди в волосах или морщинки у глаз. Ему чисто визуально нельзя было дать больше тридцати пяти.
— Сколько?! — округлила она глаза, переводя взгляд с Сержа на отца и обратно. — Пап, он что, шутит так? Пятьдесят шесть? Да ты выглядишь моложе моих преподавателей в институте, которые только-только аспирантуру закончили!
Дядя Толя тоже крякнул, с интересом разглядывая своего работника: — Ни хрена себе у вас там медицина... Я в свои пятьдесят шесть уже со спиной мучился и очки для чтения искал. А ты вон, девок с ума сводить можешь. В чем секрет-то?
— Секрета нет, просто биология, — улыбнулся Серж, забавляясь произведенным эффектом. — В нашем веке старение клеток научились замедлять еще на уровне генетического кода. Мой организм функционирует в режиме тридцатипятилетнего мужчины, и этот порог держится очень долго. Так что опыта у меня, Катюш, побольше, чем у твоего папы, а вот сил — как раз на твои двадцать два.
Он сделал глоток кофе и продолжил, отвечая на второй вопрос:
— А насчет семьи... У нас в 2326 году это понятие устроено иначе. Институт классического брака в вашем понимании остался в глубоком прошлом. Родители, конечно, есть у каждого, но после того, как в младенчестве нам загружают базовые знания, дети быстро становятся самостоятельными. Мы общаемся, поддерживаем связь через Матрицу, но живем обособленно. Мои родители сейчас на другом конце планеты, занимаются терраформированием иссушенных зон. Детей или постоянного спутника жизни я завести еще не успел — всё свободное время отдавал в лаборатории своему увлечению хроно-машиной. Так что там, в будущем, меня, конечно, хватятся коллеги по проектам, но никакой заплаканной жены или голодных детей не осталось. Я абсолютно вольный.
Катюша наконец отмирает, качает головой и с улыбкой, в которой теперь сквозит явное уважение напополам с девичьим азартом, говорит:
— Пятьдесят шесть... Обалдеть можно. Ладно, «молодой человек», доедай свои колбаски. Раз уж ты у нас такой древний и при этом так хорошо сохранился, придется тебе сегодня на пляже самой тяжелой сумкой с полотенцами загрузить. Папа, мы ушли!
Дорога к пляжу Радиогорки вела через тенистые улочки и заросли дикой маслины, но Серж этого толком не замечал — Катюша вела себя как настоящий следователь на допросе. Её девичье любопытство, подогретое шокирующим признанием о возрасте и происхождении Сержа, вспыхнуло с новой силой.
Уже позже, когда они расстелили большой плед на мелкой крымской гальке и над головой зашумел ласковый прибой, расспросы не прекратились. Катя устроилась на краю пледа, обхватив колени руками, и, щурясь от яркого солнца, буквально заваливала его вопросами:
— Слушай, ну раз ты такой... взрослый, расскажи! А какие у вас там вообще девушки? Чем они занимаются в твоем двадцать четвертом веке? Как вы находите друг друга, ну, если Матрица вместо институтов? А как вы женитесь? Есть у вас там загсы или платья белые?
Серж лежал на спине, подставив бледное лицо теплому солнцу, и тихонько усмехался. Эти чисто женские, живые вопросы девчонки из другого века забавляли его куда больше, чем суровый допрос Митрича.
— Кать, притормози, — рассмеялся Серж, приоткрыв один глаз. — У вас в головах всё еще сидят шаблоны из старых романов. У нас всё устроено гораздо проще и... практичнее, что ли. Начнем с того, что бытовухи, которая часто портит отношения в ваше время, у нас просто нет. У каждого человека с совершеннолетия есть один или несколько антропоморфных роботов. Они берут на себя абсолютно все домашние функции, от готовки до уборки, и помогают в любых повседневных делах.
Катя удивленно приподняла бровь: — То есть, никто не спорит, чья очередь мыть посуду? Везучие... А работают ваши женщины кем?
— А работы как таковой в твоем понимании — ради выживания и денег — в нашем мире не существует, — спокойно ответил Серж, глядя на парящих в небе чаек. — Всем базовым обеспечением планеты занимаются автоматизированные системы. У каждого индивидуума, будь то мужчина или женщина, есть своё интересующее его занятие, любимое дело, в котором он развивается и реализует свой потенциал. Кто-то пишет пространственные симфонии, кто-то терраформирует пустыни, как мои родители, кто-то копается в древней истории. Мы не «работаем», мы созидаем.
— Ну а любовь-то? Женитьба? — Катя не сдавалась, подперев щеку кулаком. — Неужели всё только через графики и Матрицу?
Серж сел на плече, стряхнул прилипшую к ладони гальку и посмотрел на девушку:
— Любовь есть, но и она трансформировалась. Люди сходятся исключительно ради духовного и интеллектуального обмена, когда им интересно вместе творить или исследовать мир. А вот для всего остального... Смотри, у меня, например, дома осталось два робота. Один из них — женского интерфейса. Она полностью закрывает весь домашний комфорт, знает все мои привычки, настраивает микроклимат и, если хочешь, выполняет функции идеальной, неконфликтной жены. Ей не нужно объяснять, почему я задержался в лаборатории на трое суток. А второй робот — технический, он мой прямой ассистент, помогает мне в творческой деятельности, расчетах и сборке эфиродинамических матриц.
Катя от удивления даже рот приоткрыла, переваривая услышанное.
— Робот-жена?.. — протянула она, и в её голосе смешались легкое возмущение и искреннее изумление. — То есть у вас там мужчины живут с идеальными железными куклами, которые никогда не спорят и не устраивают сцен? Ну вы и устроились, конечно! А как же настоящие чувства? Живые-то девушки как к этому относятся?
Серж мягко улыбнулся, глядя на то, как возмущенно заблестели глаза Катюши.
— Живые девушки относятся к этому абсолютно нормально, — спокойно ответил он, перебирая в руках гладкие черноморские камешки. — Понимаешь, Кать, человечество в моем веке сильно изменилось не только внешне, но и внутренне. У нас всё устроено намного проще. Наши девушки не страдают от перепадов настроения, и как мужчины не зависят от сиюминутных физиологических позывов. Им, не нужен регулярный, секс как мужикам, просто ради разрядки. Отношения очистились от этой животной составляющей.
Катя удивленно моргнула, внимательно вслушиваясь в его слова. Накал ее возмущения сменился искренним любопытством.
— То есть... вы вообще не встречаетесь просто так? — тихо спросила она.
— Встречаемся, но ради другого, — кивнул Серж. — Живая женщина в нашем мире — это соратник, глубокий и сложный мир. Девушки у нас очень вдумчиво и избирательно ищут себе партнера. Они могут выбирать годами, оценивая интеллект, генетическую совместимость и духовный резонанс. И делают они это с одной главной, осознанной целью — для создания здорового, идеального потомства на долгие годы. Семья у нас — это не про совместный быт или утоление страсти. Это высший акт сотворчества, когда два человека решают подарить миру новую жизнь.
Серж откинулся назад, опершись на локти, и поймал взгляд ошарашенной Катюши.
— При этом наши женщины точно так же имеют в своем распоряжении нескольких роботов. Мужской интерфейс берет на себя всю тяжелую работу, домашний уют и функции безупречного, заботливого спутника, который всегда выслушает и во всем поддержит. Так что живые мужчины и женщины сходятся только тогда, когда им действительно есть что дать друг другу на духовном уровне. Никто ни от кого не зависит, никто никого не использует. Полная свобода.
Катя долго молчала, глядя на набегающую волну. Она пыталась примерить эту невероятную, стерильную и в то же время по-своему логичную модель будущего на свой привычный мир с его драмами, ревностью и разбитыми сердцами.
— Даже не знаю... — наконец тихо произнесла она, взъерошив пальцами гальку. — С одной стороны, это как-то чересчур правильно, даже пугающе. А с другой... Наверное, в этом что-то есть. По крайней мере, никто никому не треплет нервы из-за немытой чашки. Ладно, философ из будущего, пошли окунемся, а то от твоих рассказов у меня уже голова кругом идет!
— У тебя за всё это время была хоть одна живая девушка? — спросила Катя, внимательно всматриваясь в его лицо, словно пытаясь разглядеть за маской тридцатитрехлетнего мужчины его настоящий, пятидесяти шестилетний опыт.
Серж на мгновение задумался, и на его губах появилась легкая ностальгическая улыбка. Он перевел взгляд на горизонт, где морская гладь сливалась с безоблачным небом.
— Да, была, — ответил он. — Мы общались несколько месяцев, около года с одной девушкой… А вообще, если вспомнить, было у меня несколько таких знакомств с живыми девушками, особенно в институтские годы, когда мы выбирали свои специализации. Но каждый раз после длительного, глубокого общения мы оба понимали, что это только временное увлечение, которое не сможет перерасти в продолжительную, совместную жизнь.
Катя удивленно приподняла бровь: — И почему же? Из-за роботов?
— Нет, роботы тут ни при чем, — покачал головой Серж. — Просто у нас стерлись иллюзии. В ваше время люди часто сходятся на волне бушующих гормонов, а когда страсть утихает, обнаруживают рядом совершенно чужого человека. В моем мире всё иначе. Чтобы по-настоящему понять, твой ли это человек, нужно с ним, как у вас говорится, пуд соли съесть. Пройти через различные испытания, побывать вместе и в горе, и в радости, увидеть, как партнер реагирует на трудности и меняется со временем. Только после этого ты сможешь осознать, готовы ли вы вместе создавать потомство и идти рука об руку десятилетиями.
Серж повернулся к Кате и веско добавил: — И при этом — никакого секса на этапе знакомства. Вообще. Физическая близость не должна затуманивать разум и подменять собой духовный резонанс. К слову, это ведь не наше изобретение. В моих исследованиях по истории предыдущих цивилизаций — тех, что существовали задолго до вашей — я находил подтверждения, что к этому вопросу тогда относились гораздо серьезнее, чем в ваше нынешнее время. Древние прекрасно понимали, что чистота помыслов и проверка временем — это фундамент. А в XXI веке вы слишком сильно все упростили, превратив отношения в быструю вспышку.
Катя обхватила колени руками, задумчиво глядя на набегающую волну. Слова Сержа звучали непривычно, даже жестко для современной девчонки, но в них была какая-то вековая, железобетонная логика.
— Пуд соли, значит… — тихо протянула она, и в ее глазах промелькнула лукавая искра. — Ну, испытаний в нашем времени тебе точно хватит, пришелец. Один папин сорок второй бокс чего стоит! Пошли уже в воду, а то солнце начинает припекать по-настоящему.
Катя с разбегу нырнула в прохладную прозрачную воду, подняв тучу брызг, а через минуту уже плыла обратно, легко рассекая руками лазурную гладь. Выйдя на берег, она шумно выдохнула, отжала густые волосы и снова устроилась на пледе рядом с Сержем, который лениво щурился на солнце. В её глазах всё еще горел азарт исследователя.
— Ладно, с роботами-жёнами и пудом соли я более-менее поняла, — Катя вытерла лицо полотенцем и подалась вперед. — А если масштабно? Чем вообще занимаются, где работают люди в твоем времени? Вот ты говоришь — созидают. А в космос вы летаете? Ну, к звездам, на другие планеты? Насколько вы продвинулись в этих исследованиях, и что тогда осталось делать тем, кто не хочет улетать с Земли?
Серж перевернулся набок, подперев голову рукой, и улыбнулся её неиссякаемой энергии.
— Космос… — его глаза на мгновение вспыхнули тем самым фанатичным блеском инженера-разработчика. — Вот тут мы продвинулись так, как вашим фантастам и не снилось. Освоение дальнего космоса пошло семимильными шагами, и началось это как раз примерно триста лет тому назад, сразу после того, как человечество оправилось от потрясений вашей эпохи и открыло для себя законы эфиродинамики. Ближайшие планеты мы освоили мгновенно. Чтобы ты понимала уровень технологий: атмосферу Марса мы полностью восстановили и сделали пригодной для дыхания всего за десять лет. Сейчас это цветущая планета.
Катя удивленно охнула, забыв про полотенце.
— За десять лет?! Папа говорил, что на это нужны тысячи лет!
— Ткань пространства податлива, если знать нужную частоту, — спокойно пояснил Серж. — После Марса и Луны мы начали изучать глубокий, дальний космос. Огромное количество людей — неисправимые романтики, первопроходцы, исследователи — сорвались с Земли. Они целыми общинами улетали колонизировать и осваивать другие звездные системы, строить новые города на экзопланетах, искать иные формы жизни. Это огромный пласт нашей цивилизации, вечные кочевники Вселенной.
— А остальные? Те, кто остался?
— А те люди, которые имели более приземленные интересы и не хотели покидать родную гавань, нашли себя здесь, на Земле, — продолжал Серж, обводя рукой горизонт. — Земля превратилась в огромный цветущий сад-лабораторию. Огромная часть общества ушла в фундаментальную науку и технологии — именно они убрали старение клеток, о котором я тебе говорил. Другие посвятили себя полному восстановлению экологии планеты. Мы полностью очистили территории океанов и морей от пластика и химикатов вашего века, буквально по молекулам профильтровали воду. Сейчас целые институты занимаются изучением и деликатным восстановлением вымерших когда-то видов животных, птиц, уникальной флоры и фауны.
Серж зачерпнул горсть сухой гальки и стал медленно высыпать её сквозь пальцы.
— Те, кого тянет к эстетике, занимаются архитектурой будущего и дизайном интерьеров. Но у нас не строят безликие бетонные коробки. Дома создаются из живых, биоморфных материалов, которые умеют дышать, менять форму под настроение хозяина и аккумулировать солнечный свет. Есть люди, которые посвятили жизнь кулинарному искусству — они не просто готовят, они синтезируют новые вкусовые молекулы, создавая шедевры, которые вызывают целые гаммы чистых эмоций. Кто-то занимается климат-дизайном: они мягко корректируют погоду над материками, чтобы не было засух и ураганов. Много умов занимаются разработкой и совершенствованием роботов. Земля в 2326 году — это место идеального баланса, где каждый занимается творчеством, развивает свой дух и делает планету прекраснее. Мы просто научились жить, Кать. Без суеты, без гонки за выживание.
Катя слушала его, затаив дыхание, и в какой-то момент ей показалось, что сквозь привычный шум черноморского прибоя она видит очертания тех самых биоморфных городов и парящих фонтанов, о которых так спокойно и буднично рассказывал этот удивительный пришелец.
Катя улеглась на живот, подперев подбородок ладонями, и принялась лениво чертить пальцем узоры на теплом песке. Те самые лукавые чёртики в её зеленых глазах никуда не делись — девушка явно вела тонкую игру. Предыдущими расспросами про Марс и очистку океанов она лишь умело разбавила тему, но в итоге женское любопытство всё равно с упрямой настойчивостью возвращало её к одному и тому же.
Она резко повернула голову к Сержу, поймала его взгляд и спросила с самым невинным видом, на какой только была способна:
— Ладно, с космосом и дельфинами всё ясно. Но ты так и не рассказал про главное. А какая была та самая девушка, которая тебе больше всего понравилась в вашем времени? Ну, из тех, с кем ты пытался пуд соли ложкой съесть в институте? Как она выглядела? Какие у неё были волосы, глаза... ну и вообще всё прочее?
Серж тихо хмыкнул, не меняя позы. Он приоткрыл глаза, внимательно, без капли смущения посмотрел на сидящую рядом Катю — на её мокрые каштановые волосы, в которых запутались золотистые лучи солнца, на задорные веснушки на носу, на плотный южный загар и эти самые проницательные зеленые глаза.
— Да вот точно такая же, как ты, — спокойно и буднично ответил он.
Катя на секунду осеклась, её палец замер на песке, а на щеках проступил едва заметный румянец, который она попыталась скрыть, спешно отвернувшись к морю.
— Ну да, конечно, так я тебе и поверила! — фыркнула она, наводя на себя напускное равнодушие, хотя сердце предательски застучало чуть быстрее. — В твоем идеальном будущем, где все генетически безупречны, девушки наверняка выглядят как супермодели из голограмм, а не как обычные крымские девчонки в мокрых шортах.
— А я и не шучу, — Серж сел на плед, скрестив ноги, и его голос прозвучал удивительно серьезно. — Знаешь, в чём главная ловушка нашего времени? В погоне за идеальной генетикой и стерильной красотой люди стали терять индивидуальность. Все эти «голограммные супермодели», как ты их назвала, часто похожи друг на друга как под копирку. У них правильные черты лица, безупречные прически... и абсолютно пустой, просчитанный Матрицей взгляд. В них нет огня. Нет вот этой твоей сумасшедшей энергии, живых эмоций, когда глаза горят азартом, а на лице написано всё, что ты думаешь. Та моя девушка из института... её звали Лия. У неё были такие же непослушные каштановые волосы, которые вечно выбивались из кассетного зажима, и точно такой же упрямый, пронзительный взгляд. Именно эта «неидеальность» и делает человека живым. Так что, Катюш, по меркам двадцать четвертого века ты — самый настоящий, редкий эталон.
