Каляев и ежи

КАЛЯЕВ И ЕЖИ



1.


Каляев сидел на коммунальной кухне за своим колченогим, крытым липкой клеенкой столом и стучал по клавиатуре ноутбука.

С видом всемирно известного пианиста.

Бацал, чебучил, наяривал, отжигал.

Виртуозно. Элегантно. Конгруэнтно.

Глаголы: летать, танцевать, пылать и фонтанировать даже не хочется доставать с полки. Где они хранятся, как пирожки с повидлом, приз победителю.


О чем писал он?

О жизни и смерти (верьте-не верьте).


Почему?

А потому что так хотел.

Армянское радио (стар. советск.) спрашивают: почему аист стоит на одной ноге?

Армянское радио отвечает: потому что он так хочет.

Каляев и был таким аистом поднебесным, зависшим над бездной.

Высоко над миром стоящий в своем гнезде.

Но на одной ноге.


Зачем писал?

Дабы слиться в экстазе со всей Вселенной.

Постичь непостижимое.

Объять необъятное.


Все сущее увековечить.

Безличное вочеловечить.

Несбывшееся воплотить.


И то, что мир не замечал его писаний, как, впрочем, и его самого, решающего значения не имело.

Ни лайчат-зайчат, ни колокольчиков-счастья укольчиков у него в блоге почти что и не водилось.

Блогер-блохер.

Для миллионщиков рейтинга - блоха.

Ха-ха-ха-ха-ха! (в непревзойденом исполнении Федора Шаляпина).


Кнопку ГМЛ - где мой лайк? - в каляевском ноутбуке надо было бы заменить на кнопку ВВП - всем ваще пофиг.

Эту бы жали (и ржали).

И тем самым хоть чуть-чуть Каляева б удорожали.


От безумств его бы удержали.


Да, подписчиков хвост - не на тысячу верст.

Все сплошь литературо-центристы.

Тайные строкулисты, грамофончики графомании.

И мертвые классики - целый погост.

Случайно уцелевшие культурологи истовые, сокращенные хейтерами до классической аббревиатуры - СУКИ.


Кликаю.

Вселенную окликаю.

Родное Отечество,

Вечное человечество,

А также отдельного смертного Кая.


Все люди смертны, Кай - человек, следовательно, смертен он.



2.


Каляев был мизантроп.

И даже - мы-за-труп.

Завернитесь вы уже, люди, в белую простыню и ползите в сторону кладбища.


А зачем им жить, всем этим людишкам-то?

Человечество - провальный проект.

На месте Бога, коли он есть, я бы его закрыл.

Жалкий род.

Сумасбрдный сброд.

Не оправдали мы, дети божьи, возложенных на нас великих надежд.

Не заслужили бессмертия.


И я лично, - каялся Каляев, - провалил вселенскую миссию.

Вот стою я перед вами, простой русский писатель.

Поющий новые песни о главном (в сущности, старые, как этот мир).

Судьбою битый, попами пуганный, врагами стрелянный.


Аз многогрешный.

Житие мое!


Коррикулум вита, у разбитого корыта.


Паки, паки.

Висят баки, как хвост у собаки.


Собачья жизнь, сказать по совести.

Нет печальней повести.


Он витийствовал.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

И половицами с утра
Потрескивает конура.
 
Не царь, не раб,
Не бог, не червь.

Быть может, пес,
Да только чей?

В цепочке тридцать три звена,
И с пуговки свисает хлястик -
А знал получше времена -
Как трепаный несчастный хвостик.

Мне в час, когда выходит тать,
Младенчики боятся буки,
Нырнуть бы с головой в тетрадь
И ставить синенькие буквы.

Ах незабудки, незабудки,
Внутри щелястой песьей будки!

Но, как известно - собака лает, а караван идет.

Мир, проходя мимо, по мэйн-стрим, не удостаивал заметить все усилия Каляева привлечь к себе внимание.


Ища счастие, вышеназванный мучался отчаянно.

Очевидно было, что обретается счастье на проторенных дорогах.

Куда люди, туда и я.

Все побежали, и я побежал.

Мне что, больше всех надо?

Мне чтоб не хуже, чем у людей.

Полированная стенка, ковер на стене и хрустальная люстра.

Или что там сегодня по списку.

Всё - понты. С понтами мы на ты.

Главное - не отставать от Ивановых из третьего подъезда.

Не супер, но океюшки.


Ты, видите ли, не такой, как другие.

Эксклюзивный.

Неповторимый.

Из ряда вон.

УТП, уникальное торговое предложение.


Чо выделываться?

Надо быть обыкновенным, обыкновеннейшим.

Каковой:

Звезд с небес не хватает.

Пороху не выдумает.

Троечник школьный.

Посредственность, живущая по средствам.

Обыватель, сам себя обуватель(а то и других).

Консуматор с тележкой (было бы чем и на что ее заполнить).

Быдло вульгарис.


И дождешься-таки пирожка из небесного премиального фонда.

То, что большинство считает за щасте, к чему рвется, выскакивая из штанов, то оно самое и есть.


И уже чувствовал на губах прикосновенье чаши.

Счастия святое причастие.

В нем соучастие,

Случающееся нечасто.

Нет, вилл в Греции, яхт в Венеции, сумочек Баленсиаго, кошечек-пикап из Монако ему не надо.

На кой они.

Ну если честно, то почти даже и совсем не надо.

И баранок-сосисок из продмага (упаковка - бурая бумага), времен советского детства тоже не требуется.

Хотя сосиска плюс баранка - это, конечно, базовый символ сексуального удовлетворения, сиречь, счастинька земного.

Но мы ведь вообще не про секс и не про кекс.

Не про яхты, с бухты-барахты.

Не про виллы ужей под вилами.

Про нечто высшее, как его не назови.


- Чего же ты хочешь?


Да так.

Жизни.


Жизни хочу!


Живого ее вещества.

Живого существа в пределах доступности.

Чтоб смеялось оно и рыдало.

Пело и боролось,

Сияло и рвалось.


Чтоб можно было рукой его потрогать.

Голос его услышать.

Запах его вдохнуть.


Чтоб оно у меня было.

И чтобы у него был - я.


Вот так как-то.



3.


За неимением человека (не нашел такового, как Диоген с фонарем) Каляев совокуплялся с пластмассовой Клавой.

Ласкал смело, пытал умело.


Убей меня нежно!


Кабы и текст его был таким же убийцей.

Но ежели полюбить Каляева, хоть за что-нибудь, и возможно было бы, то убить - просто не за что.

А те, кого не за что убить, и не значат для мира ничего.

Не представляют собою ценности.

Литература это текст,который хочется уничтожить, а автора его - как минимум, оскопить.


Ключевое слово - если (ежели).

Ежели достучался бы он до барабанной дроби избранников.

Домчался бы, весь в пене, до Кассиопеи.

Объял необъятное (речь не о даме-толстушке).

Несбывшееся сбыл (не о прибыли речь).

Задрожала бы перед ним, и прогнулась, и сдалась на милость победителю - магия русского слова.

Черная, белая, золотая.

Увы...


Таланта, что ль, не хватило?

Талант-то есть, да тебе он не в честь.

Нет у тебя, писатель, читателя.

А читатель, он литературе поважнее, чем писатель.

Главная фигура!

С приговором авгура.

Без него все тобой написанное - лишь бумажки в стол.

Факт твоей личной биографии, и только.

Без него ты бос (но не босс) и гол (но не забитый гол).

На кой черт тот, кого никто не прочел.

Отклика у тебя нет, волшебного эха, которое все преображает.

Эха вселенского уха.

Чуткого слуха.

Лиха, смеха, духа, друга...

Другие эхо сие поймали, приручили.

Некий пакт с ним заключили.

А тебе оно - не далось.

Прочь унеслось.


Много званных, да мало избранных.

Кому здесь позволено даром чудным, даром светлым обладать, а кому - отказ, не ты решаешь.

Судьба ли, случай, царь небесный -
Не ты, любезный, по-над бездной.

Фарт литературный -
Фортеля Фортуны.

Не высидишь задом,
С надсадом и адом.

Одному - пот,
А другому - джек-пот.

Неблагодарность бытия:
Труд, честность - сказки для бабья.

Я алгебру гармонией поверил.
А лучше б никому не верил.

Музыку я разъял как труп.
И вышел мне - отлуп.

Не помогут ни деньги (разве что, бешеные, и то временно), ни прокачанный, как мускулы у мачо, менеджмент.

Только любви музыкальный момент.


Мелодия мира,

Звучащая лира,

Гармония мифа.


Аплолон-Мусагет,

Конь крылатый, Пегас,

И ключа Ипокрены бессменная нимфа.


Всей поэзии братия, примите в объятия!

Он прислушивался к эфиру жизни, ждал ответа на свой весенний призыв.


Молчание.


И бросал писать, и не мог бросить.

Как другие не могут бросить пить.

Не в силах Каляева это было.

Легче самого себя отбросить.


Выбора нет.

Стало быть - только Клава.

Наилучшая из Клав.

Вечная лав.


Лавы вал (палиндромон).

Дрим он!


Поцелуй тети Клавы.

Он же коктейль Слеза Комсомолки.

Дуновение славы.

Возьми пирожок с полки!


Кланя!

Клавдия!

Клавочка!

Клайв!


Ты и вайф моя,

И лайф.


Он целовал ее.


И клавиатура, жена-жизнь, обнажала в улыбке квадратные свои, щелястые зубы.



4.


Меж тем, в людЯх недостатка никакого не наблюдалось.

По вечерам с пятницы на субботу на общей кухне посиживали за пивом соседи Каляева по коммунальной квартире.

Полу-коммунальной - так как все восемь комнат ее были переделаны (передернуты с предоплатой, переплюнуты с переплатой)в отдельное жилье.

Отдельное! Предложенье дельное.

Жулье! И ремонтники, и заказчики.

И власти, возведшие бюрократические напасти.

Санузел (бывший тараканник) - прикинулся СПА-центром, а кухня, вот эта самая (бывший крысятник - салоном.

Как в лучших домах Конотопа и Крыжополя.

Пардон, ПОрижа и ЛондОна.


Комси комса. Разуй глаза.

Полная Икея, тридцать три окея.

Пуркуа па. В ах*е толпа.

А чо, всяко лучше последствий гражданской уплотниловки.


Тут бы и самое время организовать забег в ширину.

Нынче гости на дворе, не журфикс, так суаре.

Силь ву пле, авик плезир! Заходите, миру мир, гони сувенир.

- Как живете, караси? - Ничего себе, мерси.

Кушайте, пардон боку. Будет жопа на боку.


Какая-бы то ни было, общность грянет!

День настанет.

Солнце встанет!

Пробьет час, для каждого из нас.
 

Не получалось.

Гора с горой не встречалось.

Жаба с розой не венчалась.

Войдя в новую кухню, все по-старому отвернулись друг от друга.

Неизбывное коммунальное: а ля гер ком а ля гер.

Гутен морген, гутен таг, плюну в морду, вот так-так.

Короче, в полу-салоне за полу-кухонными столами (липкая клеенка навсегда к локтям приклеилась) сидели полу-соседи.

С айфаками.

Ай-фриками.

Ай-фагами!

Не на голом полу, не переживайте - один на пухлом пуфике мадам Помпадур, другой на занозистом табурете Мартина Лютера, третий в вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.

Такова их функция.

Каляев так и вовсе - на троне Александра Македонского. Спертом из запасников ТЮЗа (с воздухом спертым).

Классический состав  - анфан терибль, экс-звезда, тайный агент, злой старикашка, проститутка, непризнанный гений.

Каждый - не мамой рожденный, а выдуманный самим собой.

Видеороль в видеороликах.

Катись отсюда, тролль на роликах.


Полу-люди, так как всегда наполовину тут, а наполовину там.

В мире ином.

Лучшем мире - виртуальном.

Живы наполовину, наполовину - лживы.

Мнимые мемы.

Мимы из пантомимы.


Огласите весь список, пожалуйста.

1. Петруша Драницкий. Вечный студент. Сферический студент в вакууме. И даже феерический. Перпетуум студиозус.

Века полтора назад его предшественники изучали в своих альма-матер классическую филологию, латынь и древне-греческий, а под партой читали Маркса.

Поколение Драницкого штудировало вайперинг и хайпологию, блогиристику и инфоцыганство. А под партой - распил и откат.

Наука имеет много гитик.

2. Старик Федькин, по прозвищу Баба Яга В Тылу Врага - с виду безобидный, но подверженный внезапным приступам бешенства.

То шмыгает, как мышь, соплей перешибешь.

