Когда уходит жалость

    Какая  может быть романтика у дальнобойщика? Никакой! Тяжелый и опасный труд. Дождь начался еще под Вышним Волочком. Сначала по лобовому стеклу "Вольво" просто мазнуло сыростью, а через десять минут дворники уже работали на максимуме, с трудом разгоняя серую муть.

Илья сбавил скорость до шестидесяти. Для легковушек такая морось — пустяк, но когда за спиной у тебя двадцать тонн замороженной рыбы, инерция превращает трейлер в неуправляемый кусок льда. Резина всплывала в колеях, и руль мелко дрожал в руках. Илья ненавидел такую погоду. На этом отрезке между Питером и Москвой трасса всегда собирает свою жатву. Он старался не смотреть на обочины, где сквозь пелену воды чернели сваренные из арматуры пирамидки. Венки он тоже замечать перестал лет пятнадцать назад — иначе пришлось бы бросить баранку.

Спину ломило так, что ребра, казалось, приросли к позвоночнику. Плечи одеревенели. До Валдая оставалось километров сорок, но поясницу сводило судорогой. Илья дотянул до старой стоянки перед мостом через реку Ярынью, съехал на раскисшую обочину и заглушил двигатель. Придется вылезать.

Он набросил капюшон задубевшей от влаги ветровки и выпрыгнул наружу. Дождь ударил по лицу, холодный и плотный. Пока он обходил фуру, разминая затекшие мышцы, то заметил ее. Девчонка стояла под навесом старого остановочного павильона метрах в тридцати от него. Тонкое осеннее пальто, городские ботинки без протекторов. Вода текла с нее ручьями. Она не голосовала. Просто стояла, обхватив себя руками, и мелко-мелко стучала зубами. До ближайшего жилья здесь было километров пять глухого леса.

Первая мысль Ильи была привычно-циничной: соскок. Но эта на плечевую не походила. Те смотрят нагло, знают правила игры. Эта же выглядела как потерявшийся ребенок. Ему не должно быть до этого дела. Правило номер один трассы: не впускай посторонних. Он уже занес ногу на ступеньку, чтобы подняться в сухой теплый спальник. Но вместо этого опустил ногу обратно в лужу. Развернулся и пошел к ней.

— Замерзнешь тут, дура, — буркнул он. — Куда тебе?
Она вздрогнула, обернулась. Глаза огромные, испуганные, светло-серые.
— Мне... все равно куда. Возьмите меня, пожалуйста, с собой! Хоть до Валдая.

Это была ошибка. Самая большая глупость за последние полгода. Илья молча открыл дверь пассажирской стороны.
— Залезай быстро. И куртку сними, вешай сюда, на обогреватель.

Пока она карабкалась по высоким ступеням, он достал термос. Налил в крышку крепкий чай. Сунул ей вместе с остатками бутербродов.
— Пей давай. Только осторожно, кипяток.

История оказалась стандартной. Мать умерла год назад. Отец пьет. Парень ушел в армию. Работы нет. Хотела сесть на автобус, но деньги вытащили в очереди за билетом. Стоит здесь второй час.

К вечеру они миновали Валдайскую возвышенность. Дорога пошла ровнее, дождь чуть ослаб. Илья свернул с федеральной трассы на старую развязку у поселка Крестцы, загнал машину за заброшенный склад сельхозтехники — классическое дальнобойное укрытие от камер и лишних глаз. Нужно было готовить ужин. Пока он резал сало и открывал банку тушенки, девчонка сидела тихо, как мышь. Назвалась Тоней.

— На вот, — он плеснул ей в пластиковый стаканчик водки из своей дорожной фляжки граммов пятьдесят. — Выпей залпом. Простуду как рукой снимет.
Она смотрела на прозрачную жидкость со страхом, но послушно опрокинула в рот. Алкоголь ударил в голодный желудок моментально. Через десять минут веки начали слипаться. Защитная реакция организма отключила панику.