Катя молчала, разглядывая свои босые пальцы ног, и на этот раз у нее не нашлось колкого ответа. Комплимент от пятидесятишестилетнего инженера из будущего, который видел расцвет цивилизаций, попал точно в цель, окончательно сбив с нее спесь.
Над пляжем Радиогорки мягко шумел прибой, и это затишье между ними казалось еще более красноречивым, чем все рассказы о далеких звездах.
Следующее утро началось не с мягкого крымского солнца, а с резкого, пронзительного звука, от которого у Сержа мгновенно перехватило дыхание. Воздух над Радиогоркой буквально разрывал плотный, воющий завывающий звук сирены воздушной тревоги. Этот звук пробирал до костей. Серж, в чьем мире любые чрезвычайные ситуации означали мгновенную автоматическую эвакуацию или развертывание защитных силовых куполов, подскочил на кровати. В голове промелькнули ночные слова Митрича: «Бэки прут, ракеты прилетают...»
Он быстро натянул футболку и, внутренне готовый увидеть панику, хаос или бегущих в укрытие людей, резко выскочил на террасу летней кухни.
Но то, что он увидел во дворе, ошарашило его едва ли не сильнее самой сирены.
На ухоженном участке царило абсолютное, почти сюрреалистичное спокойствие. Никто не бегал, никто не кричал. Люди относились к этому вою как к обычному шуму разыгравшейся непогоды или проехавшему мимо мусоровозу. Жена дяди Толи, Елена, спокойно и методично поливала из шланга грядки с помидорами. Мелкая водяная пыль красиво переливалась радугой в утренних лучах, пока над городом завывала сирена. Она лишь на секунду мазнула взглядом по бледному Сержу и мягко улыбнулась ему, как ни в чем не бывало.
Из дверей кухни вышла Катюша. На ней был домашний фартук, а в руках она держала дымящуюся сковороду со свежей яичницей и зеленью.
— О, проснулся? — весело крикнула она, перекрывая гул сирены, и кивнула в сторону стола. — Иди завтракать, остынет же всё! Не обращай внимания на музыку, это у них плановая проверка или опять на рейде что-то заметили. У нас тут к этому все привыкли. Садись давай.
Серж медленно опустился на стул, все еще с недоумением поглядывая на чистое синее небо. Удивительная ментальная стойкость людей этого века поражала: они умудрялись сохранять домашний уют и невозмутимость прямо в разгаре прописанной в учебниках 3-й мировой.
Завтрак прошел под аккомпанемент воя сирен, далёких и близких хлопков. Но едва Серж успел допить свой кофе, как калитка двора хлопнула.
Вошли дядя Толя и Митрич. И стоило только Сержу взглянуть на них, как остатки утренней расслабленности испарились. Лица у обоих мужчин были серыми, озабоченными и какими-то непривычно суровыми. Позавчерашний расслабленный дядя Толя у мангала исчез — сейчас перед Сержем снова стоял собранный, напряженный мастер, а идущий рядом Митрич выглядел так, словно только что вернулся со срочного закрытого совещания в генштабе.
Они молча, не здороваясь, поднялись на террасу. Митрич тяжело опустился на стул, дядя Толя остался стоять, опершись руками о край стола. Оба были явно заряжены на очень серьезный, тяжелый разговор.
— Катя, Лена, оставьте нас, — не терпящим возражений тоном, негромко произнес дядя Толя.
Девушка понимающе посмотрела на отца, затем на Сержа, и молча ушла в дом. На террасе снова повисла та самая густая, предгрозовая тишина, которая бывала здесь только по ночам. Митрич тяжело вздохнул, положил свои узловатые ладони на стол и посмотрел на Сержа взглядом, в котором читалась вся соль этой эпохи. За пределами уютного двора сирена наконец умолкла, но это затишье было обманчивым.
Для Сержа, пришедшего из стерильного будущего, здешняя реальность казалась дикостью, но для дяди Толи и Митрича это был самый разгар Третьей мировой войны, пускай в учебниках будущего её и назовут «кашей конфликтов». Прямо сейчас, в этом июне 2026 года, планету трясло в тектонических судорогах: на Ближнем Востоке полыхнуло с новой силой, когда Израиль вместе с американцами нанесли массированные удары по Ирану, а Россия уже пятый год вела тяжелейшую, изматывающую войну со всем блоком НАТО на территории Украины.
Севастополь, база Черноморского флота, находился на самой передовой этого глобального столкновения. Город практически каждую неделю атаковали рои вражеских беспилотников, морские дроны-камикадзе и британские крылатые ракеты Storm Shadow. Местные жители научились по звуку отличать работу ПВО от прилетов и продолжали поливать огороды под вой сирен просто потому, что жизнь сильнее страха.
— Вот такие у нас «хлопки» по ночам, инженер, — глухо нарушил тишину Митрич, постукивая пальцем по столу. — Ты вчера рассказывал про Ормузский пролив и два ядерных удара, после которых у вас там всё прекратилось. Так вот, Ормузский пролив прямо сейчас закипает. Американцы с израильтянами полезли на Иран, персы перекрывают танкерные пути. Всё идет ровно туда, куда записано в твоих хрониках.
Дядя Толя резко пододвинул стул, сел рядом и навалился грудью на стол, заглядывая Сержу в глаза:
— Понимаешь, Серж, нам сегодня ночью из штаба... ну, в общем, от старых знакомых Митрича информация пришла. Натовцы готовят по Севастополю новый, комбинированный удар. Пойдут и беспилотники с моря, и баллистика, и эти хваленые Storm Shadow волнами. Наше ПВО, конечно, железное, но они хотят выбить именно радары слежения, ослепить нас перед чем-то более крупным.
Митрич подался вперед, его голос упал до жесткого, требовательного шепота:
— Вчера ты сказал, что твоя эфиродинамика работает на частотах пространства и что древняя цивилизация управляла энергией без проводов, создавая защитные поля. Ты неделю ковырял старые движки в гараже и собрал на коленке Brovin kacher. Толян говорит, ты видишь частоты. Нам плевать, есть у тебя паспорт или ИНН. Нам сейчас нужна твоя голова. Мы можем с помощью твоих высоковольтных карушек и резонансных контуров создать помеху, которая собьет с курса их наводку? Сможешь настроить импульс, чтобы увести эти ракеты в море? Время пошло на часы, Серж. Рассказывай, что нам нужно собрать в сорок втором боксе, чтобы прикрыть город.
Серж выслушал мужчин, не перебивая. В его глазах опытного инженера уже не было вчерашней расслабленности — включился холодный, аналитический ум ученого, привыкшего иметь дело с точными физическими величинами. Вой сирен и реальность масштабного конфликта XXI века заставили его переоценить ситуацию.
— Чтобы понять, как им противодействовать через резонансные контуры и смещение частот, мне нужны конкретные физические параметры, — твердо произнес Серж, глядя на старого чекиста. — Опишите характеристики тех средств поражения, которые использует противник. Каковы их рабочие частоты, системы наведения, высоты, скорости и типы излучателей? Нам нужно знать, с чем именно мы имеем дело, чтобы понять как с ними бороться.
Митрич — чье настоящее имя и фамилию, Дмитрий Чёрный, в городе знали лишь единицы из высшего руководства спецслужб — коротко кивнул. Он открыл свой потертый блокнот, в котором мелким, убористым почерком были выписаны оперативные данные, и заговорил жестким, сухим тоном, словно читал закрытый доклад в штабе:
— Слушай ТТХ, инженер. Начнем с самой опасной баллистики и крылатых ракет. Storm Shadow. Британо-французское изделие. Дальнобойная, малозаметная. Скорость у нее околозвуковая — примерно 0,8–0,9 Маха (около 1000 км/ч). Идет к цели на сверхмалых высотах — всего 30–40 метров над землей, огибая рельеф местности, из-за чего её тяжело засечь обычным радарам дальнего действия. Но самое главное для тебя — её система наведения. Она комбинированная. На начальном и среднем участках траектории она использует инерциальную систему, скорректированную по GPS, а также систему TERPROM — это сканирование рельефа местности с помощью радиовысотомера. А на финальном участке, перед самым ударом, у нее включается тепловизионная головка самонаведения, которая сверяет картинку цели с заложенным в память трехмерным образом. Весит эта дура тонну триста, а внутри — проникающая боевая часть типа BROACH почти на 450 килограммов взрывчатки. Если прилетит в радар или командный пункт — разнесет в щепки.
Дмитрий Чёрный перевернул страницу блокнота, на мгновение нахмурившись:
— Теперь то, что летит роями. Беспилотники самолетного типа. В основном натовские кураторы поставляют им аппараты типа «Лютый» или переделанные коммерческие дроны большого радиуса действия. Скорость небольшая — от 120 до 180 км/ч, летят на бензиновых или электрических двигателях. Высота полета — от 100 до нескольких тысяч метров. Корпуса у них часто из композитных материалов, углепластика, поэтому отражающая поверхность минимальна, радары их видят плохо. Наводятся по гражданским и военным каналам GPS, ГЛОНАСС, используют мультичастотные приемники с защитой от помех типа CRPA. Несут на себе от 20 до 50 килограммов термобарической или осколочно-фугасной взрывчатки. Их задача — идти массой, перегружать наше ПВО, чтобы Storm Shadow прошли следом.
Митрич постучал карандашом по столу и посмотрел в сторону моря:
— И третья угроза, самая подлая для Севастопольской бухты — БЭКи (безэкипажные катера-камикадзе). Типа Magura V5 или Sea Baby. Это быстроходные радиоуправляемые лодки, которые идут по поверхности воды со скоростью до 80 км/ч. Силуэт низкий, над водой торчит всего полметра корпуса. Заметить визуально ночью, особенно в волну — колоссальная проблема. Питаются они через спутниковую связь: на корме стоит тарелка Starlink или Kymeta, картинка с камер передается оператору за сотни километров в реальном времени через частоты Ku- и Ka-диапазонов (это примерно 12–18 ГГц и 26–40 ГГц). Внутри этой лодочки — от 300 до 850 килограммов пластида, считай, полноценная морская мина или торпеда. Они бьют по бонам, по кораблям на рейде, по опорам мостов.
Дмитрий Чёрный закрыл блокнот, зажал его в кулаке и в упор посмотрел на Сержа:
— Резюмирую: у нас есть радиовысотомеры на Storm Shadow, работающие в С-диапазоне, спутниковая навигация БПЛА на частотах L1/L2, и спутниковый интернет бэков на сверхвысоких частотах. Вот тебе вводные, Водолей. Думай, как твои качеры и частотные матрицы могут ослепить эту натовскую свору.
Серж тяжело оперся ладонями о деревянный стол, закрыл глаза и глубоко выдохнул. Картинка в его голове, как у инженера-разработчика, окончательно сложилась, но масштаб технического разрыва между веками вызывал у него глухую досаду.
— Эх, мне бы сейчас в мою лабораторию... — с явным сожалением в голосе произнес он, покачав головой. — Там, имея под рукой нормальную элементную базу и молекулярные принтеры, я бы за полдня собрал пару аппаратов, которые защитили бы весь полуостров от этой дряни раз и навсегда. Накрыли бы частотным куполом — и ни одна железка бы не пролетела. Но здесь, в вашем времени, всё гораздо сложнее. Приходится лепить из того, что есть в сорок втором боксе.
Он открыл глаза и посмотрел на Дмитрия Чёрный и дядю Толю. В его взгляде загорелся чисто практический, изобретательский азарт.
— Самое простое и быстрое решение, которое я вижу в наших условиях — это собрать небольшую левитационную платформу на базе тех частотных контуров и бифилярных катушек, что мы обсуждали. Мы можем заставить небольшую рлатформу стабильно парить в воздухе за счет взаимодействия с эфиром. И эта платформа будет, говоря вашим языком, тупо таранить беспилотники и ракеты на подлете. Ей не нужны дорогие двигатели или дефицитное топливо. Она быстрая, маневренная и может висеть в воздухе часами.
Серж нахмурился и постучал пальцем по столу:
— Но у меня встает огромная проблема со средствами обнаружения в вашем времени. Как мне наводить эту платформу на цель? Только визуально, на глаз? Это же бред, Storm Shadow летит на огромной скорости и низко. Либо нужно как-то комбинировать мою платформу с вашими военными радарами... хотя вы сами только что сказали, что они слепы перед этими композитными ракетами и низколетящими беспилотниками. Нам нужен четкий гибридный интерфейс, чтобы совместить наши технологии.
Он резко поднялся со стула, давая понять, что разговор на этом этапе исчерпан, и устало потер переносицу.
— Короче. Дайте мне время подумать. Не стойте над душой, мужики. Мне нужно сесть за расчеты, прикинуть возможности того, что у нас есть, и увязать эфиродинамику с вашим слепым радиодиапазоном. Я постараюсь сегодня родить какое-то конкретное, эффективное и, главное, реализуемое в гараже предложение. А сейчас — оставьте меня одного.
Митрич и дядя Толя понимающе переглянулись. Старый чекист молча закрыл свой блокнот, поднялся и кивнул мастеру. Они без лишних слов сошли с террасы, оставив Сержа наедине с чашкой остывшего кофе, крымским солнцем и чертежами будущей левитационной защиты Севастополя.
К обеду зной над Радиогоркой стал почти осязаемым, цикады в саду трещали без умолку, но на террасе дома царила давящая, тяжелая тишина. За круглым столом собрались все четверо: Дмитрий Чёрный, дядя Толя, его жена Елена и Катюша. Перед ними стояли тарелки с обедом, к которому никто так и не прикоснулся. Все ждали только одного человека.
Когда Серж наконец толкнул дубовую дверь летней кухни и вышел на террасу, настроения на его лице не было от слова «совсем». Пятидесяти шестилетний инженер выглядел измотанным, в глазах застыла сухая усталость от многочасовых формул и ментальных тупиков. Но стоило ему поднять взгляд, как он наткнулся на те же напряженные, застывшие лица, что оставил здесь утром. ФСБ-шник, мастер, его жена и дочь — все они смотрели на него с такой отчаянной, искренней надеждой, что у Сержа на секунду перехватило горло.
— Присаживайся, Серж, — тихо, но надрывно произнес дядя Толя, указывая на свободный стул.
Митрич не стал дожидаться, пока гость из будущего возьмет в руки вилку. Он сидел, уставившись в экран своего смартфона, и его скулы ходили ходуном от сдерживаемой ярости.
— Сегодня в новостях передали… — голос Дмитрия Чёрный прозвучал глухо, словно из колодца. Он поднял глаза на Сержа. — Пару часов назад в Брянской области натовский беспилотник самолетного типа спикировал прямо на пассажирский автобус. Автобус перевозил детскую спортивную команду из Беларуси.
На террасе послышался тихий, прерывистый вздох — Елена закрыла лицо ладонями, а Катюша крепко сжала кулаки, на ее глазах заблестели слезы.
— Несколько детей погибли на месте, — жестко, чеканя каждое слово, продолжил Дмитрий. — Многие получили тяжелейшие ранения, сейчас врачи борются за их жизни. Они били целенаправленно, Серж. Понимаешь? Им плевать на частоты, на радары, на линии фронта — они просто уничтожают всё, до чего могут дотянуться их операторы за океаном.
Митрич убрал телефон и навалился на стол, глядя на Сержа в упор:
— У нас нет времени на академические споры и раскачку. Эта летающая смерть уже здесь, она убивает детей прямо сейчас, пока мы тут обедаем. Севастополь — следующая цель в их списке на эту неделю. Ну же, Водолей, скажи, что ты что-то придумал. Выдавай свое решение. Как нам заставить твою левитирующую платформу видеть эти цели без наших слепых радаров?
Серж медленно опустился на стул, отодвинул в сторону нетронутую тарелку и обвел взглядом присутствующих. Известие о трагедии в Брянской области словно выжгло в нем остатки сомнений. Взгляд пятидесяти шестилетнего инженера стал холодным и жестким, как закаленная сталь.
— Не могу сказать, что у меня есть какие-то утешительные новости, но точно знаю, что мне теперь для этого нужно, — Серж обвел мужчин жестким, непривычно серьезным взглядом. — Нам придется отказаться от идеи интеграции с вашими цифровыми радарами. Моя левитационная платформа будет ориентироваться на тепловой и ионизационный след, который любой объект оставляет в эфире. Я понятия не имею, с помощью каких конкретно деталей и устройств вашего времени мне получить требуемые характеристики. Мне нужны толковые люди.