А то - я ныне буен, башка как  бубен, брутальным бесом обуян.

В бложке своем (берложке) клыками железными вонзался, вгрызался в оппонента.

Порывал его на лоскуты, плюясь кровью, урча.

Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по закоулочкам!

Очередной Ивашка запекался в ягиной печи до полной готовности.

Под простоквашкой.

Опять забыл принять таблетки дед.

Рунето-людоед.


3. Карина, девушка известной профессии (она еще называла себя, по настроению, то Афродитой, то Дианой, то Авророй, то Зоренькой).

И нежно просила каждого клиента - повысьте мне социальную ответственность!

Позвякивая мелочью в кошельке.

Аврора. Умора!


Маникюрчик-педикюрчик.

Стрижка-фишка.

Укладка, прокладка. 

Белье, чулочки (не как у юной дочки).

Шпильки-мюли (не как у пожилой мамули).

Сумочки, парфюмочки, корсетики в рюмочку.

Батареи косметики. Пли!

Пальто-манто - не мечтал никто.

По юбке волан - стопудовый Милан.

Брулики - не надули б жулики.


От доброго папуленьки.


Свит дади! Подайте!

Свет дайте!


Куколка ищет куколда.

Олда.

Голда.


4. Самозанятый (т.е. только собою любимым и занятый) накачанный, прокачанный, с крепким кочаном на плечах - Виктор Анисимович Ушатов.

Почему? По кочану.
 
Самим собою понятый (не за понты), принятый и не покинутый.

По-модному прикинутый.

Стильные ники.

Сникерсы - с крылом Самофракийской Ники,

Брендом Найк.

Ставьте лайк.


Черт его знает, бог его суди, кто он таков. 

Бандит, должно быть. А не то, фээсбэшник.

Из тех, у кого в комоде под бельем хранится заряженный пистолет, а кочан-то и полететь с плеч долой может.


5. Красавица за 80, легенда столичного мюзик-холла Милица Петровна Гольштейн.

Лицо из тысячи лиц.

В года минувшие увековеченное на афишах, со вспышкой блиц.

Фишка из фишек.


Частица черта в нас заключена подчас.

И сила женских чар таит в себе пожар.

Да, я всегда была Пэпита Дьябола, Пэпита Дьябола.

Карамболина, Карамболетта, ты пылкой юности мечта.

Без женщин жить нельзя на свете, нет.

Пусть это был только сон, мне дорог он.


Дама от души пошалила,

Смерти - не спеши! - насолила,

Над землей промчавшись в полете,

К облакам вспорхнув в пируэте.


Просиявши над сонною Летой

Виолеттой, Мюзеттой, Джульеттой.

Обезглавленной Антуанеттой!


Искушенная искусством.

Им искусанная!

Но не обмелевши чувством,

Не искусственная.


Неотразимая,

Летами, зимами.

Непобедимая

И к сплетням не сводимая.


Ля фам фаталь.

Феличита ль?


Мадам -

Смерть мужьям.


Милочка Милиция.

Ах, спаси милиция!


5.

И даже время от времени входила, дыша духами и туманами... И медленно скользя меж пьяными... Всегда без спутников, одна...

Брела сомнамбулически по узкой светящейся дорожке, к своему шкафчику, брала из него что-то, оборачивалась и вновь исчезала за дверью - бывшая жена Каляева, Вероника.

Незнакомка.

Хорошо ему знакомая.

Соседи не реагировали, привыкши к лунатическим ее появлениям.

Не отрывая глаз, ковырялись в телефонах. Но не столь конгруэнтно, как Каляев.

Щупали, тискали, натирали чуть не до дыр свои айфаки.

Он про себя называл их мастерами мастурбации.

Переписывались они, играли, свинговали, в сущности, сами с собой.

Тет а тет.

Онлайн-промискуитет.

В Интернете много людей. Они приходят туда, чтобы отдохнуть от людей.

Осетеневших и осатаневших.

Я не удивлюсь, если завтра выяснится, что ваш муж тайно посещает VPN.

В Подбираторе жена, и притом обнажена.

Не виноватая я, он (мусье де пробир) сам пришел.

Деточки-дети в те ж попались сети.

А бабусю в Мамбо укусила мамба.


Не желая, видимо, давать любопытным соседушкам информацию о себе, повторяли слова, могущие означать что угодно.

Драницкий: Ничего!

Главное русское слово, ницшего.

Ничего - значит, без изменений. На западном фронте без перемен.

Нет новостей - хорошая новость.

Упаду на колени я, попрошу обнуления.

Ничего - это не только, собственно - никак.

Но и (по нисходящей) - отлично, хорошо, нормально, так себе, более-менее, на худой конец сойдет, печально, скверно, стремно, непереносимо, мертво.

Живу мертво.

Умираю живо.


А также - не ссы, прорвемся!

Потом разберемся.


Росчерк жизни.

Ее печать.

А после, к черту, из чата - чать!


Ушатов: Ну!

Ну-ну!

Ну и ну!

Говорящая лягушка в цирке, дрессировщику настырному: Ну, что ну-то, что ну? Ну, ква.

Вот то-то и оно, что ква.

Жабы, как вы храбры!
Раздувайте жабры.

В лапы - сабли!
В зубы - грабли!

Давай!

Вперед!

В атаку!

На штурм!

Рожай уже!

Или отползай!

Ну-у-у!


- Да не понукай ты, не запрягал!


Ну - баранки гну.

Да, в бараний рог согну.


А что прикажешь делать с этим вот народом.

А с эдаким народом иначе нельзя.


Наша служба и опасна и трудна.

И на первый взгляд дубинка не видна.


Гнуса гнусного гоняю.

Сам же гнустностью воняю.
Такая вот гнусеология.


Карина: Ла-а-дно! (согласие).

Или - да ла-а-дно! (отказ).

Тут согласие делало отказом, как положено в мистическом языке нашем, всего лишь присоединение  "да".


Федькин (он же Палыч, как кому):

И чо?

И што?

И що?

Чиво-чиво?

Да вы чо?

А то чо?


А через плечо, да по лбу!

Вот чо!

Жись языком не чокала, но Федькина поцокола.

 
Милица Петровна (с фиоритурами в горле): Да нет наверное.

Не да, и не нет, и не наверное.

И то, и другое, и третье.

А вместе - непостижимое.

На все вопросы (типа, ну, что?), ответ: да так все как-то.

- Ну что, брат Пушкин? - Да так все как-то... Большой оригинал.


Плюс сакральное междометие УГУ.

У Палыча - УГУ, у студента - ОГО, у Ушатова - ЭГЕ.


Верю, боюсь, прошу! (не верь, не бойся, не проси).

Люблю, убью, умру! (там, где любовь,там всегда проливается кровь).

Озолочу, женюсь, в мраморе изваяю! (ну что тебе надо еще от меня?)


Угу, ого, эге.



6.


Каляеву, разведенному и бездетному, представлялось, что семеро восседающих на седалищах "салона культуры быта" - это семья.

Его семья.

Семь я.

Старушка-мама, в молодости фам фаталь.

Старик-отец, пристрастный, опасный.

Таинственный старший брат. Агент влияния. Двойной, притом, агент -  и бога, и черта.

Беспутная сестра.

И даже жена - бывшая, не сбывшаяся. Незнакомка, с которой, в сущности, даже не познакомился.


Он пытался наладить с ними контакт.

Не на манер "ВК".

Слиться в единую сущность.

В счастливое семиглавое чудище.

Он простирал к ним объятия.

Но они ускользали из распахнутых рук его.


Согбенные выи.

Живые?

Посты, перепосты, подкасты.

Объевшиеся копипасты.

Пойманные в сеть, во всемирную паутину, запутавшиеся в ней и уже не имеющие шанса вырваться.


Кто все эти люди?!

Мама!

Папа!

Брат!

Сестра!

Жена!

Друг!

Подруга!


Вы ли это?


Они, типа того,что, существовали, но как бы всегда отсутствовали.


По Канту Иммануилу:

Вещи в себе.

Вещи для себя.


В натуре, критика чистого разума.


7.

Он (динозавр!) знал другие времена.

Нонеча не то, что давеча.


Каляев-дитя никогда не задавал вопроса, откуда берутся дети.

Из-за ширмы, вот откуда.

В его комнате, общей с родителями, стояла ширмочка.

А в любой ширме имеется дырочка.

Не лишено шарма - сказал бы он сейчас.

Теперь уже старый молодой писатель, он помнил, как к сортиру ежеутренне выстраивался длинный хвост.

И пасть у этого хвоста имелась, и глотка.

Крики:

- Ты что там, повесился? На цепи от унитаза?

Угу. Из чувства самосохранения.


Глотохвост.

Уроборос.

Сам себе кусаю пятки, убегая без оглядки.

Вечный символ самодостаточности.


А на кухне шипели, брызгались салом сковородки шалые.

Шкварки жаркие.

Сальса сальца.

Сплетен сольцА.

И крупной солью светской злости уж пересыпан разговор.

Некто поджарый выходил на кухню в одних трусах (поклал я на мнение окружающих) и в галстуке (чтоб, не дай бог, не осудили).

Пьяной Тосей подметали пол.

Женский пол!

Бабья кровь от века - рабья, говорил сосед Зыбнов, желтым ногтем выкорябывая мясо из зубов.

И старого профессора философии высекли публично на кухонном столе, за то, что имел обыкновение слушать по радио "передаем классическую музыку".

А не строй из себя культурного уровня.

Все Риголетто у него да Травиата. Кто ж это вынесет.

ТОска эта ваша - тоскА тошная.

Лоэнгрин, так его, и в хвост, и в гриву.

Мраморные полы в парадном, чугунные перила, дубовый паркет, витражи, а также услужливого швейцара в ливрее, ловко откусывающего хвосты новорожденным таксам, Каляев не помнил (столько не живут), но ему рассказывали.

Плевали в соседский чайник (классика жанра), засыпали весь пол сахаром из сахарницы (подскользнись, сволочь!), в кастрюлю с борщом бросали дохлую мышь.

Ишь.

Отчего в воспоминаниях теперь все сахаром усыпано?
 

Как, бишь, его звали? - возвращаясь домой, сдирал  с ног и швырял об стену сапоги, будя весь дом, а однажды кинул лишь один сапог, и никто всю ночь не мог уснуть, ожидая, когда же о стенку стукнет второй.

Яшенька, морда ящиком.

Спит на коврике под лестницей.

Домой его не пускает хомяк. Хомяра-понтяра. Как вселился, зверюга, сменил дверной замок, на стук высовывает бошку через цепочку, и воет диким воем, и матерится, и замахивается топором.


Шкоды, шкеты, шило в одном месте.

Бестии!

Ангелы? Наглые!

Шпиногрызы (если протезы зубные не на что вставить).

Чистоплотная семья, 11 детей, снимет комнату.


Саша, не дерись! Дима, отвяжись! Миша, не пой! Вася - в угол, и стой!

Не шиколитесь, школота!

Сумятица и срамота.

А Саша - возможно, Невский, а Дима - Менделеев, а Миша - Глинка, а Вася - Розанов.

И даже если нет - они наше всё.


Теперь детей все меньше.

Но чтобы явилось на свет дитя, нужно, чтоб мама и папа поняли друг друга.

Хоть ненадолго.


Кукареку петушье, в полночь, в три утра и на рассвете!

Поэма экстаза.

Первые петухи, вторые и третьи.

Какая коммуналка (комнатуха, камера) хотя бы без одного петуха.

Без него народ не полный.


8.


Воронья слободка.

Бабушка не доверяла электричеству и жгла у себя на антресолях керосин.

Она всех нас спалит!

Уж дома нет. Сгорел до основанья. Пожар, пожар, погнал меня сюда. Спасти успел я только одеяло, и книгу взял любимую притом. Но коль со мной вы столь жестокосердны, уйду я прочь и прокляну притом!

Васисуалий Лоханкин, с его лоханкою, полной святых убеждений.

Великая серемяжная правда.


Общежитие имени монаха Бертольда Шварца.

Скелет, собственность студента Иванопуло.

Он купил его на Сухаревке, а держать в комнате боялся. Так что посетители сперва ударялись о кассу, а потом на них падал скелет. Беременные женщины были очень недовольны.


Нечто среднее между жилтовариществом и феодальным поселком.

Комнаты были похожи на фанерные пеналы. С тем только отличием, что кроме карандашей и ручек здесь были люди и примусы.

В третьем пенале радостно зашипели:

- К Кольке из милиции пришли, за вчерашнее стекло!

В пятом пенале молчали. Там ржал примус и целовались.