Илья смотрел на нее сверху вниз. Тонкая шея, ключицы торчат, пальцы длинные, совсем детские. Жалость — самое паршивое чувство на дороге. Оно заставляет делать глупости. Он помог ей перебраться в нижнюю полку спальника, накрыл тяжелым синтепоновым одеялом. Сам остался сидеть наверху, щелкая кнопками навигатора. Спать расхотелось.

Он спустился вниз проверить, укрыта ли она. Одеяло сползло, обнажив плечо в тонкой лямке майки. Кожа казалась фарфоровой в тусклом свете дежурной лампы. Илья почувствовал, как внутри поднимается тяжелая волна желания. Первый рейс за долгое время, когда ему отчаянно не хотелось ехать дальше. Ему хотелось остаться здесь, в этой тесной коробке, пахнущей мокрой тканью.

Он коснулся ее волос. Потом щеки. Она что-то промычала во сне, но не проснулась, только повернулась на спину. Это окончательно сорвало тормоза. Он действовал медленно, расстегивая пуговицы на ее промокшем пальто, стаскивая влажную ткань. Она дышала ровно, глубоко, подчиняясь его рукам. Чистое, юное тело. Илья знал, что утром пожалеет об этом, но остановиться уже не мог.

Утро началось с запаха яичницы и звона ложки о металлическую кружку.

Тоня открыла глаза. Потолок кабины был низким. Голова гудела, во рту стоял кислый вкус. Она попыталась пошевелиться и поняла, что совершенно обнажена. Паника ударила в грудь ледяным кулаком. Она резко села, судорожно натягивая простыню до подбородка.

Илья сидел на откидном стульчике у столика, пил чай и невозмутимо смотрел на дорогу сквозь лобовое стекло.
— Проснулась? — спросил он буднично. — Давай умывайся, жрать пора. Нам еще триста верст сегодня сделать надо.

Он даже не посмотрел в ее сторону. Будто вчера вечером он просто перевез груз из точки А в точку Б. Тоня сглотнула ком в горле. Значит, это правда. Перекусил, согрелся, получил свое — забыл.

День прошел в молчании. Они выбрались на трассу, взяли курс на Великий Новгород. Илья крутил баранку, иногда бросал короткие фразы: "Пристегнись", "Передай бутылку". Тоня смотрела в окно. Ей было физически больно находиться с ним в одной кабине. Каждый звук его дыхания казался оскорблением.

Ближе к Новгороду трафик уплотнился. Начались бесконечные вереницы фур. Они встали в глухую пробку перед постом ДПС на выезде из города. Движения не было метров двести, только стоп-сигналы монотонно мигали красным.

Илья вдруг крутанул руль вправо. Подрезал какую-то иномарку, игнорируя возмущенный сигнал клаксона, и съехал на узкую грунтовку, уходящую в перелесок.
— Объезд есть, знаю тут дырку, — бросил он. — Минут сорок сэкономим, пока эти стоят.

Грунтовка превратилась в разбитую бетонку, затем в обычную деревенскую улицу. Дома стояли темные, старые. Илья сбросил скорость почти до пешеходной. Вечерело. Фары выхватывали из сумерек покосившиеся заборы.
— Так, тормози-ка, — сказал он, останавливаясь за околицей последней избы, откуда уже снова слышался гул основной трассы. — Посмотри сзади работают ли стопы. Газани пару раз, а то гаеры прицепятся. Там кнопка проверки на панели справа от тебя, нажми.

Тоня удивилась такой просьбе, но возражать не стала. Ей вообще не хотелось с ним разговаривать. Она открыла тяжелую дверцу, спрыгнула в глубокую дорожную пыль. Холодный вечерний воздух отрезвил голову.

На улице было зябко. Илья протянул ей из окна свою старую джинсовку:
— На, накинь. Застудишься еще.
Она машинально взяла куртку. Машинально надела. Куртка была тяжелой, теплой и пахла им — табаком, соляркой и чем-то неуловимо мужским. Этот запах почему-то вызвал острый спазм в груди, но она списала это на обиду. Ей показалось трогательным, что он заботится о том, чтобы она не простудилась.

Она отошла метра на три назад, подняла руку и трижды нажала кнопку аварийной сигнализации. Задние фонари вспыхнули ярко-красным. Работают. Она кивнула водителю.