Серж загнул один палец: — Первый — радиоинженер, который будет собирать из имеющихся в вашем времени деталей устройства с необходимыми, заданными мной параметрами, такими как напряжение, частота и скважность. Второй человек — мастер на все руки, который, используя современные станки, инструменты и материалы, сможет мгновенно делать детали по заданным мной физическим размерам и характеристикам. И третье — нам нужен прямой доступ к серьезным промышленным ресурсам. В любом другом случае всё, что я буду делать своими руками в сорок втором боксе и искать с вашей помощью, будет иметь эффект, но по времени это затянется на месяцы, а может быть, и годы. У нас есть это время?
Митрич резко выпрямился. Его лицо словно окаменело, а в глазах зажегся холодный, стальной огонь человека, привыкшего ворочать государственными масштабами. Он решительно хлопнул ладонью по деревянному столу:
— С этого и надо было начинать, Серж. Никаких месяцев и годов у нас нет. Если фронту нужен результат здесь и сейчас, мы развернем для тебя небо и землю. Вот кто будет у тебя в команде уже через два часа.
Он повернулся к дяде Толе: — Толян, по твоей части. Из Севастопольского госуниверситета, с кафедры радиоэлектроники, я сейчас выдерну Виктора — ты его знаешь, он для оборонки контуры рассчитывает. Парень молодой, фанат своего дела, из любых китайских плат и погоревших инверторов соберет тебе генератор с точностью до герца и микросекунды. Он будет твоим первым человеком — переводчиком с твоего научного языка на язык здешней элементной базы. Он что нужно из-под земли достанет и спаяет. Задашь ему вольтаж и скважность — он сделает.
Дядя Толя согласно моргнул и, подхватив инициативу, уверенно посмотрел на Сержа:
— А вторым человеком, вернее, твоими руками, станет команда мастеров качинского аэродрома. Я ведь там работал до того, как выйти на пенсию, так что все друзья и связи остались. Там в мастерских стоят отличные токарный, фрезерный и три лазерных станка с ЧПУ. Любые композитные материалы, лаки, вакуумные камеры, промышленные 3D-принтеры, которые печатают высокопрочным пластиком и металлом — всё будет по твоему первому свистку. Если нужно выточить сложный шпиндель, нарезать идеальную резьбу или подогнать зазоры до микрона из титана, капролона или меди — наши мужики сделают это быстрее и точнее любого крупного завода. Твои чертежи — наши руки. Будем работать круглосуточно.
Дмитрий Чёрный поднялся со стула, застегивая куртку, и плотно навис над столом, глядя на попаданца:
Толян, заводи машину. Серж, бери свои расчеты. Мы перебазируем тебя из твоего гаражного тупика на закрытый объект, где у тебя будет всё: от умных голов до промышленных станков. Посмотрим, как твоя левитирующая платформа покажет себя против натовского железа, когда за твоей спиной стоит ресурс воюющей державы. Время пошло.
Всю дорогу ехали молча. Тяжелый мужской разговор на террасе остался позади, и теперь каждый думал о своем. Дядя Толя крепко держал руль, вглядываясь в серую ленту крымского асфальта, Митрич — Дмитрий Чёрный — то и дело заглядывал в экран служебного телефона, а Серж просто смотрел в окно, провожая глазами выжженную солнцем степь.
Подъезжая к посёлку Кача, Серж зацепился взглядом за огромный придорожный щит и вскользь прочитал текст на въезде: «Большой баннер: Посёлок Кача — колыбель Русской авиации.».
Серж проводил баннер взглядом и негромко, скорее сам себе, бросил: — Колыбель авиации... Надо же. Я в истории вашего века, честно говоря, не силен — у нас в лаборатории всё больше по волновым уравнениям упор шел. Но звучит громко.
Митрич оторвался от телефона, бросил быстрый взгляд на Сержа, а затем посмотрел в окно — туда, где за заборами начиналась территория гарнизона. На его суровом лице проступила тень скупой гордости.
— А это и не просто громкие слова, инженер, — глухо отозвался Дмитрий Чёрный. — Плакат даже скромничает. Кача — это вообще первая офицерская школа авиации в Российской империи, её сюда еще в 1912 году перенесли. Место уникальное: крутой берег, высота сорок метров над морем и такие воздушные потоки, что первые деревянные «этажерки» сами в небо просились. Тут Нестеров свою «мертвую петлю» обкатывал, тут Арцеулов впервые в мире доказал, что из смертельного штопора можно выйти живым, если голову включить.
Митрич поправил воротник куртки и кивнул в сторону старых казарм: — В тридцатые годы здесь уже был суровый военный конвейер. Из этих стен вышло больше шестнадцати тысяч летчиков. Чкаловские штурманы Байдуков и Беляков, трижды Герой Покрышкин, легендарный Амет-Хан Султан — все они из качинского гнезда. В Великую Отечественную наши выпускники больше трех тысяч фашистских самолетов по земле размазали. Триста сорок два Героя Советского Союза на один этот кусок земли! Даже космонавты Быковский и Шаталов отсюда путевку в небо получали.
Машина свернула с главной дороги и пошла вдоль массивного бетонного забора.
— Так что место, куда мы тебя везем, непростое, — веско добавил дядя Толя, крутя руль. — Тут сто лет назад люди ломали законы физики на фанерных крыльях и создавали тактику воздушного боя. Теперь твоя очередь. Символично, макуху твою медь.
УАЗ притормозил перед массивными, выкрашенными в защитный цвет воротами КПП, за которыми виднелись строгие очертания военных ангаров и уходящая в марево взлётно-посадочная полоса. Серж глубоко вздохнул, выходя из салона. История сделала виток: на этом легендарном аэродроме ему, человеку из будущего, предстоит создать щит, который закроет здешнее небо.
Глава 9. Первый образец
Два дня на Качинском аэродроме пролетели как один сплошной, безумный технологический штурм. Виктор из СевГУ, бледный, с красными от недосыпа глазами, двое суток не выпускал из рук паяльную станцию, увязывая силовые каскады 1200-вольтовых транзисторов. Дядя Толя вместе с аэродромными мужиками практически поселился у ЧПУ-станков, вытачивая ячеистые матрицы и укладывая виток к витку медную шину двухступенчатого ускорителя для «Виманы».
И вот первый опытный экземпляр левитационной платформы стоял в центре закрытого ангара и, честно говоря, больше всего напоминал классическое НЛО из старых фантастических фильмов.
Это был идеальный диск миндалевидной формы диаметром чуть больше метра. В верхней его части возвышалась небольшая куполообразная шапка, скрывавшая под собой высокочастотные контуры и оптические сенсоры тепловизоров, а нижняя часть аппарата была слегка выпуклой, повторяя геометрию направленного ионного потока. Самый острый край среднего диска хищно блестел на солнце серебристой алюминиевой фольгой — это зона высоковольтного потенциала вместе с лучами идущими к верхнему и нижнему электроду — пояснял Инженер.
Вокруг аппарата застыли все участники эксперимента. Виктор нервно перебирал пальцами провода выносного пульта управления, дядя Толя тяжело дышал, скрестив руки на груди, а Дмитрий Чёрный стоял чуть поодаль, заложив руки за спину. Его каменное лицо не выражало эмоций, но взгляд бывалого чекиста был намертво прикован к серебристому диску.
Дмитрий медленно повернул голову к Сержу, прищурился и веско произнес:
— Ну что, инженер, давай запускай. Посмотрим, что за чудо ты тут собрал за два дня. Покажи, на что способен двадцать четвертый век.
Серебристый диск уже находился на небольшой тележке, которую дядя Толя заботливо сварил из остатков аэродромного профиля, чтобы конструкцию можно было легко перемещать по ангару.
Серж осмотрел силовые кабели, уходящие к распределительному щиту, и повернулся к мужчинам. На его лице, несмотря на обычную сдержанность, сейчас явственно читалось сильное волнение.
— Ну что, давайте выкатывать на свежий воздух, — Серж взялся за край тележки. — А то вдруг что не так, он нам крышу в ангаре пробьёт. Направленный импульс на бифилярах штука непредсказуемая, если резонанс уйдет в разнос, по себе знаю... Выкатываем на полосу. И сразу расходитесь в укрытие. На всякий случай.
Дядя Толя молча навалился на тележку, помогая выкатить «Виману» из тени ангара на залитый солнцем бетон взлётно-посадочной полосы. Виктор, волоча за собой катушку с бронированным кабелем управления, испуганно семенил следом, не сводя глаз с миндалевидного диска, который теперь ярко вспыхивал под прямыми крымскими лучами своей фольгированной кромкой.
Когда аппарат замер в центре пустой полосы, Серж остановился и, обтерев тыльной стороной ладони взмокший лоб, выдал признание, от которого у стоявшего рядом чекиста ощутимо дернулся левый глаз:
— Честно говоря, мужики... это вообще мой первый левитационный аппарат, который я собираю вживую.
Виктор на секунду замер с проводами в руках, а дядя Толя медленно перекрестился.
— То есть как первый? — тихо, с угрожающими нотками в голосе переспросил Дмитрий Чёрный. — Ты же инженер из будущего!
— Обыкновенно, — вздохнул Серж, подключая финальную клемму заземления к тележке. — До этого я только теоретически изучал виды эфирного взаимодействия летательных аппаратов. Понимал сам принцип, формы на голограммах крутил, структуру ячеек на 3D-принтере моделировал. Но руками от первой до последней гайки, да еще и на вашей элементной базе, из китайских транзисторов и обмоточного провода — никогда. Так что молитесь вашим богам, чтобы расчеты Виктора по скважности импульса совпали с моей топологией полей. Все в укрытие, живо!
Виктор, спрятавшись за бетонным бруствером вместе со всеми, дрожащими пальцами потянулся к выносному пульту. Он бросил быстрый, полный паники взгляд на Сержа, дождался утвердительного кивка и неуверенно щелкнул первым тумблером.
Ничего не случилось.
Первые секунды продлились, кажется, целую вечность. На залитой солнцем полосе стояла оглушительная тишина, нарушаемая только далеким криком чаек. Виктор успел шумно выдохнуть, решив, что его силовые каскады погорели в первую же микросекунду.
Но затем все услышали медленно нарастающий, утробный гул, и воздух вокруг тележки исказился, словно над раскаленным асфальтом. Следом раздались резкие, сухие звуки электрических разрядов — «Тр-р-чак! Чак!». Серебристый миндалевидный диск окутался едва заметным, бледно-фиолетовым свечением по острому фольгированному краю. Гул стремительно нарастал, переходя в угрожающий свист, а разряды становились всё чаще и яростнее, грозя сорвать катушки в неуправляемый пробой.
— Снижай скважность! — перекрывая нарастающий рев, скомандовал Серж. — Виктор, снизь скважность на десять процентов! Живо!
Молодой инженер послушно, судорожно покрутил ручку переменного резистора на пульте, ловя нужные микросекунды.
Эффект последовал незамедлительно. Резкие, бьющие по ушам щелчки тут же прекратились. Гул мгновенно выровнялся, превращаясь в плотное, монотонное жужжание, от которого вибрировала бетонная крошка под ногами. Разряды вокруг алюминиевой кромки стали ровными, стабильными и тихо жужжащими, создавая вокруг аппарата идеальный кокон из ионизированного воздуха.
Так продолжалось еще несколько секунд. Все замерли, боясь даже вздохнуть. А затем звук внезапно и полностью исчез. Наступила абсолютная, противоестественная тишина, от которой заложило уши.
Народ взволнованно, синхронно вдохнул — и в это же мгновение миндалевидный диск плавно, без единого рывка и без малейшего выхлопа отделился от направляющих. Он величественно поднялся в воздух, замерев на высоте примерно трех метров точно над сваренной дядей Толей тележкой. Аппарат висел в небе Качинского аэродрома идеально ровно, словно прибитый к невидимой стене, слегка покачивая своими серебристыми боками в лучах полуденного солнца.
Народ дружно, шумно выдохнул. И, совершенно не веря своим глазам, все разом вылетели из-за бетонного укрытия и наперерез побежали ближе к парящему диску.
— Стойте! Назад! Куда вас несёт?! — отчаянно закричал Серж, пытаясь перехватить хотя бы Виктора. — Это ещё не всё! Контур под высоким потенциалом!
Но людей было уже не удержать. Их охватил такой дикий, первобытный восторг, что никакие приказы и предупреждения просто не воспринимались. Они никогда в жизни ничего подобного не видели — разве что в фантастических фильмах да в сомнительных рассказах про НЛО по телевизору. А тут, прямо перед ними, своими собственными глазами… Такое невероятное чудо техники, созданное всего за каких-то два дня буквально из говна и палок, из сгоревших инверторов и медной проволоки, неподвижно висело у них над головами!
При этом у аппарата ничего не крутилось, не вращалось, не гудело и не свистело. Из него не вырывалось пламя, не выбрасывался удушливый дым из выхлопных труб. Он просто был в воздухе, игнорируя всю земную гравитацию.
Для аэродромных мужиков, привыкших к реву авиационных двигателей, тоннам керосина и бешеной вибрации винтов, это было абсолютное, чистое чудо. Взрослые, суровые работяги и седые мастера реагировали как маленькие дети, которые первый раз в жизни увидели живого слона. Они прыгали, тыкали пальцами в небо, смеялись и восторженно матерились, задрав головы вверх.
Даже Дмитрий Чёрный, застыв в паре метров от тележки, медленно снял кепку и завороженно смотрел на безупречное серебряное брюхо аппарата, на котором отражались силуэты ликующих людей. На его каменном лице впервые за долгие годы службы проступила растерянная, почти детская улыбка. Двадцать четвертый век официально постучался в ворота Качинского аэродрома.
Детский восторг прошел минут через пять, когда у мужиков банально затекли шеи смотреть вверх, а матерные синонимы к слову «обалдеть» окончательно иссякли.
Серж, до этого стоявший с каменным лицом главного конструктора, у которого отобрали любимую игрушку, демонстративно покашлял в кулак и громко обвел взглядом присутствующих:
— Ну что, товарищи авиаторы, может, продолжим? Или будем до вечера матом говорить и хороводы вокруг него водить? У нас вообще-то график.
Дядя Толя, который в этот момент как раз пытался подпрыгнуть, чтобы потрогать парящую «тарелку» снизу за блестящий бок, резко приземлился, поправил комбинезон и солидно сплюнул в сторону: — А я чего? Я ничего. Я сугубо из соображений проверки заземления…
— Ага, прыгучесть ты свою проверял, Толян, — хмыкнул Дмитрий Чёрный, аккуратно водружая кепку обратно на голову. Лицо чекиста снова приняло привычный суровый вид, но глаза всё еще лихорадочно блестели. — Давай, Серж, командуй. Шапито закрывается, работаем дальше.
Дальнейшие испытания проходили уже гораздо более серьезно. Первые восторги улеглись, и в мужиках проснулся профессиональный азарт. Виктор, присосавшись к пульту управления как к родному, по указке Сержа аккуратно двигал резисторы. Проверили горизонтальное перемещение — диск послушно, без единого звука поплыл вдоль взлетной полосы со скоростью пешехода, заставляя идущего следом Митрича выглядеть так, словно он выгулял на поводке очень странную серебряную собаку.
Поворот, разворот, резкий подъем вверх метров на пятнадцать, плавный спуск обратно тютелька в тютельку над тележкой — «Вимана» слушалась команд безукоризненно. Эфирный вихрь держал диск идеально.
— Ну, летать эта сковородка летает, факт, — резюмировал один из аэродромных мастеров, ковыряя в зубах травинкой. — А воевать-то как? На неё ж даже пулемет не повесишь — не взлетит с железкой.
— Вот сейчас и проверим подъемную массу, — спокойно ответил Серж. — Виктор, сажай аппарат. Дядя Толя, тащи инвентарь.
Когда аппарат плавно опустили обратно на тележку, дядя Толя с кряхтением приволок из угла ангара потрепанный, ржавый двадцатикилограммовый блин от старой советской штанги. Снизу на корпусе диска были заранее подготовлены мощные капролоновые крючки.
И вот тут среди собравшихся начались настоящие пари и ставки. Сама левитирующая платформа была сделана из тонкого алюминия, композитов и пустых внутри ячеистых матриц — её чистый вес учетом деталей и литий ионного аккумулятора был раза в три меньше, чем этот тяжеленный кусок черного железа от штанги.
Поэтому люди, выросшие в парадигме современной «науки» — именно в кавычках — просто физически не могли себе представить, что аппарат способен поднять три своих собственных веса. Для классической аэродинамики это был полный бред.
— Не поднимет! — тут же отрезал мастер с травинкой, ударяя себя кулаком в грудь. — Зуб даю, не сдюжит! По всем законам физики ее к телеге прижмет, и транзисторы ваши китайские погорят к чертям собачьим! Ставлю бутылку коньяка!
— Принимаю! — азартно отозвался дядя Толя, у которого от предвкушения зрелища аж усы зашевелились. — Наша Кача легких путей не ищет. Митрич, разбивай!