В шестом пенале что-то с грохотом упало.

Ну, дайте же, наконец, человеку поспать!


Швондеры, вошь их дери.

Распевают и распивают.

Пропала квартира.

А фамилию мне оставьте наследственную - Шариков.

Где я буду харчеваться? Мне без пропитания никак нельзя!

Абырвалг.

Разруха не в клозетах, а в головах.


Обстановочка.


Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,
В наплыве счастия полуоткрывши рот.
И кошка, мрачному предавшись пессимизму,
Трагичным голосом орет.

Безбровая сестра в облезлой кацавейке
Насилует простуженный рояль.
А за стеной жиличка-белошвейка
Поет романс "Пойми мою печаль".

Как не понять! На кухне тараканы,
Отставя черный хлеб, задумались слегка.
В буфете дребежжат разбуженно стаканы,
И сырость капает слезами с потолка.


Каляев, прослезившись, решал, что давеча было не в пример лучше, чем нонеча.

Тот ужас был не ужаснее ужаса нашего.

Напротив, наш круче.

То было - пипец, трындец, звездец. Эка  вошь кусачая, мало ли мы такого понавидались.

А ныне - армагедец, апокалипсец, свету конец.


Ей богу, предпочтительней земной шарик, полный Шариковых, чем ты один, и пустота, и тишина, и шарики заходят за ролики.


Ничто.

Нуль.

Небытие.



9.


И все-то они несчастливы.

Весь состав нашего Марлезонского балета.

Ища счастья, мучаются отчаянно.

По ночам во сне крича чайками.


Каляев желал бы стать счастьеведом.

Счастья продавцом.

Всем отчаявшимся - родным отцом.


Изучал вопрос.

Не будучи прост.


Как твое имя,

Счастия вымя?


3365 определений.

На несколько поколений.


Году эдак в 1812-м в России выразились бы: шарман, тре бьен, перфе жоли.

В 1825-м - майский день, именины сердца.

В бель эпок - долче вита, свит лав, мон аморе.

После февраля (первые коммуналки) - жись на ять! (и на том стоять).

После Октября - точка и ша.

В Отечественную - победа будет за нами!

При сталинщине - железно!

При хрущевщине - вперед к коммунизму!

В застой - туши свет (сливай воду, пиши письма, сымай декорации).


Ну а потом, что же.

Оно самое.

Приснопамятное:

Круто (не в смысле вареных яиц или подъема на гору).

Клево (не в смысле рыбалки).

Кавайно (не в смысле коварно).

Вот почему, объясните, из этих трех К уцелело только "круто"? Со всеми шуточками насчет яичек, сваренных в кипятке.

Два фаберже на новом порше.


Девяностые:

Ачуметь.

Зашибись.

Шикардос.


Нулевые:

Эппл (хавай, пипл!)

Лакшери (лук, шери!)

Навроде да? Мавроди, да.


Десятые:

Брендо-тренд.

Супер-пупер.

Люкс, топ, смарт.


Двадцатые:

Хайп.

Вайб.

Тик-ток-тайп.


И многие на эти счастья жизни свои променяли.


А маленькие часики смеются: тик-так.



10.


Каляев раздваивался.

Ему подмигивало в зеркале его отражение.

Близнец в тучах.

Титулярный советник Яков Петрович Голядкин.

Тень, сбежавшая от хозяина и притворившаяся им.

Тут я, и здесь тоже я.


Стучали в дверь.

Он выходил в коридор, спрашивал, кто там?

- Я, - отвечали за дверью.

И за дверью - тоже я!


Я,я,я!
Что за дикое слово!
Разве тот, за стеклом - это я?

Разве мама любила такого,
Желто-серого, полу-седого
И всезнающего, как змея?

Каляев звонил с айфона сам себе.

Набирал свой номер.

- Да! Слушаю! - отвечал на том конце его голос.


Не так страшно идти ночью по кладбищу, как чихнуть в пустом коридоре и услышать от пустоты (не из пустоты, а от самой пустоты): будь здоров!


Он всю ночь в постели разговаривал с самим собой.

И его не понимали!


Знакомый незнакомец.

Неродной родственник.

Приятель неприятный.


Псевдо-Калякин.


Он наезжал на двойника: Ты эрзац!

Третий сорт!

Дженерик, не открою Америк.


Двойник ответствовал:

Сам ты фальсификат!

Контрафакт!

И вставал в боксерскую позицию.


Кто тут из нас настоящий, а?

Пару раз до кровавой юшки доходило.

Тьфу.

Все равно, что с зеркалом драться.


Тот, второй, не хотел с ним вожжаться.

Я не любило я.

Эго игнорировало альтер-эго.

Дружить с собой не позволяло.


Даже просто понять его было невозможно.

А не то, чтоб познать самого себя.

Будто Будда.


Каляев сам себя не понимал ни разу.

Чего уж от других требовать.



11.


Если в детском саду (где никакого сада как раз-то и не было) Юрку Каляева дразнили: Каляка-маляка! - то в школе дразнилка уточнилась, утончилась: Каля-маля, купи коня!

Прикалывались сверстники, судьбы вестники - прикалывали к спине его бумажку:

У кого нет коня, садись на меня!

Норовили на нем проехаться - забирались на спину, пришпоривали пятками.

- Ты никто. Конь в пальто!


Но он, вырастая, продолжал калякать, устно и письменно.

Это бяка-закаляка кусачая, я вот сам из головы ее выдумал.


Поэт и чернь.

Пророк и толпа.


Вот, вы хотели меня, не такого как вы, прогнуть под вас, под всех, под большинство.

А я вам не дался.

Таким, как был, таким и остался.


У меня ячество,

А у вас мычество.

Писательство - мое отечество.

Имя и отчество.


Отличный я. От других.


Мимика, жест, интонация.

Это важней, чем пол, возраст и нация.


Клеймо обособленности.

Ушибенности, недолюбленности, больной совести.

Люди сразу это считывали в нем.

Отверженный. Поверженный.

Изгой. Другой.

Инакий!


Прирожденный либераст, завтра родину предаст.


Он боялся, что прозвище Каляка-маляка неизбывно.

На лбу написанное.

Гвоздями прибитое к спине.

Но в институте его стали называть Юрка с Лурки (имя его было Юрий), так как он в ту пору переселился в Луркморье.

В мнимый мир мемов.

И все луркал и луркал мор энд мор.

Луркал мир.

Истинно сказочный.


Мурлыкал, гламурное киссо:

У Лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том.
И днем, и ночью кот ученый
Все ходит по цепи кругом.
Идет направо - песнь заводит,
Налево - сказки говорит...


На цепь тебя, болезный.

Дядя, у тебя лурчанка.

Мемо-зия.


Да я так, мимо проходил.

Не кот.

Кот бы говорил.

Мнимо-крокодил.

Кусачий, однако, крокодиляка.


Потом стали называть - Юрка с дурки, так как он дважды попадал по скорой и трижды сам сдавался в психо-неврологический.

Он вызывал такси.

До-ре-ми-фа-соль-ля-си.

- Куда вам? - спрашивал таксист.

- Не-е-е-т! К удавам не хочу!

Ко всем этим резиновым трубочкам - клистирам, зондам, кишкам, ко всем этим шкурам удавьим и ядам гадючим - нет, нет и нет!


Однако, покорялся.

Жить-то надо.

Хоть жить-то не с кем.

Не мы такие, жизнь такая!

Жись,что только держись.


В итоге перестал всасывать контент.

А ты сосни!


С Лурки его погнали ссаными тряпками не за излишнюю жестокость.

Наоборот, за гуманизм абстрактный и либерализм мелкобуржуазный.

За вечный бой (срач) Добра со Злом (Бобра с Ослом).


Жалел подписоту, интернет-пехоту.

А чего ее жалеть, со всеми ее жалами и кинжалами.

Зубастая копипаста.

Кусаетесь? Баста.


Его попросили открыть поддувало.

Не сподобился.

Так заткни фонтан!


В Бобруйск, жывотное!

Ф топку!

Ф газенваген!


Но он не очень-то расстроился.

Ну, не тянет он теперича на толстый троллинг, а тем более на тонкий.

В газовую камеру, в газовую камеру! У меня от вашей газовой камеры уже голова квадратная.


Можно ведь еще - набегать и грабить корованы.

Нагибать и гробить.

И вообще, все педерасы, а я - д Артаньян.


Не удалось ежу пристроиться к ежихе по амурным делам.

И так - колко, и эдак - колко.

Уж он кувыркался.

Упал, отжался.

Даже лесенку приставлял.

Никак.

Пыхтел, пыхтел и отступился.

- А мне не очень-то и хотелось!


Ах, Лурка, Лурка,

Содранная шкурка!


Лурка изгваздалась.

Сдулась.

Дубу дала, в ящик сыграла, преставилась.

Кони двинула, коньки откинула.

Если ее как зоопарк воспринимать, то - щелкнула хвостом и околела.

Сбегемотилась. 

Ну - пропела лебединую песнь, и на выход с вещами.

Дурдом закрыт, все ушли в Интернет.

Лурка закрыта, все ушли в дурдом.


На луну.

В тишину.


Исхудал Каляев и ожирел одновременно.

Так бывает.

Калория убивает.

Я Юрка, а не гламурная Мурка!


Как страшно жить!

Люто, бешенно!

- А если мне вай-фай отключат?!

- Попробуй перебиться воображением.


...Там на неведомых дорожках
Верблюды пляшут в босоножках.

...Там ступа с бабою Ягой
В Плейбой зафоткалась нагой.


"Дорогие блогеры, влогеры, хейтеры, инвайтеры, комики-вояжеры, хайпожоры!

Чернь всея Руси!

Погубители ИИ!

Похитители красы!

Вруны на вороных!


А также ты, рядовая подписота, интернет-пехота!


Вам скоро не на чем будет разговаривать.

Нечего читать.

И некому писать.

Вы не сможете...

Впрочем, уже не можете - друг друга понять.


Я устал.

Я ухожу.


Ваш русский язык."


Однако, на сегодня Юрий Каляев, словофил и словофаг, считался лучшим переводчиком с олбанского (он же язык падонкафф, он же луркояз) на литературный русский (он же толстоевский).

На словах ты Лев Толстой, а на деле - х.. простой.

Среди немногих его достижений на избранном поприще было одно, которым он особенно гордился.

Он перевел на руслит слово камвхора.


12.


Об айфон нельзя же кончить, сколько б него не трись.

Или все ясно - вплоть до оргазма.


Ай-фак.

Шлюхо-фон.

Сам дурак.

Выйди вон.


"Кам" - камера.  Гип-гип, ура.

"Вхоре" - шлюха. Бляха-муха.

Ремнем бы ее, с бляхой.


Хора - люди по-славянски (отсюда - хоровод).

Кам в хора. Добро пожаловать в люди, камвхора. В народ. В людской хоровод.

Нам бы по-русски, и одним словом, о которое не надо язык ломать.


Ночная бабочка, черная моль, летучая мышь.

Черная бабочка с мордой мыши, вихляющаяся в воздухе, как отравленная нафталином моль.

Ведь я институтка, я дочь камергера.

Ведь я проститутка, я Катя-холера.

Вампир по вызову.

Дальнобойщица (всяко, не уборщица).

Плечевая (а не тряпка половая).

Только стихами о них!

Куртизанка, гетера, лоретка, баядера, кокотка-кокетка.

Шалашовка, подстилка, давалка, шмара, блудня, шалава, втыкалка.


Магдалина с воровской малины.

Клеопатра с погорелого театра.

Аспазия - тридцать три безобразия.


В Севильи танцует Кармен, и кто в нее бросит камень.

Нинон де Ланкло, чтобы стало тепло.

Манон Леско - пропитаться, увы, нелегко.


- Вы откуда, дама? - Я из Амстердама.

Манька Облигация, нечего лягаться.

Верка-модистка, та еще киска.

Царица Тамар, ночной кошмар.


Не то, не то.

Не подходит никто.


Где вообще-то все это - в реале?

В виртуале?

В астрале?

На соседней звезде?

В Караганде?

Сами знаете, где.


Эскортница, скоро не испортится.

Светская львица, и хоть удавиться.


Ты, мон шер, без пантолон -

Дикой страсти эталон.


Что на витрине,

То и в магазине.


Но ведь это все реклама.

Кью-ар на пиар.


Советские проститутки были лучше.

Они бесплатно давали!

Безотказные Вали.

Зины без резины.


В конце концов, он назвал камвхору конфоркой.

Сам не поняв, почему.

Не углубляясь в ассоциации с каким-то огнем конфорочным, который можно включить и выключить.