Илья плавно отпустил сцепление. Огромный тягач мягко тронулся с места.

Тоня постояла секунду, глядя на удаляющиеся красные огни. Сейчас он затормозит. Откроет дверь. Ведь он хороший. Он дал ей чаю. Он спас ее от дождя. Конечно, он вернется.

Но машина не останавливалась. Рев двигателя становился тише, габаритные огни стремительно уменьшались.

Сначала она просто стояла. Потом сделала шаг вперед. Потом побежала. Изо всех сил. Никогда в жизни она так не бегала. Легкие горели, ноги вязли в грязи. Джинсовка мешала, путалась в коленях, но сбросить ее она не могла — это была последняя ниточка. Она бежала не за машиной. Она бежала за своим единственным мужчиной, за надеждой, которую сама себе придумала. Если она упадет сейчас, надежда разобьется вдребезги.

Она упала первый раз, зацепившись за корень. Содрала ладони в кровь. Вскочила и рванула дальше. Второй раз земля ушла из-под ног на ровном месте. Просто отказали колени. Она рухнула лицом в придорожную пыль. Попыталась встать, но руки подогнулись. От перенапряжения к горлу подступила тошнота. Чтобы не захлебнуться, она перевернулась на спину.

Смотреть вслед было бессмысленно. Огней больше не видно. Слез не было. Обиды тоже. Внутри образовалась абсолютная, космическая пустота.

Илья знал, что смотреть в зеркало заднего вида нельзя. Правила запрещают отвлекаться. Но он не выдержал. Взглянул. Увидел маленькую фигурку, несущуюся за многотонной махиной. Увидел, как она падает.

Ударил по тормозам так, что вещи в бардачке посыпались на пол. Рванул ручной тормоз. Рычаг коробки передач чуть не вырвало с корнем. Он выскочил из кабины и понесся назад, матерясь на каждом шагу. Он крыл себя последними словами за идиотскую жалость, за эту чертову водку, за то, что вообще остановился тогда под Вышним Волочком. Он крыл ее дурой за этот безумный забег.

Когда он подбежал, она лежала неподвижно. Крепкие руки подхватили ее под мышки. Она застонала скорее от неожиданности. От него пахло бензином, горячим металлом и табаком. Тот самый запах. Он донес ее до открытой двери кабины, буквально зашвырнул внутрь на пассажирское сиденье.

— Ты сдурела?! — рявкнул он, тяжело дыша. Лицо было бледным. — Жить надоело?!
И, не дожидаясь ответа, полез в ящик за аптечкой. Достал перекись. Опустился перед ней на одно колено прямо в грязь.
— Дай сюда ногу.

Она молча вытянула вперед дрожащую конечность. Коленка была стесана до мяса. Илья начал аккуратно промывать ссадину. Он сильно дул на ранку, прежде чем приложить вату, словно пытался выдуть боль.
— Терпи, принцесса. Щиплет.

Она морщилась, закусывая губу. Повинуясь какому-то дикому порыву — смеси вины, страха, что действительно мог ее убить, и животного облегчения, что она живая, — он прижался губами к ее голени, целуя теплую кожу вокруг кровавой ссадины.

Тоня замерла. Дернулась. А потом громко, истерично, неудержимо расхохоталась.

Илья испуганно вскинул голову. Из-за слез и смеха она ткнула пальцем ему в лицо. Она всунула ему прямо под нос маленькое складное зеркальце из косметички.

Его лицо, суровое, заросшее суточной щетиной, было густо перемазано зеленкой. Он размазал ее, когда целовал ей ноги.

Илья сначала опешил. А потом посмотрел на нее — зареванную, грязную, смеющуюся так, что болит живот, — и тоже начал давиться смехом. Он хохотал, запрокинув голову, сотрясаясь всем телом.

Звезды равнодушно смотрели на двух людей, сидящих в пыли у старой фуры.

Жалость исчезла. Растворилась без остатка в этом нелепом, счастливом хохоте. Вместо нее появилось что-то другое, давно забытое, похожее на острую, режущую нежность.