Дмитрий Чёрный молча, с суровой ухмылкой разбил их замкнутые руки своей ладонью: — Зафиксировано. Если аппарат сгорит, коньяк пьем вместе. Виктор, включай вторую ступень ускорителя. Посмотрим, кто тут у нас знаток законов физики.
— Убавь мощность в три раза, — негромко сказал Серж, наклонившись к Виктору.
Сказал специально так, чтобы стоящие рядом мужики хотя бы краем уха это услышали.
— В смысле? — невольно переспросил Виктор, и его палец, уже лежавший на тумблере, заметно дрогнул. — Серж, там же двадцать килограммов чистого железа! Нам наоборот наваливать надо, чтоб просадки не было!
— Хрен на коромысле, — вспомнил Серж присказку Митрича, даже не повернув головы. — Делай, что сказано. И включай.
Виктор сглотнул, быстро скрутил регулятор мощности на треть от первоначальной и щелкнул тумблером.
Аппарат вместе с подвешенным снизу тяжеленным железным блином, точно так же, как и в первый раз, уныло загудел на низкой частоте. Мастер с травинкой во рту уже победно ухмыльнулся, приготовившись мысленно разливать коньяк, но… звук резко, в одну микросекунду, исчез.
И спустя мгновение аппарат тупо исчез из вида.
На тележке не осталось ничего. В воздухе над ней — тоже. Раздался лишь короткий, резкий хлопок схлопнувшегося воздуха, словно от сильного щелчка бича и скошенные травинки и пыль асфальта метнулись со всех сторон к тому месту, где только что была Вимана.
— ****ь, перестарались… — вырвалось у Сержа, который первым вскинул голову к зениту. — Виктор, глуши импульс! То есть, тьфу, не глуши, а плавно опускай! Вон он, я вижу его!
Народ, стоявший с открытыми ртами, тоже начал лихорадочно тыкать пальцами в чистое крымское небо, выискивая глазами еле заметную, крошечную точку где-то на высоте хорошего облаков.
Виктор, бледный как полотно, начал мелко-мелко крутить резисторы в обратную сторону. Точка в небе послушно замерла, а затем начала медленно приближаться и увеличиваться в размерах.
— Что за хрень?.. — прошептал кто-то из мастеров. Мужики начали удивленно, испуганно переглядываться, безмолвно переспрашивая друг друга взглядами: «Ты тоже это видел? Или у меня крыша поехала?»
Виктор аккуратно, миллиметр за миллиметром, опустил аппарат и зафиксировал его примерно в трех метрах от земли. Черный двадцатикилограммовый блин от штанги никуда не делся — он все так же надежно держался на капролоновых крючках, слегка покачиваясь вместе диском.
Первым тишину нарушил дядя Толя. Он подошел к висящему блину, осторожно, подушечкой пальца потрогал холодный металл, словно проверяя, настоящий ли он, а затем повернулся к мастеру с травинкой: — Ну что, Петрович? Коньячок-то готовь. Кажется, твои законы физики только что улетели в стратосферу. Вместе с твоим зубом.
Петрович травинку выплюнул, подошел ближе, заглянул под диск, потом сверху. — Слышь, Серж… — хрипло произнес он, потирая затылок. — Я тридцать лет самолеты чиню. Я понимаю, когда подъемную силу создает плоскость крыла, понимая струю из сопла, понимаю, в конце концов, вертолетный винт. Но эта твоя… кастрюля! Она же весит килограмм семь! Как она утащила двадцать кило, да еще и на трети мощности?! Куда делся вес? Его же прижать должно было!
— Его и прижало, — спокойно пояснил Серж, пряча усмешку. — Только не к земле, а к локальному эфирному кокону. Для самого аппарата этого блина вообще не существует, они сейчас в одной системе координат находятся, изолированной от внешнего гравитационного поля. Я же просил мощность убавить. Если бы Виктор крутанул на полную, мы бы этот блин сейчас на орбите искали вместе со всеми нашими транзисторами.
Дмитрий Чёрный медленно подошел к Сержу, не сводя глаз с парящей конструкции. На его лице снова заиграли желваки, но это был уже не испуг, а холодный, чисто практический расчет государственного человека.
— Серж, — тихо, но так, что все мужики мгновенно замолчали, спросил Митрич. — Ты сказал, мощность была на одной трети?
— Да.
— То есть, если мы масштабируем эту твою «Виману», сделаем диск диаметром метра три-четыре, соберем нормальную силовую установку из нормальных сплавов… сколько она поднимет? Полтонны? Тонну?
Серж хмыкнул и посмотрел на Виктора, который как раз судорожно пересчитывал что-то на калькуляторе, сверяясь со скважностью импульса.
— Тонну? — Серж покачалhead. — Митрич, если мы задействуем вторую ступень ускорителя, которую дядя Толя вытачивал, и пустим поле по бифилярной схеме, эта штука поднимет столько, сколько вы на нее нагрузите. Ограничение будет только по прочности самого каркаса платформы, чтобы металл не порвало. Можем хоть бронеплиту снизу подвесить, хоть спаренную зенитную установку с боекомплектом. Она и не заметит.
Услышав это, мужики-авиаторы переглянулись уже совсем по-другому. В их глазах детская растерянность сменилась хищным, профессиональным блеском. Они поняли, что именно только что родилось на их глазах в режиме строгой секретности.
— Это что же получается… — дядя Толя зажмурился от открывшейся перспективы. — Ни шума, ни теплового выхлопа для ракет, ни радарного отклика. Летит на любой высоте, зависает в точке, прет на себе центнеры груза… Ребята, да это же идеальный охотник за натовскими безэкипажниками. Они ж его даже не увидят, пока он им крылья не поотшибает!
— Вот именно, — жестко подытожил Митрич, резко разворачиваясь к команде. — Шапито официально закрыто. Виктор, фиксируй параметры импульса, зашивай в чип. Петрович, с тебя коньяк Толяну, и бегом к ЧПУ-станкам — начинаем разворачивать платформу под полноценный боевой модуль. Чертежи Сержа у тебя есть. Работаем без перекуров. Нам нужно закрыть это небо, и теперь я точно знаю, чем мы его закроем. Всё! Время пошло!
— Погодите, мужики, — вдруг подал голос один из аэродромных мастеров, недоверчиво разглядывая парящую конструкцию. — Кто-нибудь нам вообще объяснит принцип работы этой хренотени? Она же противоречит всем законам физики, которые мы в школах да институтах изучали! Ну не бывает так, чтобы без опоры на воздух объект весом под тридцать килограмм в зенит улетал!
Мужики согласно закивали, выжидающе уставившись на Сержа. Но ответить инженеру не дали.
— А вот это уже секретная информация, — резко отрезал Митрич, делая шаг вперед и заслоняя собой платформу.
Его растерянная улыбка исчезла, словно её и не было, а взгляд снова стал свинцовым и пронизывающим, как у чекиста на допросе. Атмосфера в ангаре мгновенно посерьезнела.
— Теперь, хлопцы, вы мне все напишете расписки о неразглашении государственной тайны, — Дмитрий Чёрный обвел присутствующих жестким взглядом, от которого у Петровича пропали последние остатки азарта. — Прямо сейчас пройдем в канцелярию, и каждый оставит автограф. И если что... вы прекрасно знаете, что за это будет. Время сейчас военное, шутки кончились. Всё, что вы здесь увидели, услышали или подумали — забудьте. Для всего остального мира этого аппарата не существует.
Работяги притихли и понимающе переглянулись. На Качинском аэродроме прекрасно знали, что с Митричем и его ведомством шутить себе дороже.
— Да мы чего, Митрич, мы ж понимаем... — буркнул дядя Толя, первым нарушая тишину. — Язык за зубами держать умеем, чай не первый год на закрытом объекте. Надо расписки — напишем. Ты главное скажи, Серж, когда мы эту «кастрюлю» в полноценный размер разворачивать начнем? Руки-то чешутся!
Домой Серж вернулся уже в глубоких сумерках. Митрич, верный своему слову, выделил армейский УАЗик с водителем, который довез его прямо до ворот усадьбы на Радиогорке. Напряжение последних двух суток, когда он спал от силы часа четыре, внезапно навалилось свинцовой усталостью. В голове всё еще стоял этот тихий, жужжащий звук левитационного поля и испуганное лицо Виктора, судорожно крутящего резисторы.
На веранде летней кухни горел мягкий, теплый свет. Елена, мама Кати, как раз уносила на кухню пустые кастрюли, а сама Катюша сидела за дубовым столом, подперев щеку кулаком и задумчиво перебирая пальцем виноградную кисть. Услышав шаги, она резко подняла голову, и в её зеленых вспыхнул такой неприкрытый огонек облегчения и радости, что Серж невольно улыбнулся.
— Живой! — Катя вскочила со стула, окинув его быстрым взглядом с ног до головы. — Ну слава Богу. А то папа звонил, наплел маме каких-то глупостей про «кипячение кастрюль на полигоне» и сказал, что вы там до ночи застряли. Садись быстро, я тебе всё разогрею. Вареники с картошкой будешь?
— Буду, — устало выдохнул Серж, опускаясь на табурет. — Я сейчас, кажется, и саму кастрюлю съесть готов.
Через пару минут перед ним уже дымилась тарелка, обильно политая сметаной. Катя устроилась напротив, поудобнее перехватив домашний халатик на плечах, и принялась внимательно всматриваться в его осунувшееся лицо.
— Ну и как всё прошло, «молодой человек»? — с легкой, уже привычной подначкой спросила она, но в голосе сквозило самое настоящее, живое любопытство. — Митрич тебя там не заездил со своими секретами? Выглядишь так, будто вручную вагон угля разгрузил.
— Хуже, Кать, — Серж отправил в рот вареник и зажмурился от удовольствия. — Мы сегодня немного подвинули вашу официальную науку. Знаешь, это очень странное чувство… Я ведь всю жизнь в своем двадцать четвертом веке изучал эти процессы по голограммам и сухим формулам в лаборатории. Наверное, я впервые в жизни понял ваших древних изобретателей. Ну, тех, которые строили первые самолеты из фанеры и бамбука прямо здесь, в Каче.
Катя слушала его, затаив дыхание, и даже забыла про свой виноград. Для неё всё это звучало как абсолютная фантастика, но она видела, каким фанатичным, чистым блеском горят сейчас глаза Сержа.
— Слушай, Серж… — тихо спросила она, лениво чертя пальцем узоры на скатерти и заглядывая ему прямо в глаза. — Пока тебя не было, я всё думала про то, что ты на пляже рассказывал. Про твоих роботов-жен, соавторство, Матрицу и стерильный мир. А какая она… ну, простая, обычная жизнь у вас там? Вот без этих твоих частотных контуров. Ну, например, какие книги вы читаете? О чем спорите по вечерам, когда собираетесь вместе? Есть ли у вас вообще такое понятие, как уют, или вы все живете в пластиковых коробках и питаетесь безвкусным белковым концентратом?
Серж отложил вилку, задумавшись на секунду. Вопрос застал его врасплох. Ему часто приходилось защищать свои проекты перед строгими научными комиссиями, но о простых человеческих мелочах его не спрашивали очень давно.
— Никакого концентрата, — мягко ответил он. — Скорее, наоборот. В мое время люди пресытились искусственным и начали дико ценить натуральное. Города у нас другие — они больше похожи на огромные ботанические сады, где дома интегрированы в живую природу. А спорим… Знаешь, о чем спорят люди будущего? Как ни странно, о прошлом. О вашем веке. О том, правильно ли мы распорядились вашим наследием, и не потеряли ли мы что-то важное, пока строили свое идеальное общество. А книги мы читаем те же, что и вы. Классику. Потому что технологии меняются, а человеческая душа — нет. Человек в любом веке хочет одного и того же: чтобы его понимали, чтобы его ждали дома и чтобы над головой было мирное небо.
Катя тепло улыбнулась, и в её зеленых глазах снова промелькнули те самые лукавые чёртики, которые так напоминали Сержу его институтскую знакомую Лию. Она протянула руку через стол и легонько, мимолетно коснулась его ладони своими теплыми пальцами.
— Значит, мы не такие уж разные, пришелец.
— Абсолютно одинаковые, — Серж на секунду задержал её руку в своей. — Только у нас небо мирное. А здесь мне нужно сделать так, чтобы оно стало безопасным для тебя.
Катя слушала, не шевелясь, и только её зелёные глаза отражали тёплые блики лампы. Обычный парень в поношенной штормовке, который пару часов назад заставил тридцатикилограммовую железку левитировать силой мысли и китайских плат, сейчас сидел напротив неё и уплетал домашние вареники.
— Слушай, пришелец, — тихо произнесла она, подперев подбородок ладонями. — Раз уж мы выяснили, что люди у вас там не роботы... Расскажи, чем ты сам занимаешься в своём мирном времени? Чем увлекаешься, когда не приходится спасать чужое небо?
Серж отставил пустую тарелку, откинулся на спинку стула и впервые за весь вечер расслабленно улыбнулся. Его взгляд на мгновение стал затуманенным, будто он смотрел сквозь стены веранды, сквозь ночь, прямиком в свой далёкий двадцать четвёртый век.
— В детстве я был ужасным непоседой, — усмехнулся Серж. — Отец постоянно ловил меня за тем, что я разбирал домашний климат-контроль или пытался перепрограммировать кухонного синтезатора. Мне всегда было тесно в рамках того, что уже создано. А потом, лет в двенадцать, я впервые увидел, как работают с жидкими средами на стыке физики полей. И меня буквально накрыло. Знаешь, чем я занимаюсь в своей лаборатории, когда нет госзаказов? Я создаю гидроскульптуры.
— Гидро... что? — Катя удивлённо приподняла бровь. — Скульптуры из воды? Это как ледяные фигуры, что ли?
— Нет, именно из жидкой, живой воды, — Серж подался вперёд, и его пальцы начали описывать в воздухе плавные линии. — Это чистое воздействие направленного эфирного поля на молекулярную решётку жидкости. Ты берёшь обычную воду, направляешь частотный импульс высокой плотности, и эфирный вихрь начинает удерживать её в пространстве, задавая любую форму. Можно заставить тонны воды парить в воздухе в виде огромного распускающегося цветка, где каждый лепесток дышит, движется, переливается на солнце всеми цветами радуги, но при этом держит форму до микрона.
Катя заворожённо представила себе эту картину.
— Знаешь, что в этом самое крутое? — глаза Сержа снова вспыхнули тем самым фанатичным факелом. — Мне безумно нравится создавать то, что никто до этого никогда не делал. Музыка эфирного резонанса, застывшая в воде. В моём времени это считается высоким искусством, на стыке фундаментальной физики и чистой эстетики. Ты управляешь стихией без единого прикосновения.
— Красиво, наверное... — тихо выдохнула девушка, не сводя с него глаз. — А как же ты от своей водной музыки пришёл к тому, что строишь летающие тарелки для Митрича?
Серж вздохнул, и его лицо снова посерьёзнело.
— А это моё второе, тайное увлечение. Хронос. Экспериментальная машина для перемещения во времени.
Катя невольно выпрямилась. Слово «машина времени» в теории звучит легко, но когда перед тобой сидит её создатель, по спине пробегает вполне реальный холодок.
— В нашей Академии проект «Хронос» считался гипотетическим, полузапретным, — продолжил Серж, понизив голос. — Слишком много рисков, слишком много неизвестных переменных в уравнениях темпоральных смещений. Но эфирные вихри, которые я использовал для гидроскульптур, оказались ключом к прокалыванию пространственно-временного континуума. Я рассчитывал контуры годами. Проверял скважность, частоту, фазовые сдвиги... И вот, доигрался. Благодаря этой железке я сейчас и сижу перед тобой на этой веранде, ем вареники в 2026 году, пока мой собственный век сгорает в пепле хронологического сдвига.
На веранде повисла глубокая, звенящая тишина. Было слышно только, как в саду цикады наперебой выводят свои ночные рулады. Катя смотрела на Сержа с совершенно новым чувством — страх ушёл, осталось лишь глубокое, женское сострадание к этому парню, который потерял свой идеальный мир и теперь отчаянно пытался спасти её собственный.
— Ну что, гидроскульптор... — Катя мягко улыбнулась, нарушая молчание. — Спасибо за честность. Обещаю, Митричу про твои водяные цветы я не расскажу, а то он заставит тебя из фонтана на площади Нахимова боевую турель делать. Иди спать. Завтра у вас с папой великие дела.
Серж благодарно кивнул и поднялся из-за стола. На душе впервые за эти дни стало спокойно. Завтра будет новый бой, ЧПУ-станки, расчёты Виктора и тяжёлый металл. Но сегодня он точно знал, ради чего стоит развернуть небо и землю.
Глава 10. Новое знакомство
После домашнего ужина и короткой передышки время снова понеслось со сверхзвуковой скоростью. На следующее утро Качинский аэродром превратился в растревоженный улей. Окрыленный успехом народ с удесятерённой энергией включился в работу над созданием масштабного боевого проекта.