Однако это "конфора" прижилось.

Жило оно и в его полу-коммуналке под ником Карина (Клеопатра, Аспазия, Мессалина).

Обитало, живучее, скручивая клиентов и мучая.

Интересно, что на памяти Каляева, Карина Иванченко и Милица Гольштейн никогда меж собою ни о чем не беседовали.

Да и что они могли бы сказать друг другу?


Что все мужики сво?

Что секс - это гадость?

Что любовь - психическое заболевание?

Что - ай билив ин лав! Эбав!

Что на дорогах Отечества встречаются не только Дон Жуаны, но и Дон Кихоты.

Что секс - это радость.

Что жизнь прекрасна.

Что жизнь ужасна.

Не то страшней всего, что она ужасна, и даже не то, что она прекрасна.

А то, что ужасна и прекрасна она в один и тот же момент.



13.


Каляев шастал туда-сюда по узкому полутемному коридору, натыкался на стены и запертые двери.

Расшибался до синяков и ссадин.

Ругался хриплым шепотом, потом полушепотом, потом уже молча.

И всем своим опытом, пес на цепи.

Вы-ы-ы-ыл.

Тюрьма!


А в тюрьме сейчас ужин.

Макароны.

Ему и макароны варить для себя одного было противно.

Ек-макарек.

Опарыши, бич-пакеты, лапша быстрого реагирования.


Хотелось, чтобы жена согрела воду.

И чтоб она сгорела в аду.


В тюрьме хотя бы имеются сокамерники.

Тары-бары насчет тары.

Суета вокруг гитары.

Бля-бля-бля, три рубля.

Ты крыса, ля!


Лишь бы одному не оставаться.

Овация.


Или на нары тоже сейчас интернет провели?

В рамках борьбы за гражданские свободы и права человека.


Лечь костьми, крокодила съесть, почку продать, дочку в бордель сдать, но выбраться из коммуналки.

Вытащить себя за волосы из болота.

Вынырнуть, задыхаясь, тины наглотавшись.

На памяти Каляева лишь один его сосед, Трефилов, осуществил мечту жизни.

Почуяв верняк, отжав особняк.

Каляев раз встретил его на улице и спросил, ну как.

- Да никакой разницы, - отвечал он, - как куковал кукухой, так и кукую.

Вроде, люди кругом - помощники, охранники, повара, уборщицы... Все улыбаются, прогибаются, все под тебя ложатся.

Но ни в ком, ни в ком не встречаешь истинного сочувствия!

Понимания нет, и даже надежды на него.

Нету в жизни сочувствия и понимания,

Участия и заботы,

Души и сердца,

Нежности и преданости,

Ласки и тепла!


Милосердия и всепрощения, наконец!


Боится стоматологов и темноты.

- Ну а темноты-то почему?

- А сколько в этой темноте может быть стоматологов, стоматологов, стоматологов!

Со шприцами и щипцами.


Каляев попросил у него денег взаймы.

Трефилов развел руками.

- Не могу, любезный. Недавно заплатил тут за свет, воду и газ, и опустился на три пункта в списке Форбс.



14.


На ней лица не было.

Это нельзя было лицом назвать.

В полумраке коридора физиономия Милицы, плывущая навстречу, показалась ему  маской из содранной человеческой кожи.

В глубоких даже не морщинах, а рубцах, шрамах, незаживших язвах жизни.

Искусство, тобой я искусана.

А вместо туловища - надетый на пустоту халат.

Будто какая-то кикимора его жевала-жевала, да выплюнула.

- Милиция Петровна! Вы ли это, Карамбулина-Карамбулетта? Пылкой юности мечта! Погладились бы утюжком-то!

Сейчас из каждого утюжка фэйс-лифтинг рекламируется.

- Вам не нравится мое личико? Погодите минутку, я нарисую другое. Раньше, деточка, у меня было гладкое лицо и мятая юбка. А теперь вот - наоборот.


Он стоял перед легендой первого Московского мюзик-холла.

Блистала на сцене,

Что ныне толпой обесценена.

Вилиссой, Жизелью над рампой вспорхнув,

Крылами взмахнув.

Смеясь - Туанеттой, Мюзеттой, Джульеттой,

Над вечною Летой, никем не согретой.


Искусство - болезнь.

Но все ж, продолжается песнь.


Сколько мужиков-то эта Карамболина под себя подмяла, боже ж ты мой!

Карамба!

Ему хотелось вопросить ее:

- Мама! Вы прожили долгую жизнь! Вы все уже видели. Все знаете. 

Скажите, что делать, если она не любит меня?


- Мама, а ты кого-нибудь любила?

- Мама, что такое любовь?

- Мама, а женщины правда - люди?


Вместо этого он включал Красную Шапочку:

- Бабушка, почему у тебя такие длинные когти?

- Это акрил, внучек.

- А почему у тебя такие страшные глаза?

- Анаша попалась крепкая.

Каляев взглянул в ее глаза- единственное, что уцелело на ее лице, изжеванном жизнью.

Зрачки были предательски узки.


Анаша - смерти антраша.

Эдак мучится пропащая душа.


Матерь долороса!

Ждет (жжет) тебя передоза.


Глотай аминазин болотистых низин.

И с галоперидолом - гуляй по райским долам.


Она собрала свои последние силы.

И надела свое последнее лицо.

Миром отвергнутое.

Вне спроса.



15.


Он сталкивался на узкой тропке и с Ушатовым.

Усатый.

Сам с усам.

Таракан-тараканище.

Тараканьи смеются усища и сияют его голенища.

Сталин-гейм.

Гитлер-лайт.


- Виктор! В чем счастье? Неужели в том, чтобы всемерно повышать уровень дофамина в крови?

Вытягивать из себя рийс из эндорфинов, прилежно, беспрерывно, как червяк - шелковую нить.

- Счастье, Каляев, в построении светлого будущего человечества! - ответствовал Ушатов.

- Это про что? Про коммунизм?


Ушатов бросал на него уничтожающий взгляд.

- Вам лишь бы сиську найти и сосать!

Совок, говорите? А я возражу - сосок!
 
Продались врагу за сто сортов сыра.

Бесплатного. В мышеловке.

Маму родную продали.

Родину-матушку!

За ящик печенья и бочку варенья.

Мальчиши-плохиши.

Никаких принципов от слова совсем.

У кого денег больше, тот и прав.

Предатели! Мазепа, Петлюра и Бандера.

Девятый круг ада. Кассий, Брут и Иуда.

Гореть вам в геенне огненной!


- Я тут ходил в церковь, Виктор.

Чувствую в последнее время такую богооставленность.

Безблагодатность.

Просил у Господа вернуть мне веру.

Молился. Со всею силой, что есть в душе.

Но нет. Чуда не произошло.


И думается мне, что святый Боже, святый-крепкий, святый-бессмертный, молитвы наши слышать перестал.

Что он нас - и нас с вами, и вообще людей - разлюбил.

И бросил.


Ушатов весь затрясся.

- Юра! Вы полагаете, что знаете о жизни что-то, чего не знаю я?

Пнул кухонный стол, сплюнул и ушел.


16.


Мимо Каляева в полутьме пробегая, Карина заливалась русалочьим смехом.

Шалила - хватала его пальчиками за носик.

За хвостик.

И однажды оторвала ему хлястик.

А нечего ему висеть на одной пуговице.

Было на пошестого, стало - на подень.

За стеной, в ее студии всегда поскрипывала кровать, что его бесило.

Он не мог себе позволить регулярную, большую, но чистую любовь.

Кто ж ее не хочет?

Но смотря по какому тарифу.

Карине, по ее понятиям, был надобен для туда-сюда жизни миллион в месяц. Но удавалось выманивать у богатых, трудами непосильными, хитростью и мудростью, бодростью и твердостью, едва ли, сто баксов за час.

Туда-сюда.

В этом заключалась неизбывная трагедия ее жизни.

Рубины вам, рабыни?

Аквамарины вам, Карины и Марины?

Зореньки и Зоеньки?

Всем не хватит, заиньки.

Папочек не хватит на всех попочек.

А ведь ничего нет у молодки кроме стремительно убывающего физического ресурса.

Торгуй вагиною вразвес, каких тебе еще чудес?

Опытные феи, юные ли фейки - сиськи и филейки, за сущие копейки.


Каляев раскалялся от страсти.

Но не раскололся.

Оплатил квитанции на воду, свет и газ (три кита, на коих мир стоит), и опустился на три пункта в списке Форбс.


17.


Федькина (Палыча) в майке-алкоголичке и трусах семейных, в хлюпающих шлепанцах, встретив на маршруте, Каляев неизменно пропускал вперед.

Беса злосчастного - его все равно ведь не остановишь.

Пройдет сквозь тебя, как сквозь стену, не видя препятствий.

Остается только вжаться в дверной косяк.

Тот несся мимо, тяжело сопя, борясь с бешенством.

Бесовством.

Выкрикивал, удаляясь в перспективе:

- Человеком надо быть, Юрий! Всегда надо человеком оставаться!


Зачем - человеком? Тебе на корм? Оголодал дед-людоед?


Каляев долго глядел ему вслед.

Человеком, значит.

А он, Каляев, писатель от бога - то пес на поводке, то аист на одной ноге, то жук в муравейнике, а то и вовсе крокодил в человейнике.

На столе стоит стакан,
А в стакане лилия.
Что ты смотришь на меня,
Морда крокодилия?

Я, конечно, не белоснежная лилея.

Запятнаны мои одежды.

В безгрешных, нет, не верю, поскольку грешен сам.

Ничто человеческое мне не чуждо.


Но человеком-то как раз и нельзя показаться миру.

Человека-то мир сожрет.

Косточки вылюнет.


А не ходи со своим лицом.

Ходи с чужою рожей.

Прикинься подлецом.

Добро себе дороже.


Кто же я, кто же?

Сто одежек.

И все без застежек.


Сто иголок -

А чтоб не голым.


Расчеловечение на марше.

Сквозь кожу колючки прорастают - не подходи, больно сделаю!

Помесь ежа с ужом - два метра колючей проволоки.


Сидя за лэптопом, Калякин хихикал: надо "Дневник" переименовать в "Ежедневник".

Он так и сделал, и удивился. В дневнике хоть какая правда была, а в ежедневнике, во всех этих его сторис и рилсах - сплошь одно вранье.

Если не наврано, то разве по ошибке, случайно.


Лэптоп - в лоб хлоп.

Сыворотку правды бы нам.

Сырую, в рот.

Правда - она сама по себе и есть сыворотка.

Которая всех спасет.


Никому не верь, подписчик!

Все это жулье со жвалами только жует тебя.

Никому не надо верить, правду папенька сказал.


Запомни! Всё на свете не такое, каким кажется!


Мимикрия, мимикрия, мне с тобою - эйфория.

Носи маску (это к Илону Маску).

Чадру, паранжу, хиджаб (он не только для жаб).

Забрало носи, забрало!

Покуда тебя не забрало.

Не забрали.

Не отхиджабили.


Прокачал он много чакр.

Опустился, перекрестясь-благословясь, до самой черной тантры - в Тартар.

Порчу хорошенько проперчил.

Дал в глаз сглазу.

Зыркалу в зеркале набил морду скверную.


Стал, найдя на сайте магия-плюс соответствующее заклинание  заворачиваться в золотой кокон.

Невидим он был, этот кокон, для глаза людского.

Хоть выколи око.

Но от него отскакивали стрелы судьбы.

Не ссы, прорвемся!

Враг спину показал.


Впрочем, Каляев подозревал, что на заду у Палыча имеется по дополнительной паре глаз.

Вторая физиономия (штаны всегда малость приспущены).

Выражало то лицо - чем садятся на крыльцо.

Видел он все, что за спиной, не оборачиваясь.


Мертвец - существительное одушевленное.

А труп - неодушевленное.

Меня мучает один вопрос - если ты кой-кого забанил, заблокировал, в черный список занес - то когда он будет мимо проходить, ты его увидишь, или нет?

Если Федькин Борис Палыч таки шибанет меня башкой о стену - желаю я стать не трупом, а мертвецом.

Одушевленным.

Собственным, а не нарицательным.

Не склоняемым, мужского рода, единственного числа.

В черный список навеки внесенным, но воскресающим из облака.

Всей особеностью облика.

Заново рождаюсь, перезагружаясь.

Бессмертье пришло, бессмертье.


...Только вот, никто не захочет меня презагрузить.



18.


Встречал на лунной тропе и Веронику.

Незнакомцы. Знакомые. Семья. Знакомые. Незнакомцы.


