Нарцисс Араратской Долины. Глава 209

В середине той весны 2001 года, точней сказать – 11 апреля, в далёком техасском городе Хьюстон, моя кузина Юля родила мальчика. Его назвали Павлом. Моя тётушка, за месяц до этого улетев за океан, всячески помогала своей единственной дочери и американскому зятю Эрику. А за квартирой же поручила следить моему старшему брату Игорю, который там жил. Я на тётушкину квартиру иногда заглядывал, поливал цветочки, когда мой брат уезжал из Москвы на Украину, в городок Красноармейск, к своей семье. Тётушка пробыла в отъезде долго, отсутствовала полгода, и вернулась в сентябре, сильно уставшая от американской жизни. Больше она так надолго не улетала, хотя ей и сделали «грин-карту», и она теперь могла в Америке обитать постоянно. Но её такая перспектива совсем не радовала, и Америку она так и не полюбила. Тётушка очень любила Москву и свою двухкомнатную квартиру на Большой Якиманке с видом на «Президент-отель», где она могла заниматься своей любимой иконописью, смотреть телевизор, выпивать раз в неделю порцию коньячка и всё остальное, чего в Америке она бы делать вряд ли смогла. Как она нам рассказывала, её жизнь в Хьюстоне напоминала жизнь в золотой клетке, или как в резервации, где тебя сытно кормят, но на волю особо никуда не пойдёшь, там надо всюду ездить на своей машине. Водить же машину она не умела, по-английски говорила с трудом. В общем, полностью зависела от своей дочери, обладавшей характером нелёгким, холеричным и ко всем требовательным. Что, однако, не умаляет её достоинств: Юля стала очень заботливой мамой и…

                …маленького Павлика баловали, как могли: и тётушка, и счастливый американский папа Эрик, и сама Юля. Павлик был красивым, крепким, белокурым мальчиком с крайне интересным генетическим набором, - со стороны его папы были британские аристократы, чуть ли не герцоги (как любила гордо говорить тётушка), а со стороны мамы – русские крестьяне и евреи. Напомню, что юлин папа был врачом и фотографом, с изысканным музыкальным вкусом, любящим послушать классическую музыку. И в том же году, в Москве, в музее архитектуры, прошла выставка его урбанистических фотографий, на которых я побывал. Это было где-то в конце июня. Валентин Г. даже приехал на свою бывшую родину, где не был с середины 70-ых. Это была его единственная поезда в Москву, и больше он в Россию не приезжал. Всё-таки он был уже в годах, и ему уже было где-то 75. Помню, я с ним поздоровался, и больше мы не пересекались.

                Папа у Юли был интересной личностью, и фотоработы его были сделаны с большим вкусом и филигранной аккуратностью. Людей он не фотографировал. Там была, в основном, урбанистическая хьюстонская архитектура и много голубого безоблачного техасского неба. Это мне больше всего запомнилось. Его творчество напоминало геометрическую абстрактную живопись. Я никогда не был большим любителем и поклонником этого направления в искусстве, и мало что в этом понимал, хотя, конечно, уважал и Малевича, и Кандинского, и Клее, и Мондриана, и других авторов безжизненных, но красивых произведений, претендующих на самое духовное направление, чистое и незамутнённое человеческими страстями. По словам тётушки – фототворчество не приносило доходов её бывшему мужу. Это было такое вот дорогое хобби. Опять же, у него проходили выставки, и он издавал свои альбомы, и назвать его любителем было нельзя. Вряд ли бы ему предложили сделать выставку в московском музее архитектуры, если бы он был простым фото-художником, без каких-то там претензий на что-то высокое. На выставке появился старый московский друг Валентина - философ-античник Арсений Ч., преподававший в МГУ. Друзья обнялись и расцеловались, они не виделись 27 лет. Помнится, я их даже запечатлел на свой плёночный фотоаппарат «CANON».

                В тот период я вёл активный образ жизни и мог спокойно перемещаться по Москве, без каких-то там проблем, которые у меня возникли чуть  позже. И я также посещал астрологические занятия, учась на третьем курсе, где, опять же, стал лениться, утратив былой азарт. Мне стало немного скучно учиться, и даже появились сильные сомнения по поводу нужности всего этого. В душе накопились противоречия. Путь розенкрейцера и пусть астролога – друг другу стали противоречить. По идее я должен был расстаться с астрологией, встав на розенкрейцеровский путь ученичества. Но мне было сложно тогда с этим всем разобраться. Ну и я продолжал посещать ВШКА, несмотря на начинающийся душевный кризис, желая, всё-таки, получить диплом. Фотографировать людей, с точки зрения розенкрейцеров, не возбранялось, и я активно фотографировал. Это была, разумеется, любительщина, и в этом смысле я ни на что не претендовал. Мне просто нравилось фотографировать людей, и мизантропией я не страдал. Тот же юлин папа, скорей всего, был мизантропом, раз не любил фотографировать людей. Но опять же, чужая душа – потёмки. Он был когда-то врачом, и люди для него были пациентами. Врачи – это врачи…