В цеху стоял сплошной грохот: Петрович с мужиками сменяли друг друга у ЧПУ-станков, дядя Толя лично контролировал сварку массивного трехметрового несущего каркаса, а Виктор, обложившись схемами, собирал в единую цепь новые мощные силовые блоки. В этом бешеном ритме мужики работали на таком автопилоте и драйве, что, по сути, даже не замечали Серёжу — каждый был намертво занят своей деталью, а сам инженер едва успевал проверять допуски на чертежах.
Так продолжалось до полудня, пока в дверях ангара не выросла массивная фигура Дмитрия Чёрного.
Митрич не стал устраивать шумихи. Он молча пересёк цех, подошёл со спины и тихонько отозвал Сержа, поманив его рукой в сторонку. На лице чекиста читалась предельная сосредоточенность.
Они вышли из шумного ангара, пересекли коридор и зашли в небольшую, прохладную конструкторскую, заваленную старыми чертежными ватманами и схемами. У окна, за столом, сидел незнакомый Сержу человек лет пятидесяти, сугубо наукообразного вида — в строгом, слегка помятом пиджаке, глубоких очках и с цепким, проницательным взглядом умных глаз.
— Вот, Серж, познакомься, — негромко сказал Митрич, закрывая за собой тяжелую дверь на замок. — Это Иван Павлович, ведущий сотрудник закрытого военного научно-исследовательского института. Он занимается именно проблемой противодроновой борьбы и защиты нашего неба от сложных воздушных угроз.
Иван Павлович сдержанно кивнул, внимательно сканируя взглядом парня в штормовке.
— Я ему вкратце рассказал, что мы тут начудили за эти два дня и какие фокусы твоя «тарелка» вытворяет с гравитацией и весом, — Митрич жестко посмотрел на Сержа. — Мужик он надежный, допуск высочайший. У него к тебе куча вопросов, на которые наша наука ответить не может. Поэтому будь добр, пообщайся, объясни коллеге на понятном вам языке, что за чертовщину вы запустили на нашей взлетной полосе. Время не ждет.
Иван Павлович аккуратно снял очки, положил их на стопку чертежей и потер переносицу. По его утомленному лицу было видно, что отчеты Митрича он читал с глубоким скепсисом, но увиденные через окно ангара три метра парящего алюминия заставили его приехать сюда лично.
— Ну что ж, молодой человек, — негромко, с чисто профессорской хрипотцой начал ученый. — Дмитрий Николаевич утверждает, что вы обошли закон Кулона, пренебрегли уравнениями Навье-Стокса и подвесили в воздухе три своих веса без реактивной тяги и винтов. Как специалист по противодроновым системам, я видел многое — от микроволновых пушек до лазерных турелей. Но это... Расскажите мне, пожалуйста, на каких физических принципах работает ваша «Вимана»?
Серж молча прошел к доске, взял маркер, но вместо того, чтобы чертить схемы, повернулся к ученому лицом.
— Иван Павлович, чтобы вам меня понять, вам нужно выбросить из головы большую часть знаний, которая у вас накопилась, — спокойно и даже немного сочувственно произнес Серж.
Профессор удивленно приподнял брови, а Митрич у дверей хмуро качнул головой, приготовившись слушать.
— Дерзко, — хмыкнул Иван Павлович. — И от чего же именно мне нужно отказаться? От общей теории относительности? От квантовой механики?
— Для начала от парадигмы пустоты, — ответил Серж. — Ваша наука считает вакуум пустым местом, в котором, при этом, распространяются радио и световые волны, что уже противоречит само себе. Моя физика базируется на понятии эфира — плотной, сверхразряженной, непрерывной, живой среды, которая заполняет всё пространство. Вы пытаетесь толкать самолеты, опираясь на воздух или выбрасывая газы из сопла. Мы не толкаем аппарат. Мы меняем свойства самой среды вокруг него.
Иван Павлович не вспылил. Он лишь снисходительно улыбнулся, как улыбаются профессора на защите диплома студенту, который решил изобрести вечный двигатель, и покрутил в пальцах дужку очков.
— Эфир… — негромко, с легким вздохом повторил ученый. — Молодой человек, гипотезу светоносного эфира похоронили еще в девятнадцатом веке Майкельсон и Морли, а окончательно добил Эйнштейн. Но бог с ней, с историей науки, давайте к практике. Вы говорите — «меняем свойства среды». Красивые слова для научно-популярного журнала. Но физика — это математика и измеримые величины. Любое изменение среды требует колоссальной энергии. Чтобы создать локальное гравитационное или антигравитационное смещение, по уравнениям Эйнштейна, вам нужна масса хорошей планеты или энергия взорвавшейся звезды. У вас же в ангаре стоит генератор, который, судя по кабелям, питается от обычной гражданской подстанции. Откуда вы берете энергию, чтобы «изменить среду» так, что три тонны алюминия плевать хотели на земное притяжение? На каком таком фокусе вы концентрируете поле?
Майкельсон пытался определить или точнее засечь эффект сноса потока света эфирным ветром. — начал доклад Серж — В данном случае он пытался найти то, чего нет, так как никакого эфирного ветра нет. Есть давление такое же, как давление воды на глубине 1 м и на глубине 100 м, оно разное. Точно так же по мере приближения к планете давление эфира возрастает, но в начале это давление идёт только эфира, затем вокруг планеты у нас идут сферы с разной плотностью вещества. И по мере приближения к Земле эта плотность возрастает, и она продолжает возрастать, доходя до центра Земли. В этом вы убедились, пробурив кольскую сверхглубокую скважину.
Иван Павлович слушал Сержа очень внимательно, не перебивая, но его брови медленно ползли вверх. Профессор откинулся на спинку стула, скрестив пальцы на груди, и в его взгляде смешались профессиональное любопытство и глубокое недоумение. Митрич у двери лишь молча перевел взгляд с инженера на ученого, ожидая реакции.
— Давление градиента среды... — негромко повторил Иван Павлович, словно пробуя слова на вкус. — То есть вы утверждаете, что гравитация — это не искривление пространства-времени по Эйнштейну и не притяжение масс по Ньютону, а просто колоссальное гидростатическое давление эфира, выдавливающее нас к планете? И Кольская сверхглубокая, где плотность пород и давление на глубине превзошли все теоретические расчеты, для вас — доказательство этой эфирной компрессии?
Ученый подался вперед, опершись локтями о стол, и заглянул Сержу прямо в глаза:
— Допустим, я на секунду приму вашу аналогию с океаном. Мы сидим на самом дне этого эфирного бассейна под страшным давлением. Но чтобы заставить трехметровый алюминиевый каркас в соседнем ангаре парить, вам нужно создать под ним локальную зону еще большего давления или, наоборот, сделать над ним «разрежение», чтобы среда вытолкнула аппарат вверх, как поплавок. Физика Архимеда, так?
Профессор постучал пальцем по столу:
— Но вода плотная, ее можно качать насосом, у нее есть молекулы! А как вы собираетесь локально «сжимать» или «разрежать» эфир — неощутимую, всепроникающую субстанцию, которую не держит ни одна мензурка в мире? Каким «насосом» вы создаете этот перепад давлений вокруг вашей «Виманы» прямо сейчас?
Давайте не будем бежать впереди паровоза — начал Серж — Пойдём поэтапно. Итак, давление среды. Для начала нужно вам с этим смириться и увидеть в этом смысл и логику. Тоже давление вызывает постепенное поднятие температуры. В космосе она низкая, по мере приближения к планете температура постепенно возрастает, а если мы снова вернёмся к кольской сверхглубокой, она продолжает расти, причём нелинейно. И тогда мы получаем, что температура в центре планеты находится в районе 6000°C. И это ядро всегда остаётся таким.
— Температурный градиент как следствие давления среды… — негромко, почти про себя повторил ученый. Он посмотрел на Серёжу уже без прежней иронии, скорее с глубокой академической озабоченностью. — Вы связываете космический холод, нагрев атмосферы и эти несчастные сто восемьдесят градусов на дне Кольской скважины в одну цепочку. И делаете вывод, что шесть тысяч градусов в земном ядре — это не остаточное тепло от формирования планеты и не радиоактивный распад, а постоянный результат этого внешнего эфирного сжатия. Вечный термодинамический процесс.
Профессор замолчал, глядя на чистую доску, к которой Серж так и не прикоснулся маркером. Логика, которую выстраивал парень, была по-своему монолитной, но она требовала перевернуть всю геофизику.
— Хорошо, — Иван Павлович поднял взгляд на Сержа, и в его глазах промелькнул блеск исследователя. — Допустим, я временно принимаю вашу логику. Если планета — это гигантский фокус, в котором сжимающаяся среда порождает и гравитацию, и колоссальное тепло в центре, то этот процесс идет миллиарды лет в замкнутой системе. Но любая среда под постоянным давлением должна стремиться к равновесию. Если эфир постоянно «давит» внутрь, куда уходит эта энергия? Почему ядро не взрывается и не остывает, а держит эти шесть тысяч градусов? Каков механизм этого баланса в вашей модели, прежде чем мы перейдем к тому, как вы этим балансом управляете в ангаре?

— А тут вам в помощь первый закон термодинамики, — воскликнул инженер из будущего — что любая система стремится к равновесию, и это тепло изнутри передаётся также наружу. Поэтому я и сказал, что эта закономерность или связь температуры, давления и расстояния нелинейная.
Иван Павлович на мгновение нахмурился, в уме сопоставляя сказанное Сержа со своими фундаментальными знаниями. Он пододвинул к себе чистый лист бумаги, взял карандаш, но писать ничего не стал — просто крутил его в пальцах, глядя на Серёжу.
— Первый закон термодинамики... Закон сохранения энергии, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес профессор. — Значит, вы рассматриваете планету как динамический тепловой насос. Внешнее давление среды непрерывно сжимает систему, генерируя тепло в центре, а ядро, стремясь к равновесию, сбрасывает этот избыток обратно наружу, в космос. И этот встречный поток энергии создает ту самую нелинейность, о которой вы говорите.
Ученый отложил карандаш и откинулся на спинку стула, внимательно глядя на Сержа. По его лицу было видно, что строгая, пускай и альтернативная логика парня начинает его по-настоящему цеплять. Она не была хаотичным бредом — она описывала единый, замкнутый физический процесс.
— В этом есть определенное изящество, признаю, — Иван Павлович слегка кивнул, и его голос зазвучал чуть мягче, уже без прежнего менторского тона. — Вместо статичной массы мы получаем вечный динамический баланс двух встречных потоков. Среда давит внутрь, тепло стремится наружу. Равновесие. Но если этот баланс удерживает в стабильности целую планету, то...
Профессор вдруг замолчал, и его взгляд медленно переместился в сторону окна, за которым, в главном ангаре, мужики Петровича варили трехметровый алюминиевый каркас. Когда он снова повернулся к Сержу, в его глазах читалось явное озарение пополам со страхом.
— Погодите. Если гравитация и вес — это результат глобального внешнего давления этой среды, а ваша «Вимана» висит в воздухе... Значит, вы нашли способ искусственно нарушить это равновесие? Вы создали устройство, которое локально перенаправляет эти потоки? Но как? Чтобы заставить среду расступиться или изменить свое давление над аппаратом, вам нужен какой-то невероятный... излучатель? Экран? Как электроника вообще способна вмешаться в процесс такого масштаба?
Серж мягко улыбнулся — спокойно, без тени высокомерия, как человек, который объясняет очевидные вещи запутавшемуся, но искренне ищущему ответы коллеге. Он наконец опустил маркер на подставку доски и сделал пару шагов к столу профессора, сокращая дистанцию.
— Именно, Иван Павлович. Вы абсолютно правы — ключевое слово здесь «баланс», — Серж развернул ладони, словно взвешивая в воздухе невидимые чаши весов. — Планета — это стабильный, динамический тепловой насос. Внешнее давление среды непрерывно сжимает систему, аккумулируя колоссальное тепло в центре, а ядро, подчиняясь первому закону термодинамики, сбрасывает этот избыток обратно наружу. Встречный поток тепла компенсирует входящее давление среды. Вот вам и причина нелинейности, и секрет вечной стабильности системы. Земля сама себя удерживает в равновесии миллиарды лет.
Профессор замер, завороженно глядя на плавное движение рук молодого инженера. Митрич у двери даже перестал хмуриться, полностью погрузившись в разговор.
— И вы правильно уловили суть, — Серж чуть подался вперед, заглядывая ученому прямо в глаза. — Чтобы заставить наш трехметровый каркас в ангаре потерять вес, нам не нужно строить вторую электростанцию или пытаться перекричать энергию целой планеты. Это глупо. Мы не боремся с системой — мы в неё встраиваемся. Нам достаточно лишь слегка сместить этот баланс токов и давлений в одной конкретной, локальной точке пространства. Прямо над аппаратом.
Иван Павлович быстро закивал, его карандаш снова заплясал между пальцев, но уже от нетерпения. — Сместить баланс… Хорошо, ладно, теоретически я это картину вижу. Но черт возьми, молодой человек, чем? Каким образом копеечные транзисторы и алюминиевые пластины способны раздвинуть или перенаправить потоки этой всепроникающей среды? Что у вас служит экраном?
Иван Павлович от удивления даже рот приоткрыл, а потом медленно опустился обратно на стул, не сводя с Серёжи ошеломлённого взгляда. Повисла плотная, почти осязаемая тишина. Митрич у двери слегка прищурился, переводя взгляд с одного на другого.
Серж снисходительно покачал головой, поднял руку, останавливая готовый сорваться с губ профессора поток новых возражений, и спокойно произнес:
— Не торопись, Иван Павлович. Куда вы вечно летите? Давайте сначала закончим первый урок первого класса, заложим фундамент, а потом уже будем строить стены. Вот вы спрашиваете, чем мы раздвигаем среду в ангаре. Но вы так и не спросили главного. Почему вообще происходит это давление эфира? Какая скрытая сила заставляет его это делать миллиарды лет?
Профессор молчал, застигнутый врасплох этим простым, но фундаментальным вопросом. Его академический ум привык оперировать константами вроде «гравитационной постоянной», принимая их как данность, как аксиому, не требующую объяснений. А парень в штормовке копал в самый корень.
Серж снисходительно улыбнулся и покачал головой, глядя на шагающего по комнате профессора.
— Поймал вас, Иван Павлович, — мягко сказал Серж, кладя маркер на стол. — Вы опять мыслите старыми категориями. Ваше главное академическое заблуждение в том, что вы представляете эфир ветром. Будто какие-то материальные частицы должны физически лететь через пространство из точки А в точку Б, как песчинки во время бури. Отсюда и ваши бесконечные поиски «эфирного ветра». Но никакие частицы никуда не летят. Происходит не перемещение массы, а передача импульса по цепочке.
Инженер подошел ближе к столу и, заметив, как ученый замер в ожидании объяснений, привел простой пример:
— Представьте себе огромный стадион, концерт популярной группы. Толпа людей. Те, кто прорвался к самой сцене, в фан-зону, зажаты так, что вздохнуть тяжело. Там сплошная, непрерывная стена из тел, двигаться невозможно. В нашей модели это — твердь Земли. Чуть дальше, в партере, люди стоят уже свободнее, могут перемещаться, но плотность все равно высокая. Это — наше воздушное пространство, где летают ваши самолеты и беспилотники. А на самых дальних трибунах, на галерке, зрители сидят вальяжно: через одно кресло, через три, а некоторые ряды вообще пустые. Вот это и есть глубокий Космос.
Иван Павлович слушал, не мигая. Его аналитический ум мгновенно выстраивал перед глазами живую картину.
— А теперь представьте, — Серж слегка толкнул ладонью воздух перед собой, — что человек на самой верхней галерке хочет выразить восторг или пробраться ближе. Он толкает спинку кресла впереди сидящего. Тот по инерции подается вперед и задевает следующего. Волна катится по рядам, плотность растет, и этот импульс, зародившись на полупустой галерке, в итоге глухим ударом прессует и без того зажатую фан-зону у сцены. Человек с галерки не бежал к сцене сам. Но он оказал реальное, физическое давление на людей внизу. Вот так работает и давление среды в Космосе. Это не ветер. Это волна сжатия.
Профессор медленно опустился на стул, переваривая аналогию. — Передача импульса… — пробормотал он. — Ладно, механику эффекта домино я понял. Но что заменяет этого «человека на галерке»? Что запускает этот первоначальный толчок в масштабах Вселенной? Под воздействием чего передается импульс?
— Под воздействием разности потенциалов, — отрезал Серж. — Наша планета за счет своей колоссальной плотности, кристаллической решетки пород и давления вытесняет свободные электроны — отрицательные заряды — на свои внешние оболочки. Земля буквально окутана мощнейшим отрицательным потенциалом. А как я уже говорил, нейтральные частицы эфира, окружающие нас, реагируют на любой заряд. Они стремятся к этому отрицательному полю Земли, пытаясь прижаться к нему, компенсировать его. По мере их приближения и сжатия этот заряд у поверхности только усиливается, заставляя волну импульса давить еще сильнее. Получается замкнутый, непрерывный процесс.