Хотели двушку, пусть в ипотеку,

Но вовремя пресекли потеху.


Хотели детей,

Обошлось без страстей, лишних трат и затей.


Розы нес. Домой пришел.

Ключ к замку не подошел.

Ключ в замке не повернулся,

Я обратно не вернулся.


Если человек не понимает,

Он непониманье не сломает.


Ты ему: пойми! - а он не хочет,

Что-то там свое себе бормочет.


Если надо объяснять, то не надо объяснять.

Значит надо прекращать жизнь в жестянку превращать.


На вопрос, что ты чувствуешь, не смог бы он ответить, потому что не чувствовал ничего.


Безразличие до неприличия.

Равнодушие душное.

Состояние нестояния.

Присутствие отсутствия.


Каляев, живя с Вероникой, уже не испытывал желания стучать по клавишам ноутбука.

Бацать, чебучить, наяривать, отжигать.

С видом всемирно известного пианиста.


Выходя на коммунальную кухню, он уже не влезал на свой трон.

Художника слова, виртуоза виртуала, повелителя мира.

Он подходил к окну,закуривал в открытую форточку и долго смотрел на многоэтажки, ближние и дальние.

На окна в них, по вечерам загорающиеся электрическими, мертвенными огнями.

Неужели в каждом из них - то же, что и у него?


Многоэтажки,

Вздыхающие тяжко.

Жилмассивы -

Лжи массивы.

Башни -

Гони башли!
 

Интересно, нынешние, молодежь, они тоже любят?

Или только выбирают - себя?


Я выбираю себя - пароль эпохи.


Ничего не жду, не зову, не плачу.

Если бы любовь - было б все иначе.


Только Вероника - не любовь.

Это нелюбовь.



19.

Вообразил ты себе, Каляев, что нашел свой духовный путь.

По коридору, от входной двери к общей кухне.

К сакральной коммунальной кухне, где меняются сущности и свершаются судьбы.

Много налгали вы, писатели всея Руси, о вороньей слободке, разрухе в головах, крысиной войне.

Общая кухня в Питере, Москве, да хоть бы в Усть-Мухосранске, Через-Забор-Ногу-Задерищенске - часть российского менталитета.

Скрепа истинная.

Это святое!


На кухнях говорили друг с другом, а не каждый с собой.

Было!

Бывали дни веселые,
Я по три дня не ел.
Не то, что было нечего,
А просто не хотел!

С продуктами тогда было непросто.

Духовной пищею питался.

Разговорами, дольними, горными.

О погоде, о природе, о святой свободе, о Платоне и Аристотеле, да.

О работе и семье, об андерсоновском соловье.

О поэзии Серебряного века, о назначении человека.


Сияйте, Альтаир и Вега!


Коучи кухонные, ключи духовные.

Семинар по смыслам мироздания.

Реторта душ.

Тигль преображения.

Перегонный кубок бессмертия.


Ага. Эге. Угу.


Губу раскатал.

Вот тебе, кстати, со стола соседки закаточная машинка для клюквенного сока (цвета крови Пьеро - вспомни Блока перо).

Одному, в комнатенке - тишина и пустота.

Пустона и тишита.

Но с людьми-то - все та же пустыня.

Ночь тиха, пустыня внемлет Богу,
Но звезда с звездой не говорит.

Чао, дао!

Путь твой, Каляев, твой дао кармический, на Тау Кита, космический  - на самом деле - от дивана до унитаза.

Комический.


Из вагины в могилу слалом.

Так тебе, поделом!



20.


Ну, почему, почему вы, люди, вечно поворачиваетесь ко мне спиной и уходите по коммунальнному коридору?

Вдоль.

Вдаль.

В закат.

После здрасьте, как из волчьей пасти.

Си ю лэйтер, алигэйтер!

Я вас люблю и уважаю, беру за хвост и провожаю.


А то не замечаете, будто и нет меня вовсе.

Е**ный бан - бей в барабан.

Игнор - на расправу скор.


Может, и впрямь, не существую я.

Струйка дыма.

Горстка пепла.


...Милый мой, не ты ли заявлял намедни, что жизнь твоя - говно, так вот, успокойся, то было еще - повидло.

Вышеназванные Злой Старикашка, Бывшая Звезда, Тайный Агент, Проститутка, Дева-Лунатик, Завтрашний Олигарх (классический состав коммуналки) хоть иногда тебя опознавали.

Появлялся ты на экранах их радаров.

Отражался на сетчатке радужных оболочек.

Удостаивали они тебя своими ага, угу и эге.

А вот вечный студент Петруша Драницкий, зуммер, блогер, пранкер и сталкер, вообще вывел тебя в Зеро.

Смирись, гордый человек.

Обиду лелеять и не вздумай.

Напротив, возрадуйся - вот он, момент истины.

Слушая телефонное общение Драницкого с приятелем (вынужденно подслушивая - рядом стоят столы на кухне) Калякин впервые в жизни вообще не понял на родном языке ни слова.

Ни единого слова.

Не понял ваще, про что это.

Бла-бла-бла, Шамбола, тум-балала.

Такая вот вокабула.

Драницкий смотрел не на него и даже не сквозь него.

А мимо.

С другой планеты смотрел.

Из другого измерения.

Куда входа и откуда выхода для Каляева не предусмотрено в принципе.


Каляев уменьшился до элементарной частицы.

Кварка, фотона, бозона.


Нейтрино - чао, бамбино.


Далее материя не делится.

Просто исчезает.


До пустого места сжался он.

Белого пятна.

Оптической погрешности.

Снова у мамы в промежности.

Со всеми своими нарративами, метафорами и философемами.

И старенькими мемами.


Точка сингруэнтности.

Без права актуализации.


В сияющем Юниверсе нового поколения для таких, как Каляев, не нашлось места.



21.


А ведь еще недавно намеревался Каляев сделаться счастьеведом.


Феличитарием.

Хэппи-инструктором.

Кайф-волонтером.

Смайл-экспортером.

Визионером с хорошими манерами.

Продавцом счастья.


Грезилось ему, что наловил он (по опубликованной на элитарных сайтах шайтан-методике) в волшебном лесу синих птиц.

Почему нет?

Отловил, рассадил по клеткам и открыл лавку под названием "Сбыча мечт".

По цене согласно прейскуранту.


И первыми покупателями должны были стать, конечно, они.

Семь я.

Его псевдо-семья.

Прокси-друзья.

Эрзац-братья.


Но Каляев точно знал, что было бы, коли запели бы для них все синие птицы хором свою лазоревую песенку.

Заглянули бы соседи в его волшебную лавку.

Оглядели бы товар.

Помолчали.

Пошептались.

Попрощались.

И пошли прочь.


Потому что счастья в жизни нету.

Хоть жизнь и бьет ключом, да все по голове.

И сказки только в книжках.

О зайках и мишках.

А дела как сажа бела.


Что им требуется для лайфа?

Какого драйва?

Солнечного кайфа?


Карине - богатый папик, покорный рабик.

Федькину - чтоб сдохли все его хейтеры.

Ушатову - слава товарища Дзержинского, Феликса Эдмундовича.

Студенту Петеньке - распил и откат. Блогерство-влогерство. Ай-нэ-нэ, инфоцыган.


И что в сухом остатке?

Когда дым рассеется, ветер развеется?


Вероника.

Все-таки, когда-нибудь счастливой разве ты со мною не была?

Милица.

Эта прядь, такая золотая, разве не от старого огня?


Девчонки пожелали бы переменить участь.

Поменяться жребиями( и жеребчиками).

Старым дивам (не девам) -  хочется засветиться, хоть в сети, красотками. Карамбулина, Карамбулетта, ты пылкой юности мечта. Прочь тоска, прочь печаль, ты смотри, не скучай! Скоро ты будешь, ангел мой, моею  маленькой женой! Уж замуж невтерпеж. Да, еще раз замуж сходить, напоследок.

А Вероника возжелала бы стать опереточной примадонной. Пора, красавица, проснись! Навстречу северной авроры звездою севера явись!

Мега-стар. Этуаль.

Повод - стар. Мне не жаль.

Сцена - бесценна.

Рампа - в душе рана.


Счастия мистерия.

Радужная феерия.


Махнемся, девочки!


Но от перестановки слагаемых сумма не меняется.


Шоу маст гоу он.

Черт в масть, гол он.


Ай вонт ту брейк фри!

Адьо, нос утри.


Каляев, будучи не прост, знал, что у счастья есть темная сторона.

Что оно не создает новых смыслов.

Ничего счастливому не надобно.

Ни построения бесклассового общества.

Ни покорения пространства и времени.

Ни демократических свобод, ни севрюжины с хреном.

Сидит себе тверёзый, под березой.


И вообще, дозволено ли человеку блаженствовать, когда вокруг столько горя?

Одни радости вкушать недостойно.

Когда раковый больной, всеми на свете позаброшенный, в комнатенке своей догнивает.

Когда матери не на что сварить суп для детей.

Когда человек вышел прогуляться вечерком, и ему поездом отрезало обе ноги.

Когда двадцатилетнего солдата разорвало миной на тысячу фрагментов.

Когда хозяин утопил в канализации семерых щенков, рожденых его собакой.

Когда...

Господи! Как Вы допускаете такое?!

Меж тем, как адепты позитива, оптимизации оптом, с приклеенными улыбками, причесанными головками и брендовыми распаковками, распевают хором:

Мир меня лелеет, холит, в нежной люлечке качает!

Я сам себя люблю, как бога!

Космический разум на моей стороне!

О, какое блаженство - знать, что я совершенство, знать, что я идеал!


Я выбираю себя!

Пароль эпохи.


Калякин с ужасом понимал, что и сам он в какой-то момент выбрал себя.

Изменил идеалам юности.

Принципами поступился.


Вот стою я перед вами, простой русский писатель.


Думал осчастливить человечество.

Новые горизонты ему открыть.

Рецепт бессмертия подарить.


Не осилил.

Слив защитан.

Незачет.

Не оправдал надежд.


А никто и не обещал, что на земле нас ждет рай.

Искусителя-змея миф.

Мир жесток и несправедлив.

Он или смерть, выбирай.


Порок не наказан, добродетель не вознаграждена.

Слезинка ребенка не отомщена.

Обо всех остальных слезах людских, коими пропитана вся земля до самого ядра - уж и речи нет.


Мы посланы сюда на исправление, за грехи свои.

Горе просветляет.

Страдания облагораживают душу.

Адам и Ева! Вы съели яблоко, и страждите, и плачете, и черт с вами.


Что-то сегодня ты, Каляев, отбиваешь хлеб у церковного батюшки.


Если хочешь быть счастливым - будь им. А?

- Не хочу.


Оставьте мне мою грусть.

Мою боль.

Мою беззащитность.

Мое отчаяние.


22.


"А поминок по мне никаких не справляйте. Никому я не нужна, и никого мне не надобно."

(Из завещания Милицы Петровны Гольштейн).


Умерла легенда московского мюзик-холла.

Причалила на ледяной яхте к серебряной луне.

Передоза, матер долороса.

До того трое суток лежала в своей комнате на полу, без сердцебиения и дыхания.

Пока не пошел запах в коридор.

Тухлый, сладковатый.


Сколько их, экс-звезд небесных, ушло так, без поданного хрестоматийного стакана воды, без слова, кого б то ни было, на прощание.


Поклонники не понарошку?

Свою лишь знали, каждый, вы дорожку.


Сядь рядом смерть-анатом.

И пригрози фанатам.


Нету родичей -

Нет и родины.


Нет друзей и нет приятелей -

Нет скандалов и предателей.


Каляев (ведь не зверь!), стучал соседке в дверь.

Она еще жива была (тяжелое за дверью дыхание).

Но так и не открыла.


Никому я не нужна, и мне никого не надо.



23.


Так вот, в студию умершей дивы, постоявшую было запертой, внезапно заселился некий Джон Бритни Уайльд.

Да, однофамилец этого самого Оскара.

Который: не стреляйте в пианиста, он играет, как может.

Да, тезка (не тетка и не тятька) этой самой Спирс.

Которая есть страсти пир-с.


Каляев схватил его в коридоре за пуговицу в первый же вечер.

Кто есть ху?

Ну, здравствуй, Мелкобритания!

Выяснилось, что Бритни, прожив 10 лет ин Москва (ква-ква), так толком и не выучил русский язык.

Хоть и старался, высунув язык.


Великий и могучий.

Великий, потому что на нем возможно было написать великий роман.

А могучий потому, что содержание этого романа можно было передать пятью словами, запрещенными к публичному употреблению.