                …и я тут вспоминаю своего папу, который не любил врачей. И что-то такое мне тоже от него передалось. И все эти медицинские учреждения и больницы у меня вызывали неприятные переживания. А у кого они вызывают приятные ощущения?.. А если ты врач и всё время вынужден работать среди больных людей, то как ты можешь, со временем, не стать мизантропом и даже циником?.. Тут, конечно, всё зависит от твоей специализации. Окулист ты или кардиолог, хирург или стоматолог, гинеколог ты или уролог, психиатр или практолог. Насколько я помню, юлин папа, когда жил в Москве был хирургом. И мой папа его даже уважал (а он редко кого уважал). И они иногда пересекались в Москве. И последний раз мой папа пересёкся с юлиным папой на похоронах моего русского деда-полковника, в начале весны 1974 года. Они хоронили своего тестя и несли гроб, и остались черно-белые фотографии того печального события. И вскоре Валентин Г. уехал навсегда из СССР. Евреям тогда разрешили покидать нашу многонациональную державу, где они чувствовали себя немного притеснёнными и ограниченными в правах. Юлин же папа поехал не в Израиль, а в США. Первое время маялся, тосковал по Москве, но потом у него там всё устаканилось, и он пустил корни в городе Хьюстон, где даже смог устроится ассистентом хирурга, что было малореально. Наши эмигранты редко могут работать по своей профессии, особенно если они были врачами, а не какими-то там физиками или математиками (в которых Америка всегда нуждалась). Юлин папа, можно сказать, остался на плаву, и у него даже появилось дорогое хобби в сфере фотоискусства. Западный капиталистический образ жизни пришёлся ему по душе, и по СССР он совсем перестал ностальгировать. И у него было даже несколько жён. Разумеется, не сразу, а по очереди. В этом смысле, он был совершенно нормальным человеком, женолюбом, без отклонений. И прожил он где-то около 90 лет, ведя умеренный и размеренный образ жизни. Он не был алкоголиком и обладал довольно весёлым, хотя и строгим характером. Опять же, я с ним никогда не общался, и судить могу только по рассказам кузины Юли и моей тётушки, мнению которых не во всём можно доверять. И тётушка говорила про своего первого мужа, что он был большим эгоистом и очень ревнивым. Опять же, эгоистом был и её второй муж, журналист Игорь Николаевич, который тоже был ревнив. Что тут скажешь...

                Кузина Юля, до рождения ребёнка, занималась живописью и ходила на занятия к одному профессиональному художнику. Нельзя сказать, что она была лишена талантов. Живопись её была, конечно же, любительская, но, всё равно, это доставляло ей радость. После же родов, она к изобразительному искусству так и не вернулась. Вполне возможно, что это была большая ошибка, - ведь занятия искусством спасают нашу психику, залечивают душевные раны и дают некий смысл в жизни. Одного бега (Юля любила бегать) было явно недостаточно, чтобы сохранять душевную гармонию. В общем, после родов, моя кузина стала более нервной и постоянно находилась в неком стрессе. Может быть, её мальчик был слишком энергичным или, как говорят врачи, гиперактивным, и она постоянно думала о том, что он упадёт, и с ним что-то такое нехорошее случится. Кузина Юля, став мамой, постоянно пребывала в напряжении. Хотя, конечно же, иногда её отпускало. В особенности, когда она немного расслаблялась красным или белым вином. Выпивать она любила, и, в этом смысле, унаследовала нашу русскую генетику и, что говорить, алкоголь в малых количествах бывает полезен для хорошего настроения и жизнелюбия. Я это и по себе знаю, и выпивающих людей совсем не осуждаю. Сколько прекрасных вин и других напитков можно перепробовать, особенно если ты не сильно ограничен в средствах, и, особенно, если у тебя хорошая генетика и не было алкоголиков в роду. Но, увы, и у меня, и у кузины Юли генетика в этом отношении была не совсем хорошей. Северные народы быстро спиваются. А мы с ней были наполовину северно-русскими. И выпивать нам было нежелательно. Надо было искать другие методы разрядки, но только не алкоголь…