Серж внимательно посмотрел на профессора, а затем перевел взгляд на притихшего у двери чекиста. — Не потеряли ход мысли, Иван Павлович? Успеваете за логикой?
Серж чуть прищурился, глядя на то, как академик буквально на глазах превращается в азартного исследователя. Инженер медленно провел ладонью по краю стола, фиксируя победу на первом этапе этой ментальной дуэли.
— Ну вот, Иван Павлович, можно сказать, что мы добрались до самой сути, — спокойно, но с явным удовольствием в голосе произнес Серж. — Самые главные постулаты эфиродинамики вы, пусть пока и теоретически, но приняли.
Тут от дверей ангара донесся тяжелый вздох. Митрич, который все это время стоял неподвижно, хмуро скрестив руки на груди, вдруг шагнул вперед. Он качнул головой, уставившись на Серёжу взглядом, в котором смешались крайнее изумление и какое-то суровое облегчение.
— Черт возьми… — негромко, но веско протянул чекист, в сердцах хлопнув себя ладонью по бедру. — Я в школе и институте никогда не понимал и не любил физику. Зубрил, сдавал и забывал, как страшный сон. А тут ты за пять минут разложил всё по полочкам, даже на доске толком ничего не нарисовав и не выдав ни одной грёбаной формулы! Это же всё логично, просто, до костей понятно. Зачем нам вообще в школах и академиях морочат голову этой квантовой механикой и прочей заумной белибердой, если всё устроено вот так?
В глазах сурового особиста вдруг вспыхнул живой, почти мальчишеский интерес. Он перевел взгляд на ошеломленного Ивана Павловича, потом снова на Сержа.
— Слышь, Серж… Ты заикнулся про происхождение материи. Про то, как из этого эфира вообще всё наше вещество получается. Мне вот теперь самому до чертиков интересно стало. Сколько времени займет описание этой твоей материи? А то у нас график, сам понимаешь, горит.
Серж мягко улыбнулся, оценив реакцию чекиста, и спокойно ответил: — Не более того, что мы уже наговорили, Дмитрий Николаевич. Буквально две-три минуты, не больше. Зато картинка у вас в головах откроется раз и навсегда.
Митрич решительно посмотрел на профессора. Иван Павлович, чей академический мозг все еще пытался переварить «механику домино» вместо уравнений Эйнштейна, лишь молча и согласно кивнул, поудобнее перехватывая карандаш.
— Ладно, уговорил, — буркнул Митрич, снова отступая к двери, но теперь уже весь обратившись в слух. — Выдавай свои две минуты. Как из этой невидимой хрени получается твердая земля под нашими ногами?

Серж кивнул и, сделав глубокий вдох, заговорил — тихо, веско, так, что каждое его слово словно обретало физический вес в пространстве прохладной конструкторской:
— Раз уж мы вспомнили классику, то давайте обратимся к древнейшему источнику. «В начале было Слово, и Слово было у Бога». Иван Павлович, вы когда-нибудь задумывались, что такое «слово» с чисто физической точки зрения? Это вибрация. А что такое вибрация? Это направленное, волновое взаимодействие элементов среды.
Профессор замер, уставившись на Серёжу. Митрич даже дышать, казалось, перестал, боясь упустить нить рассуждения.
— В абсолютно однородной, бесконечной и нейтральной среде эфира всегда существуют эти тончайшие первичные вибрации, — Серж плавно повел рукой в воздухе, имитируя волну. — Частицы среды непрерывно колеблются и взаимодействуют друг с другом. И в этом бесконечном океане микроскопических столкновений чисто статистически, по закону больших чисел, обязательно найдется пара элементов, которые срезонируют и провзаимодействуют чуть сильнее, чем все остальные. Из-за этого избыточного импульса они буквально «склеиваются» между собой.
Инженер подошел к доске и быстро нарисовал две точки, которые слились в одну более крупную окружность.
— И в этот самый миг происходит чудо творения. Из нейтральных, базовых материнских кирпичиков эфира рождается первая, простейшая молекула химического вещества — скажем, водорода или гелия. Но у этой новой структуры количество вытесненных на внешнюю оболочку электронов уже на одну или две единицы больше, чем у породившей её фоновой среды. У нее появляется свой собственный, локальный потенциал.
Серж повернулся к Ивану Павловичу и в упор посмотрел на ученого, на лице которого сейчас отражалась бурная работа мысли.
— А теперь, Иван Павлович, включите ваше академическое воображение и попробуйте мысленно продолжить эту цепочку дальше. Что произойдет, когда эта первая устойчивая пара начнет за счет своего нового потенциала притягивать и прессовать вокруг себя соседние нейтральные частицы эфира?
Иван Павлович замер, уставившись в одну точку, а затем его глаза расширились от внезапного, оглушительного озарения. Карандаш выпал из его пальцев и с глухим стуком покатился по столу. Профессор резко вскинул голову, его дыхание стало частым.
— Господи… — прошептал ученый, и в его голосе прозвучал неподдельный трепет. — Количество электронов… Периодическая система! У водорода — один электрон на оболочке. У гелия — два. По мере продвижения по таблице Менделеева, с ростом атомной массы, количество электронов и плотность ядер неуклонно увеличиваются. До самого конца, до тяжелых трансурановых элементов!
Он вскочил со стула, подбежал к доске и начал взволнованно водить пальцем по воздуху, словно перед ним висела невидимая таблица.
— Так вот почему элементы обладают именно такими свойствами! Это не случайный набор квантовых чисел! Все элементы сформированы именно так: по мере уплотнения первичной материи, под воздействием этого колоссального космического давления среды, количество электронов на оболочках постепенно растет. Меняется плотность сжатия эфирных вихрей — меняется само вещество, сама материя! Одно переходит в другое под прессом Космоса!
Митрич, наблюдая за бурной реакцией маститого ученого, только крякнул, пораженный тем, как лихо парень в штормовке перевернул сознание профессора.
Серж удовлетворенно кивнул, глядя на это академическое озарение, и спокойно добавил:
— Именно так, Иван Павлович. Только в моем мире… точнее, в моем времени, от привычной вам громоздкой таблицы Менделеева давно отказались. Она приобрела гораздо более простой, изящный и понятный вид. Мы называем её «Спираль материи».
Профессор медленно повернулся к Сержу, ловя каждое его слово.
— Представьте себе трехмерную конусообразную спираль, — Серж очертил пальцем в воздухе закручивающуюся воронку. — Самые широкие, легкие витки расположены на периферии, в разреженной среде. Там находятся газы: водород, гелий, азот, кислород. По мере скручивания спирали и роста давления среды газы сменяются жидкостями, затем идут неметаллы, а еще ближе к центру — металлы.
Серж сделал паузу, и его голос стал жестче, весомее:
— И наконец, в самом центре этой спирали, на острие конуса, который уходит вглубь планеты, находится группа тяжелых металлов. Уран, плутоний, радий. Количество электронов на их оболочках из-за чудовищного давления в недрах Земли спрессовано до абсолютного максимума. Они стабильны там, на глубине, в своей родной, сверхплотной среде. Но когда вы, люди, вытаскиваете этот уран оттуда наверх, в наши разреженные слои атмосферы — на обычный воздух, грубо говоря, — происходит физический шок. Внешнее давление среды резко падает. Уран больше не может удерживать эту критическую массу электронов, и они начинают буквально извергаться, вылетать из него во все стороны, пытаясь вернуть баланс. Вот это извержение лишних электронов ваша наука и называет радиационным излучением.
В конструкторской воцарилась мертвая, звенящая тишина. Иван Павлович медленно опустился на стул, тяжело дыша. Мир фундаментальной науки, который он строил по кирпичику всю жизнь, только что окончательно рухнул, уступив место простой, красивой и пугающе логичной картине живой Вселенной.
Митрич стоял неподвижно, уставившись в дощатый пол, словно пытался пробить его взглядом до самого земного ядра. Лицо чекиста медленно наливалось багровым цветом, а на виске набрякла толстая вена. Он тяжело, прерывисто задышал, переводя дикий взгляд со спирали, нарисованной Сержем, на бледного профессора.
Внутри сурового особиста сейчас взрывались целые пласты его упорядоченного прошлого. Советская школа, марксистско-ленинский материализм, сухие параграфы учебников, которые он заставлял себя зубрить ради оценок, — всё это вдруг предстало перед ним как огромная, бессмысленная гора макулатуры.
— Это что же получается… — Митрич наконец поднял глаза, и в них горел настоящий, первобытный гнев человека, которого жестоко нае… обманули. — Это что за х…ня выходит, товарищ профессор?!
Иван Павлович даже вздрогнул от этого резкого окрика. А Митрича уже несло, плотину прорвало окончательно, и он выдал такой многоэтажный, сочный флотский загиб, от которого у любого гражданского завяли бы уши. Он матерился не от злости на Сержа, а от колоссального, оглушительного шока.
— ...мать вашу через коромысло! — тяжело выдохнул чекист, шумно втягивая воздух ноздрями. — Столетиями! Сто-ле-ти-я-ми сотни тысяч этих ваших академиков, доцентов с кандидатами, протирали штаны на кафедрах, получали сталинские премии, писали тонны диссертаций и… и ни хера не понимали?! Забивали маленьким детям в школах головы всякой заумной дрянью, которую сами же от балды выдумали! Кванты, струны, искривления хрен пойми чего… Без логики, без здравого смысла, без единого внятного доказательства! Кручу-верчу, запутать хочу!
Митрич сделал три размашистых шага по комнате, едва не перевернув стул. Со всей силы хлопнул ладонью по столу.
— Это ж надо было додуматься — эфирный ветер они искали! — он зло сплюнул в угол. — Ветер в монолите! Всё равно что сидеть на дне океана и искать, откуда дует бриз, б…дь! А пацан пришел и на пальцах, как для контуженных, за пять минут объяснил, как устроен этот чертов мир! От водорода до урана!
Чекист резко остановился перед Сержем, тяжело положил свои огромные ладони ему на плечи и заглянул в глаза с какой-то бешеной, безумной надеждой:
— Серёга… Если твоя Спираль верна, то это же значит, что мы вообще всё можем? Мы можем любой элемент из любого собирать, просто меняя это чертово давление среды? Мы можем из обычного свинца делать золото, а из воздуха — бензин, если правильно крутанем эти твои вихри?!
Профессор Иван Павлович, до этого сидевший как громом пораженный, при слове «золото и бензин» медленно поднял голову. Шок Митрича заставил и его взглянуть на ситуацию с чисто практической, государственной стороны. Если этот парень прав, то они держат в руках не просто проект нового летательного аппарата. Они держат ключ к абсолютной, безграничной власти над материей и энергией.
— Успокойся, Дмитрий Николаевич, присядь, — тихо, но твердо сказал профессор, хотя у самого руки заметно дрожали. Он повернулся к Сержу. — Митрич прав в своей… экспрессии. Логика безупречна. Но теперь, когда мы понимаем, что сжимает вещество, вернемся к моему вопросу. Ваша «Вимана». Вы хотите сказать, что ваши катушки создают вокруг алюминиевой рамы искусственную зону такого разрежения, что физическое давление Космоса начинает выталкивать аппарат вверх, как пенопласт из воды? Но я повторяю: как вы удерживаете этот потенциал без коронного разряда, который должен испепелить весь ангар?
Серж дождался, пока Митрич, тяжело отдуваясь, опустится на свободный стул, а профессор утихомирит дрожь в пальцах. Он обвел их спокойным, уверенным взглядом и чуть заметно улыбнулся.
— Ну вот, теперь, когда базис первого класса у нас есть, всё становится действительно просто, — Серж подошел к столу и постучал пальцем по лежащему чертежу алюминиевого каркаса. — Ответ на ваш вопрос о миллионах вольт и коронном разряде, Иван Павлович, заложен в самом названии аппарата. «Вимана» — это не просто красивое древнее слово. Это сокращение от «вихревая машина».
Профессор удивленно приподнял брови, а Митрич мгновенно подобрался, ловя каждое слово.
— Этими устройствами вовсю пользовались предыдущие цивилизации, которые жили на Земле задолго до вас, — Серж заложил руки за спину, мерно шагая вдоль доски. — В вашем времени, в некоторых древних текстовых источниках эта информация сохранилась, уцелели даже фрагменты описаний и схематичные чертежи. Я в свое время этот вопрос изучил параллельно с физикой — мне было до безумия интересно, как именно прежняя технологическая культура работала с эфиром. И знаете, к какому выводу я пришел? Они не боролись с природой. Они, так же, как и в мое время, умели тонко управлять климатом, движением воды, направлять потоки воздуха и, главное, строить аппараты, способные осуществлять межзвездные перелеты, напрямую взаимодействуя с эфиром.
Серж резко остановился и повернулся к доске, на глазах у замерших ученых и чекиста.
— Так вот, о миллионах вольт. Почему классический трансформатор Теслы или любой ваш высоковольтный генератор выдает лютую коронную дугу, сжигающую всё вокруг? Потому что вы пытаетесь удержать статическое напряжение в одной точке, на поверхности металла. Вы создаете плотину, которую воздух в итоге пробивает искусственной молнией. Прежняя цивилизация делала иначе. Они не копили заряд. Они заставляли его вращаться.
Серж взял маркер и поверх нарисованной ранее схемы Земли нанес быструю, закручивающуюся спиральную воронку, охватывающую контур гипотетического аппарата.
— Когда электроника Виктора подает колоссальный потенциал на наши катушки, мы не просто заряжаем алюминиевые пластины. Мы запускаем встречные, высокочастотные эфирные вихри. Электрический ток бешеной частоты начинает закручиваться по спирали вокруг каркаса, создавая замкнутый динамический кокон. Этот вихрь моментально подхватывает нейтральные частицы среды вокруг аппарата и закручивает их в центробежном ускорении. Понимаете, что происходит? Напряжение не ищет, куда ему разрядиться в воздух, — оно само становится этим вихрем! Коронному разряду просто не из чего сформироваться, вся энергия уходит в кинетику вращения среды. Прямо над «Виманой» создается локальное эфирное разрежение — та самая пустота на галерке, а снизу — колоссальная плотность фан-зоны. И среда сама, без единого звука и искры, мягко выталкивает наш алюминиевый каркас вверх, преодолевая глобальное давление планеты.
Митрич перевел взгляд на профессора, а у Ивана Павловича в голове, кажется, окончательно защелкнулся последний замок. Принцип торнадо, укрощенный высокочастотным током.
— Вихревая машина… — выдохнул профессор, и его глаза лихорадочно заблестели, когда он посмотрел на чертежи катушек. — Динамический эфирный кокон вместо статического экрана. Это же… это же гениально.
Митрич вдруг заерзал на стуле, не выдержал и перебил Сержа, подавшись вперед. В его глазах до сих пор горело недоумение после вчерашних тестов.
— Погоди, Серж, давай к практике, — чекист нахмурился, вспоминая детали. — У меня со вчерашнего дня в голове одна херня не укладывается. Мы взяли наш опытный диск. В первый раз он еле-еле подпрыгнул. Потом мы подвесили снизу, прямо под него, двадцатикилограммовый стальной блин от штанги. Физически мы утяжелили конструкцию в разы! При этом Виктор по твоему приказу уменьшил мощность на катушках в три раза. По логике, эта дура должна была вообще к полу прилипнуть. А она, ****ь, выстрелила чуть в космос не улетела! Как тяжеленный блин заставил аппарат лететь сильнее при слабом токе?
Серж уже открыл рот, чтобы ответить, но Иван Павлович вдруг звонко хлопнул ладонью по столу, так, что ФСБ-шник, не ожидая такого от академика, подпрыгнул на стуле. В глазах старого ученого вспыхнул такой азарт, словно он только что разгадал главный секрет фокусника.
— Дмитрий Николаевич, друг мой! Да это же чистейшая гидродинамика, механический восторг! — профессор буквально подлетел к доске, перехватив у Сержа маркер. На лице ученого играла торжествующая улыбка. — Позволь я сам тебе нарисую, Серж, а ты поправишь, если старик где-то ошибся.
Иван Павлович быстро набросал на доске контур стакана.
— Смотри, Митрич. Ты чай с сахаром пьешь?
— Из стакана то и не только чай, заржал Митрич.
— Замечал, что происходит, продолжил учёный, когда ты начинаешь быстро-быстро мешать его ложкой? Кусочки сахара, которые лежат на самом дне, вдруг срываются с места и начинают подниматься вверх, к центру воронки. Сахар тяжелее воды в полтора раза! По твоей логике, центробежная сила должна размазать его по стенкам стакана. А он поднимается наверх! Почему? Потому что ложка создает вихрь. В центре этого вихря, над сахаром, давление резко падает, а скорость потока растет. Вода сама втягивает тяжелые песчинки вверх, преодолевая их вес!