Глаголы русские (коими жечь бы сердца людей) англо-саксу не давались.

Дразнились и издевались.

Боялся он всех этих, из театра абсурда:

Сел в автобус, стою.

Сижу в тюрьме, хожу по камере.

Глаза разбегаются.

Двигатель полетел.

Проект накрылся (медным тазом).

Крыша едет (никто не крышует).


Россия сидела и шла.

Стояла и ехала.

Двигатели ее летели (и в космос тоже).

Проекты накрывались медным тазом (от всех бед).


Нет, не сомневался британец в крушении империи зла.

И в скорейшем окончательном решении русского вопроса.

И в то, что без него, безымянного волонтера четвертой мировой, эта миссия неосуществима.


Но все как-то откладывалось, со дня на день.

Ежечасно возникали все новые нюансы.

Отменяющие какие-либо шансы.


Руки не доходили (в других странах у людей - ноги не доходят).

Руки не доходили посмотреть!


Он шел дорогами Московии на руках.

Усыпанных пытливыми, туда-сюда бегающими глазами.

Но никак не мог дойти.

Туда, куда требовалось.

Дойдя, оказывался там, откуда начал путь.


Россия опасна.

История ее идет по кругу, это ясно.


Русскость заразна.

Вирус: ви рус!


Добравшись под вечер до кровати, Джонни спал без задних ног - у него за десять лет отросли еще и передние. 

А в пятках свербила ушедшая туда душа.

Едва дыша.


Такой разговор Каляев готов был поддержать.

Его самого сводило с ума, например, это вот - "потому что" .


Ответ на все.

От слова - вообще, ваще, вапче.

Потому, что потому кончается на у.


Ему эта фонема казалась шаманским заклинанием:

Патамушта, патамушта, патамушта!

Вызов злого духа из преисподней.


Это бяка-закаляка кусачая.

Что ж, я сам из головы ее выдумал?


Патовая ситуация.

Граница двух миров.

Бессилие докторов.

Несовместимость цивилизаций.


Невозможность перевода.

Непереводимость возможности.

Другая погода, природа, порода.

В огне нет брода.


Брежневу не хватало безбрежности.

Горби - неспешности.

Еьцину - взвешанности.

Зеленскому - незалежности.


У ИИ нет промежности, - продолжил Каляев.


Личные границы в настоящее время охраняются суровей, чем государственные.

Джон Бритни, раскланявшись церемонно, ушел в свою студию.

Решив, что дверь надо бы запирать неукоснительно.

И что напрасно он дал мистеру Калиаэфф свой номер на вацапе.

Сцапает!


От того почти сразу пришло сообщение:

Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы? И при этом визжали?

Ели ли ежи лилии? Или лилий их лишили?

Колись, еж! Али в морду хошь?


Каляев всего лишь хотел подтвердить контакт, занеся номер в оперативную память.

Но Бритни испугался.

И даже не угрозы драки - он был тренированный, экипированный боксер.

А двух лишних точек.

Не доверяй человеку, который ставит точки на Ё. Если он сумел дотянуться до этой крайне левой, самой верхней клавиши, то и до тебя дотянется.


Смартфон потребовал от него вечерних ласк.

- Очень ты мне нужен! - говорила Джоньке его девушка, Наташа.

Он понимал это как: ты мне очень нужен.

- Ты будешь сидеть у камина в своем шале! - обещал он ей.

- Не в шалЕ, а в шали,  - поправляла она с презрительной усмешкой.

Наташа! - кричал он в телефон, - Я десять лет имел желание хотеть тебя! Если ты и на этот раз откажешь, я не знаю, что я буду сделать с собой! Я или покончу в себя или наложу себе в руки!

Наташа хохотала.


Нет, никогда ему не стать русским.

Общего языка с Россией не было, нет и не может быть.


Он один и она одна.

Луна.

Тишина.


Но вдвоем они были бы еще одиноче.

Одинокее.



24.


Питомник ежей.

Вот кто мы все.

Не смотри, что маленькие и серые, уколоть каждый каждого норовит.

Приколоть.

Наколоть.

А то и заколоть ближнего насмерть, но не каждому привалит такое счастье.


Ушатов: Лучше нас, лесных ежей, нет на свете сторожей.

Карина: Скинь одежды поскорей, без колючек ты милей!

Федькин: Ёшь твою плешь, ежатинки жареной захотелось.

Вероника - молчит, только ежится, и все ей неможится.

Джон Бритни: А слониха, вся дрожа, так и села на ежа.

Драницкий: в слове "еж" сделал четыре ошибки. В нем всего две буквы, говорите? А он написал - иошь.

Крепко заперт теремок,
На засов и на замок.

И теремок у каждого свой.


В старые времена поэт Каляев позиционировал себя собакой на поводке.

На шее чувствую ошейник.
Какой провел меня мошенник?

С ума сводила невозможность вырваться.

Перегрызть цепь и сбежать.

И следы хвостом замести.

И хрен бы с ней, с будкой и плошкой корма.


Братья ежи!

Жить не по лжи!


Теперь он - еж.

Меня не трожь!

Свернись клубком, и катись, куда хошь.


Но куда?

Направо - волк, налево - медведь, а прямо перед тобой - лиса.

Беда.

А за границей те же чудеса.

Все те же о свободе словеса.


Следуя моде, Каляев сделал себе стрижку под нуль.

И понял, что еж, обритый наголо - это Колобок.


Несет меня лиса за темные леса, за высокие горы, широкие просторы.

- Колобок, Колобок, я тебя съем!

- Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, от медведя ушел и от волка ушел. От тебя, лиса, и подавно уйду!

- Сядь ко мне на язычок!

Чок-чок-чок, зубы на крючок, а язык на палочку, и - молчок.


Цензура - и там не дура.

Свобода мысли - но мысли скисли.


Помолчи - попадешь в палачи?

Помолчи - станешь чиф.


Гражданские права?

Кредит отдай сперва.


Капитал - кто кого питал?

Нет, дружок - кто кого пытал.


Либо люди съедят тебя, блин.

Либо дальше катись, один.



25.


Все люди хотят, чтобы было по-ихнему.

Но по ихнему не будет, потому что нету такого слова.


Камвхоры Каляеву не звонили, но звонила Алевтина Пряхина.

Судя по голосу, "еще ничего" бабец.

А лица ее он никогда не видел.

Да и черт бы с ним, с лицом-то.

Был бы человек хороший, а рожу можно подушкой закрыть.

Но ему всегда казалось, что бабы с именем Алевтина, Агафья, Федосья, Глафира или какая-нибудь еще Евлампия во время секса кричат:

- Ой, Господи! Как мне справно-то! Как ладно! Ой, батюшки мои!

А вместо пеньюара накидывают поутру на плечи серую, вязаную, аккуратно заштопанную шаль.

И от этого почему-то уже ничего не хотелось.


Алевтина, ответственный редактор-корректор издательства небезызвестного, его поторапливала.

И в смысле лямур-тужур. Давала понять.

Понимала давать.

Надо ждать - надо ж дать.


И выхлопа насчет.

Трябва исчо.


Исчо, так исчо.
Не обвык я молчать.
Мне Известность нУжна и пОчет.
Что я накостряю, издатель в печать,
Нехай, побыстрей ухандочит.


Он, бывало переводил руслит на езык падонкофф.

А теперь, в свете последних событий, по заказу Алевтины, требовалась трансляция с луркианского на церковно-славянский.

Обратно революция.

Как в сне поллюция.

Власть переменилась,

Скажи на милость.


Каляев разделил листок из блокнота надвое.

Как свою жизнь, до и после.


Главою биясь о клавиатуру. - Клатяся главою о перо и хартию.

Ржу, не могу, пац сталом. - Зело забавляяся сверзихъся съ седалища под трапезу.

Неасилили. - Убояся бездны премудрости, вспять обратихся.

В Бобруйск, жывотное! - В Козельск, звере!

Аффтар жжет.- Писарь возжигаетъ.

Аффтар, уыпей иаду. - Писаръ, испей отравы!

Убейся ап стену! - Главою бихъ о срубъ свътлицы.

Афтар, пеши есчо! - Писарь! Твори паки и паки.


Тема сисек не раскрыта. - Почто, песъ, о персях не написал, коли ничегосоже?

Зачем пейсателя травите? - Почто гоните несчастного витию?

Падонокк! Дай отдохнуть говномету! - Сие творение смердит, а писец охальник.

Все пидарасы, а я  д Артаньян! - Первый есмъ, никто же мя яти не можетъ.


В "Стройматериалы" зашла, - ярилась Алевтина, - там, вещают в микрофон, продаются со скидкой обои.

Как все деградировало! Не обои, ведь, а оба!
 
Оба продаются! Неужели так трудно уразуметь?

Моветон это или просто не комильфо?


- Вы учтите скидку, - отвечал Каляев.

- Да, вот именно, скидку! На пещерный уровень культуры! И этой новомодной макулатуры!


Не убий, не укради, не прелюбодействуй...

Для Алевтины самая важная заповедь Господня была:

"Не" с глаголами пишется отдельно.

И именно она (случай, попавший в сеть), увидев в Лидле ценник "Чипсы", вычеркнула басурманское слово и вписала: драники сушеные.

Кавиар, икра для бедных!

Драчена приспущенная.


Они уже были на ты.

Каляев угодничал.

Сударыней ее величал.

А то и государыней.

- Промеж дюжины есмь и нечегосоже не убоюся! А кто будет позорить русский язык, великий  и могучий, правдивый и свободный, получит в табло без всякого базара.

- В интернете вы все такие храбрые, а мог бы ты повторить все это, глядя мне в глаза?

- Запросто. Пришли мне фотку.

Западники и почвенники, ватники-валенки и либерасты-блогирасты, русофилы и русофобы...

Два вида гомо сапиенс.


Но - мужчина и женщина, наконец!

И неандертальцы с кроманьонцами совокуплялись (кто это здесь неандерталец?)


Она и прислала.

Гюльчатай открыла личку.


Нет, не стар(в смысле, не селебрити).

Но и не старье (в смысле, не бабуся).

Алевтины, ему казалось, рождаются уже сорокалетними.

Еще ничего.

Ну, между "еще ничего" и "уже всё".

Надуем гондоны, взлетят пусть, как дроны.

Играй, виагра, до страсти угара!

Что лучше, юная камфора с тонкой талией и с калькулятором, намертво вживленным в мозжечок?

Или богато-духовная Алевтина в серой шали, пахнущей пылью, прелью, полынью?

ЗАпах от нее такой (шали запАх), что аж онлайн чувствуется.

Сумарковский какой-то. Сумрак и морока в нем.

Пачули! Хули-юли.


Можно было бы, конечно, встретиться, посидеть в ресторанчике, погулять по парку (Каляев, с подачи Мамбы и Подбирателя, предпринимал с десяток таких вылазок).

И что?

Ничего. В его прямом значении.

Ницше, ты чего?


Разве что, на одну ночку.

Все мы одноночки.

Одноножки, прыгающие на одной ноге.

Стоящие на одной ноге, над миром.


Врет математика. Один плюс одна не равняется двум.

Он один и она одна.

Вдвоем им еще одиноче.

Одинокее.



26.


Каляев заворачивался в невидимый золотой кокон, дабы защитить себя от людей.

Но люди, почуяв непробиваемую защиту, отворачивались от него.

Ишь! Твою плешь!

Он выходил к людям навстречу, протягивая им золотые цветы.

Но они, увидев дары его, проходили мимо, с поджатыми губами и сдвинутыми бровями. На что они сдались-то, цветы эти.

Он отрастил себе золотые крылья.

Но их пригрозили пооборвать.

Души его златые россыпи оказались никому не нужными и не интересными.


Забавно, что больше всего на свете люди боятся остаться одни.

Решительно не зная, что с самим собою делать в пустоте и тишине.

Пустоты этой самой и боятся.

Тишины не выдерживают.


Что ж это, люди!

Никто ни с кем жить не может.

Никто никого не понимает.

Никто никого не терпит.

Никто не любит никого.

Любовь стала холодной - верная примета последних дней света, как предупреждал нас автор "Апокалипсиса".


Что-то случилось с миром.

Апокалипсец.

Армагеддец.

Долина Иосифата.

Пипо-звездо-трындец.

Фатум.

Распад атома.


Столько лет вы, люди дорогие, посылали ВСЕ ЭТО подальше.

И вот теперь ЭТО ВСЕ послало подальше - вас.

А распад атома с последующим ядерным взрывом происходит от того, что электроны и позитроны перестали любить друг-друга.

Покинули орбиты свои.