Профессор нарисовал внутри «стакана» жирный диск «Виманы», а под ним — круг стального блина.
— А теперь перенеси это на наш аппарат. Вчера катушки Сержа закрутили эфир в безумный высокочастотный вихрь. Прямо над диском образовалась точно такая же воронка — зона дикого разрежения среды, космический вакуум. Но эфир — среда плотная, ему нужно от чего-то отталкиваться снизу. Когда диск был один, этот поток просто рассеивался в воздухе. Но тут ты, вешаешь снизу стальной блин!
Иван Павлович провел жирные стрелки от блина к днищу аппарата.
— Сталь — это сверхплотная материя. Для эфирного вихря этот блин стал идеальной, монолитной опорой. Вихрь уперся в него, под диском мгновенно образовалась зона экстремального сжатия среды — упругая эфирная подушка. Сверху аппарат засасывает силой «чайного» вихря, а снизу его пинает спрессованная плотность от стального блина! Система вошла в идеальный резонанс. Нам потому и понадобилось в три раза меньше тока от аккумуляторов: аппарату больше не нужно было тратить энергию на создание собственной опоры, он просто оттолкнулся от наведенной им же пружины. Ты сам, Митрич, подсунул вихрю жесткую точку опоры, и среда выстрелила эту многопудовую массу вверх!
Иван Павлович победоносно опустил маркер и посмотрел на Сержа, тяжело дыша от волнения.
Серж искренне, широко улыбнулся и коротко поаплодировал: — На лету схватываете, Иван Павлович. Именно так. Прежняя цивилизация не боролись с весом аппарата — они создавали разность плотности среды над ним и под ним.
Митрич качнул головой и выдал свое фирменное, сочное:
— Просто как палец обоссать и облиз…, ну в общем, действительно легко!
Иван Павлович от такой флотской прямоты аж интеллигентно поперхнулся и деликатно кашлянул в кулак, но спорить не стал — аналогия и правда закрыла все вопросы.
Серж тихо рассмеялся, оценив армейский лаконизм чекиста, и стер ладонью остатки мела с пальцев.
— Ну вот, мужики, — инженер облокотился на край стола, переводя дух. — Первый класс церковно-приходской школы мы с вами официально окончили. Картинка в головах склеилась. Теперь вы понимаете, как и почему эта штука способна висеть в воздухе и почему ей плевать на земную гравитацию.
Он посерьезнел и посмотрел на часы. Время, отпущенное на чисто теоретические лекции, неумолимо таяло. А в ангаре, за тонкими деревянными дверями конструкторской, мужики из бригады Виктора уже заканчивали собирать массивную трехметровую раму основного аппарата.
— Раз уж с механикой вихря и плотностью мы разобрались, — Серж заглянул профессору прямо в глаза, — давайте перейдем к тому вопросу, ради которого Дмитрий Николаевич вас из-под земли достал. Защита. Иван Павлович, вы ведь у нас специалист по противодроновым системам и безопасности.
— Механически… — Иван Павлович задумчиво потер подбородок, глядя на чертеж трехметрового каркаса. — Ну, самое простое, что сразу приходит в голову военному человеку вроде тебя, Митрич, — это использовать наш аппарат как бронированный таран. Летать на безумной скорости и физически сшибать, ломать в щепки беспилотники и самолеты врага. Благо, прочности и подъемной силы, как мы теперь понимаем, там с избытком.
Профессор на секунду замолчал, а затем его глаза снова хитро сузились, и он посмотрел на Сержа.
— Но мы ведь здесь собрались не для того, чтобы микроскопом гвозди забивать. Нам нужно найти куда более изящное, эффективное и жизнеспособное решение. Серж, если вокруг «Виманы» крутится этот высокочастотный эфирный вихрь, меняющий плотность среды, то вражескому дрону даже не обязательно сталкиваться с самим металлом рамы. Что произойдет с электроникой, с винтами или с крылом любого летательного аппарата, как только он просто пересечет внешнюю границу нашего искусственного торнадо? Там же физически другие законы плотности и давления!
Серж согласно кивнул, соглашаясь с ходом мыслей профессора, и подошел ближе к чертежам. На его лице отразилась предельная концентрация практикующего инженера.
— Вы абсолютно правы, Иван Павлович. Механический таран — это прошлый век, — Серж провел пальцем по контуру силовой рамы на схеме. — С возможностями вихревой машины нужно действовать тоньше. Но при планировании воздушного боя нам придется рассматривать как минимум три варианта развития событий. Всё будет жестко зависеть от геометрии сближения: с какой именно стороны наша «Вимана» подлетит к вражескому агрегату.
Он поднял маркер и набросал на доске три тактические схемы:
— Вариант первый, самый безопасный для нас, — атака снизу. Если мы подводим «Виману» под вражеский беспилотник, то в дело вступает та самая мощная восходящая воронка разрежения, о которой мы только что говорили на примере стакана с сахаром. Поток эфира над аппаратом имеет колоссальную скорость и градиент давления. Вражеский дрон, влетев в эту зону, мгновенно потеряет опору под крыльями или винтами. Его как минимум сорвет со стабильного курса, закрутит аэродинамическим ударом и с бешеной силой вышвырнет на несколько метров в сторону — влево или вправо. Он просто свалится в штопор из-за резкого перепада плотности среды.
Серж перевел маркер на второй рисунок, где «Вимана» была изображена над целью:
— Вариант второй — атака сверху. И вот тут начинается зона риска. Если мы зависнем прямо над вражеским аппаратом, физика сработает в обратную сторону. Помните стальной блин от штанги? Под нашим днищем создается область экстремально высокой плотности и сжатия среды, упругая эфирная подушка, которая давит вниз. Вражеский дрон окажется зажат между этой подушкой и встречным потоком. Сила сжатия среды начнет лавинообразно притягивать, буквально присасывать его к нашему днищу. А теперь представьте: на той стороне висит боевой беспилотник со взрывчаткой. В момент этого дикого сжатия и удара о корпус неизбежно произойдет детонация его боевой части. Взрыв прямо под брюхом — и наша красотка может серьезно пострадать. Кинетику кумулятивной струи или осколков на таком близком расстоянии кокон полностью не погасит.
Инженер провел черту сбоку от контура аппарата:
— И вариант третий — сближение на одном курсе, сбоку. Этот сценарий тоже можно сразу рассматривать как фатальный для нашего устройства. Векторы вращения эфира по бокам от «Виманы» нестабильны, там среда скручивается в тор. Если чужой объект врежется в боковую кромку, это мгновенно нарушит симметрию нашего динамического кокона. Замкнутый контур прервется, возникнет мощнейший дисбаланс сил, и наш собственный аппарат поднырнет под вражеский или пройдёт над ним, но в любом случае будет контакт и вероятен взрыв боекомплекта.
Серж отложил маркер и повернулся к застывшим мужчинам:
— Вывод простой: «Вимана» — это идеальное оружие защиты, но пилотировать её нужно уметь. Единственный жизнеспособный и изящный способ гарантированно уничтожать врага без вреда для себя — это подрезать его исключительно снизу, подставляя под удар верхнюю всасывающую воронку. Среда сделает всю грязную работу за нас, бесконтактно. Но это до тех пор пока мы не придумаем и не установим на нашу виману более совершенное оружие.
Митрич внимательно посмотрел на схемы, в его глазах, как у кадрового военного, уже выстраивалась четкая тактическая инструкция для будущих операторов.
— Подрезать снизу... Вектор горизонтальный как у торнадо, — пробормотал чекист, жестко ухмыльнувшись. — Ну что, профессор, тактика воздушного боя будущего обретает форму. Пошли в цех к Виктору? Пора эту теорию вшивать в трехметровый каркас.
Иван Павлович, который до этого внимательно слушал, при последних словах Сержа резко поднял палец вверх, словно поймал ускользающую техническую мысль.
— Постойте! — воскликнул профессор, и его лицо озарилось чисто инженерной догадкой. — Если единственная безопасная и эффективная тактика для нас — это атаковать врага исключительно снизу, подрезая его под брюхо… Значит, пилот или автоматическая система наведения должны непрерывно, в режиме реального времени видеть всё, что происходит строго над аппаратом!
Ученый быстро подошел к столу и постучал карандашом по верхней плоскости чертежа силовой рамы.
— Митрич, смотри. Твои стандартные военные дроны обычно смотрят вниз или вперед — они ищут цели на земле. А нашей красотке круговой обзор в нижней полусфере в момент атаки вообще не нужен, там ловить нечего. Система обнаружения, захвата и слежения в нашем случае должна быть устроена как у камбалы! Все «глаза», все оптические датчики, тепловизоры или высокочастотные радары должны быть выведены на верхнюю плоскость диска и смотреть строго вверх, в небо! — и в стороны, добавил чекист.
Митрич на секунду задумался, зажмурив один глаз, словно мысленно примерял эту плоскую морскую рыбу к трехметровому алюминиевому каркасу в ангаре, а затем согласно крякнул.
— Камбала… — чекист ухмыльнулся, и в его глазах блеснул хищный огонек. — А ведь это чертовски верно, профессор. Идем под прикрытием складок местности или деревьев, держимся у самой земли, а глаза смотрят строго вверх. Выслеживаем чужака в небе, резко подныриваем под него снизу, и наша верхняя воронка засасывает его в эфирный водоворот. Чисто, тихо, без единого выстрела. Именно так охотится камбала.
Серж удовлетворенно кивнул, сворачивая чертежи в плотный рулон.
— Ну вот, тактико-техническое задание сформировано, — инженер подмигнул мужчинам. — На катушках мы сэкономили, с физикой процесса разобрались, глаза на затылок «камбале» спроектировали. Дмитрий Николаевич, Иван Павлович — прошу в цех. Пора объяснить Виктору и мужикам, куда именно мы будем монтировать стальные элементы для опоры вихря и как переделывать оптику. Время пошло на минуты.
Глава 11 Первая потеря
Пока Виктор в цеху гремел ключами, примеряя крепления для верхних оптических датчиков «камбалы», у Митрича в кармане глухо зазуммерил телефон. Звонил сосед дяди Толи — отставной мичман, пожилой инвалид, заметивший у ворот Анатолия чужой тонированный джип с неместными номерами и подозрительных людей в плотных куртках, несмотря на июньскую жару.
Митрич не стал задавать вопросов. Его лицо за секунду превратилось в каменную маску контрразведчика. Короткий кивок водителю — крепкому парню из комендатуры, — и служебная «Волга» уже летела по грунтовым дорогам Качинского муниципального округа, поднимая столбы серой пыли. Серж, бледный, сжавший кулаки до белых суставов, сидел на заднем сиденье. Профессора оставили в ангаре под охраной рабочих. Митрич по рации вызвал группу захвата, но закончив переговоры, выругался и объявил: не успеют, мы будем раньше.
Когда машина на полной скорости, но без сирены, затормозила в переулке, за углом забора уже виднелся черный массивный внедорожник. Окна в доме дяди Толи были зловеще темными, а из приоткрытой входной двери тянуло тонкой струйкой сизого дыма. Диверсанты уже заканчивали зачистку и обливали бензином прихожую, оставив внутри три бездыханных тела — Анатолия, Любы и их четырнадцатилетней дочери.
— К машине не подходить, — одними губами скомандовал Митрич, приоткрывая дверцу «Волги».
Но ситуация сорвалась в пике мгновенно. Водитель джипа, заметив незваных гостей в зеркало заднего вида, дернулся, схватил рацию и закричал что-то в тангенту.
Митрич просек расклад за долю секунды. Словно огромный мастиф, он в два прыжка преодолел разделявшее их расстояние, рванул на себя дверь внедорожника и с костяным хрустом впечатал локоть в ухо связиста. Тот обмяк на руле, выронив рацию. Из внутреннего кармана куртки чекиста бесшумно и плавно явился вороненый табельный ПМ. Напарник Митрича — армейский водила — сработал не менее четко: обогнул машину с капота, страхуя командира, и жестко зафиксировал обмякшее тело врага, выдергивая ключи из зажигания.
— Серж, назад, б...дь! Твое дело — катушки! Сиди в машине! — хрипло приказал Митрич, уходя перекатом к калитке.
Но Серж даже не дрогнул. Его взгляд, обычно мягкий и задумчивый, сейчас горел ледяным, неестественным неоновым светом. Он молча, шагом призрака, двинулся следом за оперативниками на территорию двора. Внутри него сейчас крутился такой вихрь, перед которым бледнели все миллионы вольт «Виманы». Эти люди угрожают тем, кто дал ему хлеб и кров в чужом веке.
Они ворвались во внутренний двор одновременно. Из дверей дома, на ходу пряча в кобуру пистолет с глушителем и держа в руке канистру, как раз выходил первый ликвидатор. Увидев Митрича, он бросил канистру и потянулся за оружием, но чекист сходу всадил ему две пули в грудь. Спокойно, профессионально, без единого лишнего движения.
Но в этот момент из-за угла веранды, сбоку, тенью вырос второй диверсант — крупный, профессионально обученный наемник. Он наотмашь ударил водителя Митрича рукояткой ножа, не сбивая того с ног, и занес клинок для смертельного удара в шею оперативника. Другой рукой направив ствол на Митрича, он перекрыл траекторию огня телом солдата. Чекист физически не успевал выстрелить, не задев своего.
И тут включился Серж.
Для Митрича и его водилы то, что произошло в следующие три секунды, показалось нереальной, фантастической кинохроникой, прокрученной на бешеной скорости. Серж не просто бросился в драку — он двигался по законам той самой вихревой механики, о которой только что читал лекцию. Без замахов, без лишнего шума.
Шаг вперед — захват кисти с ножом, с одновременным ударом нагой выбивая из руки пистолет. Используя инерцию веса глушителя, пистолет развернуло стволом чуть в сторону, выстрел прошел мимо ФСБ-шника, пистолет упал. Крутанулся вокруг своей оси, словно идеальный маховик, выкручивая запястье. Короткий, страшный по силе удар основанием ладони снизу вверх пришелся диверсанту точно в подбородок. Голова врага мотнулась назад с жутким щелчком.
Не дав тяжелому телу упасть, Серж нанес хлесткий удар носком ботинка под коленную чашечку. Сустав наемника просто лопнул. Боевик взвыл, роняя нож, но Серж уже завершал виток своей смертоносной спирали: короткий тычок двумя пальцами в область сонной артерии — и подготовленный шпион рухнул на бетонную дорожку двора мешком, мгновенно потеряв сознание от болевого шока и прекращения доступа крови к мозгу.
Во дворе воцарилась звенящая, мертвая тишина, нарушаемая только треском начинающегося в доме пожара.
Митрич, тяжело дыша, медленно опустил ствол пистолета. Его глаза, видевшие на своем веку немало спецназовских техник, сейчас округлились от абсолютного, дикого шока. Он перевел взгляд с распластанного на земле профессионала на Сержа, который стоял абсолютно ровно, даже не сбив дыхание. На его кулаках не было ни единой царапины — вся сила ударов ушла вглубь тела врага по идеальным физическим векторам.
— Них...я себе, инженер... — тихо, с благоговейным ужасом выдохнул приходящий в себя водитель-солдат, держась за разбитое лицо. — Товарищ полковник, да он его как палку сухую сломал... За три секунды.
Митрич ничего не ответил. Он жестко посмотрел на Сержа, оценив ледяное спокойствие парня, а затем бросился в горящие двери дома — спасать то, что еще можно было спасти. Но Серж остался стоять во дворе. Он смотрел на свои руки и понимал: время теории закончилось. Начиналась его война и вот его первые потери.
Митрич вышел из задымленного дома спустя десять минут. Пожар внутри они с водителем успели сбить тряпками, но спасать там было уже некого. Лицо чекиста казалось высеченным из серого гранита, на скулах гуляли желваки, а одежда насквозь пропиталась гарью и едким запахом копоти.
Он подошел к Сержу сухой, чеканной военной походкой. Голос его, обычно громогласный и живой, сейчас звучал пугающе ровно, без единой эмоции — так говорят командиры, зачитывающие расстрельные списки.
— Женщину и девчонку убили сразу, у самого входа. Не мучили. Анатолия пытали. Ломали пальцы, суки, хотели узнать, где ты и чертежи. Но, видимо, быстро поняв, что простой работяга действительно ничего не знает, тоже устранили как свидетеля. Хотели всё сжечь, скрыть следы, но не успели — мы помешали. Опоздали мои ребята из комендатуры, не уберегли…
Митрич замолчал, на секунду зажмурился, справляясь с глухой, яростной судорогой в горле, а затем протянул Сержу трофейную вещь. Это был тяжелый армейский планшет в прорезиненном корпусе, экран которого еще тускло светился в наступающих сумерках.
— Вот их электроника. Посмотри сюда.
Серж взял холодный пластик. На дисплее была открыта папка с оперативными данными. Первым файлом шла его собственная, Серёгина, фотография, сделанная телевиком с большого расстояния на радиорынке. А следом — несколько четких, серийных снимков, от которых у парня внутри всё окончательно заледенело. Это были кадры со стороны забора нашего ангара. На них во всех деталях был запечатлен тот самый момент первого испытания, когда маленький диск Виктора висел в 3-х метрах над землей.
— Быстро же они сориентировались, твари, — Митрич зло сплюнул под ноги, и его табельный пистолет с сухим щелчком вернулся в кобуру. — Кто-то их четко навёл. Но недооценили весь расклад, иначе прислали бы целую роту.
Тут подъехал черный фургон, из которого, не дождавшись полной остановки как горох посыпались бойцы. — Свои! Поздно, ребята… — Чекист повернулся к своему водителю, который уже заталкивал очухивающегося наемника на заднее сиденье «Волги».
— Так, боец. Этих двоих — живого и водилу — в закрытый бункер комендатуры. Лично шкуру с них спущу, но через час они мне сдадут всю свою агентурную сеть от Севастополя до Камчатки.
Митрич снова повернулся к Сержу и жестко, по-отцовски положил ему руку на плечо, заставив отвести взгляд от экрана планшета.
— Всё, Серёга. Гражданская жизнь для тебя закончилась. Назад дороги нет. Сейчас мы едем в ангар, и ты от тута ни ногой. Мои опера перетряхнут всю электронику на предмет маячков. Охрану я уже туда тоже направил. А ты… ты заставишь эту трехметровую камбалу взлететь. И не просто взлететь. Теперь эта вимана должна стать нашей крепостью. У нас слишком мало времени.
Водолей медленно откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, судорожно выдохнув.
Разум, совершив ложный вираж, попытался подсунуть ему образы из далекого дома, но реальность этого грубого века со свистом вернула его назад. Катерина... Двадцатилетняя Катька, дочка дяди Толи. Девочка с огромными, любопытными глазами.
Его память, работающая с точностью квантового рекордера, начала воспроизводить на виртуальном экране совсем другие кадры — те, что были записаны в моменты их короткого знакомства.
Он пролистывал их совместный поход на пляж в прошлые выходные. Дядя Толя тогда сделал выходной по её просьбе. Он детально просматривал, как она бежала впереди по берегу, то и дело оборачиваясь. Она без умолку, как сорока, задавала ему миллион разных вопросов. Ее интересовало абсолютно всё: «Серёж, а почему ракушки внутри блестят?», «А правда, что звезды — это другие солнца?», «А почему ты никогда не выпускаешь из рук свой странный блокнот?»
Серж вспомнил, как сидел на теплом, прогретом солнцем камне, а Катька устроилась рядом на песке. В ней было столько чистой, искренней детской нежности, которой она щедро делилась с этим странным, молчаливым путешественником во времени. Он воспроизвел момент, когда она, устав от расспросов, затихла, ласково и доверчиво коснулась его руки своей маленькой, теплой ладошкой и тихо сказала: «Ты хороший, Серёжа. Только грустный очень. Как будто потерялся». Это простое, мимолетное прикосновение тогда показалось ему странным, непривычным, но невероятно живым.
А сегодня днем ее не стало.
Серж открыл глаза и уставился в серый потолок.
Какая всё-таки странная, но в данном конкретном случае полезная штука — эта эмоциональная стабильность, встраиваемая во все головы людей его времени еще на стадии эмбрионального созревания. Аборигены этого века назвали бы это генетической модификацией или искусственным подавлением чувств, но для человека будущего это была базовая гигиена разума.
Окажись на его месте любой местный парень — тот же Виктор или отец девочки, если бы остался жив, — его бы сейчас разорвало на куски от дикого, невыносимого горя, ярости и парализующей тоски. Местные люди тратили до восьмидесяти процентов своей жизненной энергии на хаотичные ментальные шторма. Они выли от боли, теряли рассудок, совершали глупости, сжигая себя изнутри. Их эмоции, словно паразитные токи в неотрегулированном трансформаторе, рушили логику и точность действий.
У Водолея этот блок сработал безупречно. Модифицированная нервная система за доли секунды локализовала колоссальный импульс шока от гибели Катьки и ее родителей, переведя его из деструктивного ментального пожара в чистый, ледяной вектор действия. Эмоциональный стабилизатор не сделал его роботом — он помнил ее голос, помнил тепло ее руки и чувствовал огромную, черную пустоту от ее потери. Но этот блок не позволял боли искажать реальность и мешать работе. Страх, скорбь и жалость были филигранно спрессованы и превращены в топливо для абсолютной концентрации.
Его разум оставался прозрачным и холодным, как горный хрусталь. Серж поднялся с дивана. Встраиваемая стабильность его века давала ему главное преимущество над убийцами девочки — абсолютную, непоколебимую точность.
Он глубоко вдохнул запах гари, всё еще шедший от его куртки, и вышел из комнатки в темный цех. Пора было заставлять «камбалу» смотреть в небо. Начиналась его личная война.
Глава 12. Камбала принимает бой
Весь следующий день ангар напоминал муравейник, но в этой суете не было паники — только ледяная, концентрированная работа. Смерть Анатолия и его семьи отсекла последние сомнения. Даже вечно сомневающийся Иван Павлович теперь без лишних слов крутил гайки, а Виктор, сжав зубы так, что трещали челюсти, до соплей в носу паял силовые шины частотника.
Корпус трехметровой «Виманы» окончательно приобрел черты глубоководного хищника. Систему дистанционного управления, завязанную на защищенный армейский канал, отлаживали до поздней ночи. С обзором пришлось повозиться: одной точкой обойтись не удалось, поэтому на аппарат жестко смонтировали две специализированные камеры. Первую, стабилизированную гироскопами, закрепили на днище — она смотрела строго вниз, отвечая за контроль высоты, удержание горизонта и посадку. Вторую, широкоугольную систему с тепловизором и круговым обзором, водрузили на самую макушку диска. Эта «верхняя камера» контролировала абсолютно всю полусферу над аппаратом и периферию, непрерывно сканируя небо в поисках тепловых и силуэтных следов.
Серж полностью ушел в кодинг и настройку контуров. Его аргументированный, стабилизированный разум выдавал инженерные решения на грани фантастики. Теперь верхняя воронка разрежения была не просто физическим эффектом — она стала управляемым ловчим сачком.
К четырем часам утра всё было готово. А в пять наступило то самое «доброе и веселое» утро, которого так ждал Митрич.
Воздушная тревога на аэродроме Качи не просто завыла — она захлебнулась от надрыва. Мониторы ПВО окрасились густой, сплошной сеткой багровых маркеров. На ангар шел целенаправленный, плотный рой.
— Полторы сотни! — рявкнул в рацию бледный дежурный офицер комендатуры. — Дмитрий Николаевич, к вам прет саранча! Полтораста бортов! Идут волнами. Сверху прикрытие — тяжелые беспилотники-матки, с них сыпят FPV-дроны и камикадзе!
— Принять бой! — гаркнул Митрич, выбивая кулаком стекло смотрового окна конструкторской. — Витек, запускай дуру! Серж, наведение на тебе!
На горизонте послышался нарастающий, противный зуд, словно к ангару приближался миллиардный предсмертный кордон шершней. Первыми шли мелкие ударные квадрокоптеры, за ними — крылатые матки, координирующие налет.
Серж хладнокровно передвинул тумблеры на пульте. Трехметровая алюминиевая «Камбала» плавно, без единого рывка, оторвалась от деревянных стапелей. Вокруг ее кромок воздух мгновенно задрожал, искажая пространство, за панорамным окном раздался характерный треск ионизации, и в потолке ангара, заранее разобранном мужиками, открылся чистый путь в небо.
Аппарат взмыл вверх, как выпущенная стрела, мгновенно заняв позицию на высоте ста метров прямо над крышей базы.
— Вижу первую волну! Пошли, родные! — процедил Серж, глядя на экран верхней камеры.
Тактика «камбалы» сработала идеально. Серж держал машину чуть ниже основного эшелона атакующих, заходя под него с ближайшего левого фланга. Когда первый из тридцатки FPV-дронов оказалась над «Виманой», она просто сделала резкий, поворот вдоль линии беспилоткиков.
На экранах это выглядело жутко и красиво: вражеские дроны, шедшие на стабильном курсе, при пересечении невидимой границы конуса разрежения мгновенно теряли подъемную силу. Их винты беспомощно молотили воздух, плотность которого упала до нуля. Беспилотники срывались в дикий штопор, их затягивало в центростремительный водоворот над «Виманой», сталкивало друг с другом и с бешеной силой вышвыривало в стороны осколками пластика и перерубленных лопастей. Без единого выстрела, чисто за счет динамики эфира, первая волна из 30 штук превратилась кучу хлама за пару секукнд.
— Матки! Сверху матки заходят! — кричал Виктор, сверяясь с данными радара.
Тяжелые гексакоптеры противника попытались перестроить порядок и сбросить кумулятивные заряды. Но Серж уже поймал кураж. Используя идеальную маневренность аппарата, которому не нужны были развороты и виражи, он бросал «Камбалу» из стороны в сторону, работая как гигантский пылесос. Аппарат резко прыгал под брюхо очередной «матки», эфирный вихрь всасывал тяжелую машину внутрь, электроника врага выгорала от колоссального наведенного статического напряжения катушек, и многокилограммовые конструкции камнем падали вниз, разбиваясь о прибрежные скалы.
В этот момент небо за спиной ухающих вихрей взорвалось грохотом. В бой вступили расчеты ПВО Качинского аэродрома. Мужики-зенитчики совершили настоящее чудо: поняв, что на ангар идет стратегический налет, они развернули свои «Панцири» и «Торы», накрыв ближний периметр плотным зонтиком. Огненные трассы автоматических пушек перерезали небо, сбивая те дроны, которые пытались обойти «Виману» с флангов. Несколько ракет ПВО разнесли в пыль дальние командные беспилотники противника. Земля дрожала от непрерывного гула работы артиллерии.
Но это была лишь прелюдия.
— Воздух! — истошно закричали в рации Митрича. — Дальние пуски! Избирательные цели! К вам идут крылатые ракеты! Два «Тауруса» и две «Шторм Шэдоу»! Время подлета — две минуты! ПВО аэродрома пустая, все кассеты расстреляли по дронам!
Митрич побелел, переглянувшись с Иваном Павловичем. Крылатая ракета — это не пластиковый квадрокоптер. Это тонна летящего металла и взрывчатки на субзвуковой скорости.
— Серж... — тихо сказал чекист. — Сделай их. За Толю.
Водолей даже не повернул головы. Его пальцы на пультах двигались со скоростью света, выжимая из частотника последние крохи мощности. На экране нижней камеры земля стремительно уходила вниз — «Камбала» набирала высоту, выходя на перехват стратегических целей.
Первая «Шторм Шэдоу» шла низко, огибая рельеф со стороны моря. Ее тяжелый, угловатый силуэт появился на мониторе верхней камеры.
Серж рассчитал траекторию с точностью до миллиметра. «Вимана» зависла строго на пути следования ракеты, но чуть ниже ее курса — буквально на тридцать метров.
Когда «Шторм» на скорости под тысячу километров в час влетел в зону действия верхнего конуса, законы аэродинамики старого мира перестали существовать. Ракета попала в область искусственного космического вакуума. Ее крылья потеряли опору, носовую часть из-за дикого перепада давлений резко задрало вверх. Мощнейший эфирный смерч, бушующий над «Виманой», мгновенно сбил полетное задание навигационной системы ракеты. «Шторм Шэдоу» крутануло вокруг своей оси, центробежная сила эфирного тора буквально сломала лонжероны крыльев, и потерявшая управление полуторатонная сигара, бешено вращаясь, ушла по касательной далеко в море, где и взорвалась, подняв стометровый столб воды.
— Есть одна! — заорал Виктор, прыгая до потолка.
Но следом, с интервалом в десять секунд, шли немецкие «Таурусы». Эти твари были умнее — они заходили с пикирования, пытаясь ударить по ангару вертикально сверху.
— Не успеем поднырнуть! Они идут вертикально! — крикнул Иван Павлович, вцепившись в край стола. — Если ударит сверху — хана!
Серж замер. Эмоциональный стабилизатор в его голове работал на пределе, гася вспышки ментального напряжения. Атака сверху — это то, о чем они спорили вчера. Под брюхом «Виманы» — сверхплотная подушка. Если ракета ударит туда, она сдетонирует прямо на аппарате.
И тут Водолей принял единственное изящное решение. Он выхватил видеоочки Виктора, переводя свой взгляд с нижней камеры. Направил аппарат по касательной к линии атаки обоих ракет! «Камбала» бесшумно разогнавшись, в 2х метрах к летящим ракетам, проскользила увлекая за собой как мышей за хвост обе ракеты.
Оба «Тауруса» влетели в боковые области сдвиговых напряжений эфира. Их не затянуло в воронку — их встретил безумный, скручивающий градиент плотности среды. Ракеты словно наткнулись на невидимую, упругую железобетонную стену. Их носовые обтекатели мгновенно смялись от колоссального встречного сопротивления спрессованного эфира, сработали датчики взрывателей, и оба немецких боеприпаса сдетонировали одновременно в воздухе — в полукилометре над ангаром.
Огненный шар колоссальной мощности осветил предрассветное небо Севастополя. Взрывная волна докатилась до земли, выбив оставшиеся стекла в округе и сорвав куски шифера с крыши, но сама «Камбала», вернувшись в горизонтальное положение, лишь плавно покачнулась на своей невидимой подушке.
На экранах наведения больше не осталось ни одного багрового маркера. Небо над Качей было абсолютно чистым. Только далеко в море догорали обломки беспилотников-маток, да на позициях ПВО аэродрома глухо остывали стволы зенитных комплексов.
Над аэродромом со всех сторон раздался радостный крик ура-а-а! В конструкторской повисла тяжелая, звенящая тишина. Виктор медленно сполз по стенке на пол, тяжело выдыхая, охренеть…. Иван Павлович дрожащими руками нащупал очки и никак не мог водрузить их на переносицу.
Митрич медленно вышел из бетонного укрытия, посмотрел на висящий в небе серебристый диск «Виманы», который плавно, как ни в чем небывало, опускался обратно в проем крыши, а затем перевел взгляд на ледяное, спокойное лицо Сержа.
Чекист достал из кармана помятую пачку сигарет, чиркнул спичкой и, сделав глубокую затяжку, тихо, но отчетливо произнес:
— Ну что, Серёга... Кажется, твоя камбала сегодня официально закрыла небо над Крымом. Пошли встречать мужиков из ПВО. Думаю, у них к нам очень много вопросов.

Спустя полчаса мы попрощались с Иваном Палычем. За старым академиком уже давно приехала ведомственная машина — черный строгий седан с тонированными стеклами, — и он, все еще слегка оглушенный произошедшим и бережно прижимающий к груди папку со своими новыми набросками «чайного вихря», уехал обратно в свои секретные подземелья НИИ. Перед тем как сесть в салон, он крепко, по-мужски пожал мне руку и как-то совсем не по-профессорски, твердо посмотрел в глаза. Мы оба понимали, что физика этого мира изменилась навсегда.
В цеху остались только Виктор с мужиками, которые с благоговением и опаской принимались за осмотр покоцанной «Виманы», да мы с Митричем. Чекист, до курив очередную сигарету, бросил окурок под ноги, тщательно раздавил его носком сапога и повернулся ко мне. Лицо его по-прежнему оставалось серым от копоти и пережитого за сутки, но взгляд снова стал острым, как бритва.
— Всё, Серёга, здесь мужики без нас справятся. Твоя камбала цела, а вот нам пора делом заняться. Хватит гаражной самодеятельности, — он кивнул в сторону ворот. — По коням!
Митрич усадил меня в свой массивный, видавший виды внедорожник, водитель рванул с места, и мы поехали на его контору. Район Качи стремительно уходил назад, мелькая редкими блокпостами и встречными армейскими грузовиками. В салоне джипа пахло старой кожей, оружейным маслом и табачным дымом. Митрич молчал почти всю дорогу, барабаня пальцами по приборной панели и тяжело переваривая в голове результаты этого безумного утреннего боя. Лишь когда мы въехали в город и попетляли по неприметным улицам Севастополя, направляясь к строгому зданию за глухим серым забором, он глухо произнес:
— Сейчас приедем на место, умоемся с дороги, и проведем разговор о дальнейших планах действий, как принято выражаться в наших кругах. Ты показал, на что способна машина. Я узнал, на что способны те, кто за ней охотится. Теперь надо решать, как мы будем уничтожать эту гниду в зародыше.
Машина жестко затормозила перед тяжелыми металлическими воротами ведомственного двора, и они медленно поползли в стороны, впуская нас внутрь цитадели Комитета. Время лекций и испытаний закончилось — наступало время большой оперативной игры.

Продолжение следует...