Жил-был а свете электрон,
Но надоел ему протон.
Решил электрон по Земле погулять,
Людей посмотреть и себя показать.

Не расставайтесь, люди, кварки и планеты. Это очень больно.


Ударная волна.

Световое излучение.

Проникающая радиация.

Ра... диа... ция...


Ушла любовь.

Притяжения не стало.

И разлетелись все в разные стороны.



27.


Динь-динь.

Вайбер проснулся.

Ответное сальто

От Джона Бритни Уайльда.


Он писал, что прощается с Россией. Уезжает в Британию.

На историческую родину.

Благодарил Каляева за то, что тот помог ему принять решение.

Нет, он все, все прощает этой стране.

Великой, но странной.

И если совсем откровенно, страшной.

Все, что люди должны прощать друг другу, им прощено.

Но он не вправе прощать за малых сих. Которые не могут сами за себя попросить, сами за себя заступиться, объяснить что им надо, потому что у них нет языка.

После встречи с Каляевым он пересмотрел свой рабочий блокнот, куда вносил русские идиомы, и систематизировал записи.

Особо выделил то, что вызывало самый острый эмоциональный отклик.

И оказалось, что это всё практически были свидетельства о милых домашних петти (которых нежно люблю), и о кротких свирепых зверях лесных.


Собаку на этом съел, и доедаю вторую.

Кукуху свою - казни из рогатки.

Вся работа коту под хвост.

В холодильнике мышь повесилась.

Бесплатный сыр - только в мышеловке.

Хомяка первым схомячили.

Крутись, как уж на сковородке.

А потом - суп с котом.


Бедные маленькие мышки!

Пушистые мурлыкающие котики!

Верные друзья собачки!

Ужики, ставшие ужином!


О, сколько невидимых миру слез! Сколько издевательств!

Медведи ходят по улицам, и их-то избирают мэрами.

Ветры воют на рассвете, волки зайчика грызут!


Жук ел траву. Жука клевала птица. Хорек пил мозг из птичьей головы.

Жил на свете таракан, таракан от детства, а потом попал в стакан, полный мухоедства.

Его косточки сухие будет ветер обвивать. Его глазки голубые будет курица клевать.


Я понял, что не в состоянии с таким мириться.


Искренне ваш Джон Бритни Уайльд.


Незакрытый гештальт.


Это он про тридцать седьмой год?

Или уже про Навального и компанию?


Каляев не удивился.

Упреком не подавился.

Знамо дело.

Миру лобзание, нам наказание.


Россия виновата, и за пернатого, и за кудлатого.

И за жука, и за хорька.

За все закаты и рассветы,

За войны, бунты ли, изветы,

Чека, цунами, облака,

Расстрелы, паводки, снега.


И стих приходил к поэту, стучался.

Заставляя его посреди ночи вскакивать с постели, бросаться к клавиатуре.


Ты одна виновата! - писал он, к родине обращаясь.

Ты одна виновата,
И некого больше винить,
За то ли, что брат на брата,
За то ль, что оборвана нить.

Что о преставленьи света
Не звонили колокола
И что голубка Джульетта
В темной клети умерла.

За век, опаливший веки,
За все иные века
Отвечают навеки
Голос твой и рука...

А больше некому в мире ответить за все. Только нам.

Знаю, такая сила
Сердцу, как Бог, дана.
Не допусти, Россия!
Даже одна, одна!


Сплотиться, сплотиться, сплотиться.


28.


Каляев писал роман.

О дронах и пингвинах.

О том, как дроны-камикадзе не захотели умирать, взбунтовались и вместо Краснодара и Киева полетели в Антарктиду.

По воздушным путям, ветровым потокам.

На макушку шарика.

Крутится-вертится дрон голубой,
Крутится-вертится над головой.

А там их встретили пингвины.

Добрые, ни в чем неповинные.

Протянули им крылышки свои недлинные.

Познакомились.


Сидя в ледяных юртах на постелях из шелка отслуживших парашютов, затевали беседы.

О войне и мире.

Любви и ненависти.

О правде и лжи.

О том, что есть жизнь.


А может Антарктида -

Это затонувшая Атлантида?


Процесс пошел.

Много ли надо живой душе рядом с другой душой живой?

Счастье это когда тебя понимают.

И теперь в пингвинах нету страха,
Радио послушать и они хотят.
И шеренгой длинной в черных фраках
Часами у поселка они стоят.

Все на свете знает эта стая,
Ширятся и знания, и кругозор.
Рэп пингвины знают, Баха знают,
Тик-ток пингвины знают и знают ворд.

Вот.

По всеобщей компьютеризации ледового населения шумели баталии нешуточные.

Но постановили Сеть не отменять.


А что нам, честным дронам!

Ты да я да мы с тобой! Ты да я да мы с тобой,
Землю обогнув, махнем потом на Марс.
Может быть, и там человечки
Плачут у оранжевой речки,
Потому что слишком долго нету нас.


Особенно миленькими оказались пингвинки. Пингвинушки-лапушки. Красотки-хозяюшки.

Нежные, белоснежные.

Многие дроны на них женились.

А пингвины - на дронках-эмансипе.


Честным пирком да за свадебку.

Совет да любовь!

Горько!

И стали они жить-поживать, да добра наживать.


Калякин плакал от умиления, описывая очередную лав-стори.

"Дронушка и пингвинушка. Хроники любви".


Но, как обычно бывает в жизни, нашелся на некой военной базе злой оператор БПЛА, враг, который все разрушил.

Малые сии! Деточки!

Попались-таки они в опрометчиво неотмененную сеть.


Ы-ы-ы-ы-ых!


Никто не читал его роман.

Ну единицы (не одиночество одиноких, а единство единиц).

А у неких авторов(с сумочками Эрмес, крутой замес), не будем пальцами тыкать (в клавиатуру) - миллионные просмотры.

Впрочем, Калякин что-то засомневался в сиих сводках.
 
Виртуал-статистика - поскреби, и свастика.

Не фэйки ли?

Глюки ИИ.

Трикстера трюки.

Пузыри земли.

Господа - лайки туда-сюда.

Без всякой мистики

Статисты статистики.

Ставь плюсик, да.


В действительности никто никого не прочел.



29.


Лайф дала трещину.

Почва под ногами расползалась.

Сама земная кора лопалась.


Дома разваливались на квартиры, комнатухи, углы.

Улицы раскалывались на дома.

Города - на улицы.

Государства - на местечки, хутора, аулы, кишлаки, селища, пепелища, точки на карте.


Великая страна не так давно распалась на пятнадцать республик.

Что далее - тридцать три удельных княжества?

В междоусобице насмерть сцепившиеся, конечно.

Три тысячи триста тридцать три царства?

Сто сорок миллионов незалежных столиц - по числу субьектов, проживающих на данной территории.


Далее следует распад планеты.

На семь с гаком миллионов астероидов.

Летящих по кругу в мертвой черноте.


Петля для повесившейся Вселенной.


30.


У каждого отобрали то, за что он цеплялся, считая самым главным в своей жизни.

Без будущего оставив, без всякой надежды вернуть это главное.

Надежда, говорят, умирает последней - так вот, братья по человечеству, она скончалась.

И никто ничего не понимает.

Все только бегают по кругу.

И ненавидят друг-друга.


И дело не в стране, не в войне, не в цене (на колбасу, терамиссу, путассу и проч.)

Все ориентиры, все вешки, приметы и памятки, законы и понятия, начали исчезать.

Потерялись люди.

Заблудились меж собою.


Все худо - отсюда.

Все войны, все недовольные.

Все путчи, все измученные.

Ледяное лето, жаркая зима.

Сума, тюрьма.


А не сошли ли все мы с ума?


Страх поднялся, который мы даже не в силах обозначить словами.


Мир проверяет человека на его первое изначальное право - быть.

На малую его малость.

На самую его самость.



31.


Ежи шли и шли по улицам деревень, сел, городов.

К какой-то никому не ведомой цели.

Текли серой, колючками поблескивающей лавиной.

По тропинкам и дорогам, проселкам и шоссе, путем всея Земли.

Через леса и поля, реки и горы, кручи и косогоры.

Топали тысячами лап, поднимая столбы пыли.

Оставалась позади них лишь голая пустынная земля.


Каждый сам по себе.

Никто не в ногу ни с кем.

Лишь колючие все одинаково.

Я - еж!

Меня не трожь!


Марш одиноких.

Отщепенцев, изгоев, инаких.

Мы все такие.


И вдруг маленький хромой еженок, выбившись из общего потока, протиснулся в начало марша, выбежал вперед и прокричал срывающимся голоском...


Что именно он прокричал - никто не услышал.



32.


Я остался один.

Аки перст.

Былинка в поле.

Клен опавший, клен заледенелый.

Сиротинушка горький.


В горнице моей светло. Это от ночной звезды.

Свеча горела на столе. Свеча сгорела.

В низенькой светелке луч златой погас.

Где ж ты, девушка милая, где ж ты, мой огонек.

Извела меня кручина, подколодная змея.
Догорай, гори, моя лучина, догорю с тобою я.


Что стоишь,качаясь,
Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?

А через дорогу
Над рекой широкой
Тоже одинокий
Дуб стоит высокий.

Но нельзя рябине
К дубу перебраться.
Знать ей, сиротине,
Век одной качаться!

Сия бессмертная народная песня Каляева особенно трогала.

Я - тонкая рябина, люди.

Горька моя судьбина.


Он сам хоронил себя и плакал над собственной могилкой.

На мой холмик укромный
Уж никто не придет.
Только ранней весною
Соловей запоет.

За стенами каменными, знаю, кукуют во мраке такие же, как я.

Но до них не достучаться.

Он пробовал.

И деликатно, костяшками пальцев, и от всей дури - кулаком, сапогом.

Бился всем собою.

Всей своею судьбою.


Впусти! - я прокричал,- Впусти же!
Иначе я с ума сойду!
Молчала дверь. И перед всеми
Мучительно я пролил семя.
И понял вдруг, что я в аду.
 

Молчали двери.

Страх, недоверие.

Зоперто.

Где опер-то?

Он решился позвонить в ведомство Ушатова, с нового айфона, который отказала ему в духовном завещании покойная Милица Петровна Гольштейн.

И заложить всех.

За что?

А, какая разница. Какая нах заразница!

Был бы человек, а статья найдется.

Представьте, прожил человек в коммуналке лет эдак несколько, и его начало обуревать желание написать на всех соседушек донос.

И воспользоваться освободившейся жилплощадью.

Пробито дно-с.


Но когда он достиг дна, снизу постучали.

- А мы, что думаешь, сидели да молчали?

Мы писали, мы писали, наши пальчики устали.

Теперь, Юрасик, кто надо знает о тебе, что надо знать.

И никакие не доносы. А гражданские высокоморальные сигналы.

Павлик Морозов - не падший.

Ангел и роза.


Что б Каляеву просто не постучать в дверь Ушатову?

Почему бы и да?

Сам Ушатов (бандит? чекист?) намедни повесил на свою дверь бумажку: Просьба стучать!

Но стучат стукачи, а звонари - звонят.

- Это номер приема анонимной информации ФСБ?

- Юра! А ты чего от Милицы звОнишь? - откликнулся металлическим голосом автоответчик, -  Уже и ты на том свете, что ли?

Каляев, испугавшись биоробота, бросил трубку.

Может, Ушатов, а может, его двойник на том конце к микрофону приник.



33.

Навела на мысль милиция, или кто они там, по ту сторону телефонного номера.


А слабо тебе с покойной Милицей Петровной пообщаться?

В астральном виде, так сказать.


Каляев вскрыл не вполне законным методом черноватый сайт спиритов.

Извернулся, как уж под вилами.

Крокодильей челюстью щелкнул.

Доброй собачкой поскулил.

Получил пароль выхода на тот свет.


Стал помаленьку вертеть по ночам на кухне свой стол, липкой клеенкой покрытый.

Блюдце, скользящее по липкому, тонко поющее под его перстами, умолял:

- Милица, Милица, Милица!

От слов - миловаться, мириться, молиться.


Пока она не откликнулась однажды:

- Ну, я.


- Ты уже там, где знают всё. Скажи мне...

Скажи, в чем смысл бытия человека?

Какова конечная цель мироздания?

Куда ведут пути Господни?

И - ядреня Феня, екарный бабай, японский городовой! - материя, наконец, первична или сознание?


Блюдце молчало.


Нет, надо по-конкретней.


В чем мое предназначение?

Где его найти, как мне его исполнить?

И быть всегда лишь тем, что мною выразить хотел Создатель?


Блюдце не шелохнулось.


Еще конкретней надо!

Зачем родился я на свет?


Блюдце задрожало и медленно поехало вокруг оси своей, от буквы к букве.

- От**ись, Каляев! - ответила Милица.


Что делать?

Молиться?

- От**ись, Каляев! - ответил Бог.

Не твое это дело, смертный Кай - колебать мировые струны.

Не уразумеешь ты тут ничего человечьим своим, слабеньким, ограниченным умишком.

Ми-ми-мишком.


Каляеву не жалко ничуть было всей этой объективной реальности.

Данной нам в наших ощущниях.

Задерись она в доску.


Иммитация, ажитация, иллюзия, фантазия.

Фэйк, лук, блик, глюк.


Открыл глаза - вот он, мир.

Закрыл глаза - нету мира.


Гоу аут фром риэлити, бэйби!

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь! А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.

День проходит, гаснет свет.
Мне минуло сорок лет.

Кто это звал его все эти годы?

В бездну без дна?


Некто в сером.

Лишний гость на пиру, без лица и названья.

Взбунтовавшаяся тень.

Орля.

Недотыкомка.

Баба Яга, костяная нога.

Сват Наум.

Бисов кум.


Саламандра, жгись!

Ундина, вейся!

Кобальт, трудись!

Сильф, рассейся!


Кто же, кто же так мучает человека?!


Явись!

Покажись!

Воплотись!


Кто ты, кто ты, погибель моя?

Ангел, демон, зеро бытия?



34.


И тогда Каляев увидел Ктулху.

Пролетая на крылышках своих золотых над Великим Тихим океаном.

Небо всё в пульсирующих молниях, будто у Бога инфаркт.

Слышите громовые раскаты?
Это не гроза, не ураган.
Это вихрем атомным объятый
Стонет океан, Тихий океан.

Космическое чудище увидел он, древнего пасынка миров, лежащего на дне.

Там полу-спал, полу-плакал монстр, отродье звезд, видя и слыша все, что происходит в мире людском.

Осьминого-медузо-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, распахнутая хищно, зеленоватое студенистое тело и черные изодранные в хлам драконьи крылья за спиной.

Каляев наблюдал, сквозь толщу воды, как Ктулху, проснувшись, брел по дну, истекая слизью и хлюпая при каждом движении.

Ковыляющая на кривых, с крючковатыми когтями лапах гора.

Каляев знал из эпоса Лавкрафта, что Ктулху принадлежит к роду древних властелинов, пришедших со звезд.

Там другое измерение, другие законы природы, непостулированная физика, неевклидова геометрия.

Посему наши человеческие знания там не в счет.

Ктулху способен проходить сквозь объекты, открывать тоннели в никуда, сворачивать время и пространство.

Вся история человечества - лишь миг для Ктулху.

Страшней всего, что монстр, имеющий личность, способен управлять нашим сознанием.

Он воздействует на разум людей.

Напуская на них ужасные сны, доводит до сумасшествия.

Но его силы заглушаются километрами океанской соленой воды.


Да, все это Каляев знал еще в детстве - в книжке читал, видел в кино.

Давным-давно.


Но лишь теперь он, изуродованный и принаряженный опытом жизни, понял, кто такой Ктулху.


35.


Каляев встретил ежика в сквере по соседству со своим домом.

Он сидел на скамейке, под сенью плакучей ивы, склонившейся ветвями в чахлый прудик районного сквера.

Ежик оказался непростым, говорящим.

Ну, почти.

- Хочешь, я буду твоим другом? - тоненько просвистел, прошелестел.

Каляев снял с шеи шарф, завернул в него ёжа и унес с собой.

Дома кормил его молоком из блюдечка, гладил по колючей спинке.

Ежинька, ежатка, ежочек, счастья комочек.


Нет общего языка у поэта с обывателем.

У проститутки с порядочной.

У семейного с холостяком, чайльд-фри.

У либерала с государственником.

У западника с почвенником.

У интелигента с простым работягой.

У русского с англо-саксом.

Уж про израильтянина с иранцем или украинца с русским вообще лучше не начинать.


У молодого со стариком.

Верующего с атеистом.

Преступника с моралистом.

Наркомана с зожником.

Богача с нищим.

Капиталиста с пролетарием.


У мужчины с женщиной.

У мужчины с мужчиной.

У женщины с женщиной.

У человека с человеком.


У человека с самим собой.


Ни у кого ни с кем.


Есть общий язык у Поэта с Ежиком.


Ежик клялся Каляеву в вечной любви.

Лакал из его блюдца.

Спал на его шарфе.

Терся об его ногу.


Но на следующее утро куда-то исчез.


Каляев обыскал всю квартиру.

Не нашел пропавшего.

Всех расспросил.

Не видели, не слышали, не знают.


Плакалъ Каляев.


Ежик, ежик! Последний дружок мой!

Неужто, и ты предал?

Или случилось что?

Теперь у меня нет никого.

И уже не будет.


Других ни о чем не прошу. А тебя прошу.

Себя самого не прощаю. А тебя прощу.


Вернись!

Я скучаю по тебе!

Мы в ответе за тех, кого приручили!


Слышишь, Ежик!

Это не я тебя, это ты меня приручил!

Я - твой Еж!

Самого главного глазами не увидишь. Зряче только сердце.


...Будь счастлив без меня в своем волшебном лесу.

Или на астероиде, что в Великом Поясе астероидов самый прекрасный, без хищных баобабов, бед и невзгод, печалей и воздыхания.


Блюдце с молоком поставил у двери.

Утер слезы.


Ты заходи, дружок!

Ты это... Заходи.

Если что.



36.


Счастливее живущих тот, кто уже ушел.

Как можно скорей уйти - вот чего надо желать.

А их обоих счастливее тот, кто вовсе не родился на свет.


Ту би ор нот ту би?

Ор нот ту би?

Ту бир тебе, два пива, не тупи.


Все люди смертны. Кай - человек, стало быть, смертен и он.

Двум смертям уж не бывать, а одной не миновать.

Мертвых с погоста не носят.


Вот опять этот марш Шопена.

Кого хоронят?

А кто жил-то?


Жил-был я.

А кто это - я?


Пока я жив, смерти нет.

А как смерть пришла, нет меня.


Достал с антресолей кусок картона.

Вывел на нем жирным черным фламастером:


Дорогие блогеры, хейтеры, лайкеры!

Подписота всея Руси!

Современники! Соотечественники! Братья по разуму!

Мой труп, я знаю, вас ни в чем не убедит.

Но хотелось бы гибелью своей напомнить, что от вас сегодня уходит нечто большее.

То, без чего вы жить не сможете.


Он остановился, не в силах сформулировать.

А что это, собственно, такое?

Некая высшая ценность.

Не ум, не вера, не секс.

Сам не могу понять.


Смерть и ужасна-то тем, что уходишь, ничего-то в мире не поняв.

Зачем птицы летят? Зачем солнце встает? Зачем дети рождаются?

Ни кто ты, ни во что веришь, ни что такое мир - понять не успеваешь.



Что ж это такое, что в смертный час вспоминается, без чего жить нельзя?


Нежность, что ли?

Нежность сердца.


Вену вскрыть, кровь на лезвие набрать, кровью нацарапать:

НЕЖНОСТЬ.


И довольно.


Подписаться как?


Калякин-Малякин, писатель словами на клавиатуре (многобукафф).

Счастьевед Юрий Каляев.

Сосед ваш по Вселенной.


На шею привязать картонку - "Моей России".

Нет, лучше  - "Всему роду человеческому".

"Лично тебе, читатель"!


И - дуло к виску.


37.


Но сначала надо пристрелить Веронику.

За то, что вера поникла.

Что ж это, я буду лежать в холодной могиле, одинешенек, а она тут - радоваться жизни?

Потом он понял, что справедливо будет вслед за Вероникой прикончить - Ушатова. По башке ушатом! А зачем он написал на двери своей - "Просьба стучать!" И вообще, фээсбэшники и грушники за все отвечают, не они, так кто тогда.

Потом - Федькина зарезать (повесить на подтяжках? утопить в сортире?) Тролля и хейтера. Онлайн-людоеда. Во имя добролюбия, всепрощения и милосердия, сдохни, тварь!

Потом - Карину. Онлайн-Мессалину. А зачем она берет деньги за секс! Пускай бесплатно дает.

Потом - Драницкого. Студентом притворяется, сосет бюджетные деньги, а сам, быдло полуграмотное, кроме статеек википедии в жизни ничего не читал.


Короче, всех.

Невиновных нет.


Всех ликвидирую, один на земле останусь!

Поймут ли, оценят ли грядущие поколения весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования?

Интересно, что скажут поколения грядущие о таких как я?

Если они вообще о нас вспомнят.

Уважаемые товарищи потомки! Роясь в нынешнем окаменевшем дерьме, наших дней изучая потемки, вы, возможно, спросите и обо мне.


Да ни**я они не поймут.

От слова совсем.

Мы для них - смешные зверюшки.


Жили ли ежи? А ежели жили, то жалили ли их жужелицы?

Ели ли ежи лилии? Или же лилий их лишили?

Шили ли шиншиллы за шиллинги?

Шуллера шебуршили?

Шалавы ли по шалашам шалили?

Шатуны шилами шебуршили?


Скороговорки - судьбы проговорки.


Он дождался момента, когда Ушатов вышел из своей студии, не захлопнув дверь.

Потащился куда-то.

На минутку, скорей всего. Иначе захопнул бы.

Каляев оглянулся вокруг, не смотрит ли кто, прокрался, поспешно вторгся на территорию Ушатова, открыл ящик комода, где хранился под стопкой белья, он знал, револьвер.

Схватил его, вышел в коридор, достал оружие из кобуры.

А когда боевой револьвер извлекают из кобуры (всякий, кто служил, это знает), то из него стреляют, назад уже не кладут. Не получится.

И да, с глушителем.

В подъезде, во дворе ли, на трассе - не услышат, не прибегут.


38.


Вечер пятницы-развратницы.

Сидят.

Один на пухлом пуфике помпадурши, другой на занозистом табурете Лютера, третий в вольтеровском кресле, четвертый на коне-качалке из советского детства, пятый на молитвенном коврике Матронушки Московской, шестой на татами Конфуция.
 

Святой ли, грешник, дурак или мудрец, герой или трус, мне без разницы.

Приговор - виновны.

Вы приговариваетесь к казни через расстреляние.

Мировую историю казню.

Всех ее участников.

Подлость мировую.

Неправду!

К стене мордами, быстро!

Пли!

Заорали, завизжали, заметались!

На пол упали и руками головы закрыли, да поздно.
 

Юрий Александрович Каляев (личные данные) застрелил из табельного оружия, украденного у Ушатова Виктора Анисимовича, на кухне квартиры (полный адрес) нижеперечисленных Федькина Бориса Павловича, Иванченко Карину Ивановну , Драницкого Петра Аркадьевича, Вербицкую Веронику Станиславовну, Ушатова Виктора Анисимовича (личные данные всех перечисленных).

Будущий полицейский протокол, уже проступающий сквозь время.

Буровящий темя.


39.


Трупы лежали на полу в коридоре.

В лужах крови, один даже с вывалившимися из треснувшего черепа желтоватыми жирными мозгами.


Каляева вырвало.

Так вот, умрешь, на тот свет явишься, а там все они.

А они все там.

Опять.

Все те же рожи.

Вообще, всё то же.


Стонет океан, Тихий океан.

Как в песне "Бухенвальдский набат", которую в детские годы Калякина по радио (черные тарелки репродукторов) передавали каждые десять минут.

Почему вспомнилось? Но он даже замычал себе под нос:

Люди мира, на минуту встаньте!
Слушайте, слушайте, гудит со все сторон!
Это раздается в Бухенвальде
Колокольный звон!

Каляев понял, что этот звон, со всех сторон доносившийся, с годами еще сильнее, еще надрывней стал, только авторизированным большинством перестал восприниматься.

Он тут как тут.

Если только разуть глаза и вынуть бананы из ушей.

Мощнее сделался в несколько раз за все эти годы научно-технического триумфа, в тротиловом ли эквиваленте его считать или в тройских унциях.

И на божеских часах до большого взрыва, до ядерной зимы остались считанные секунды.

Имя тебе непонятное дали
Ты забытье.
Или, вернее, цианистый кали
Имя твое.

Ударная волна, световое излучение, проникающая радиация - имена смерти.

И станет гриб лиловый, и кончится Земля.

Не спрашивай, о ком звонит колокол. Он звонит по тебе.

Но мы делаем вид, что не слышим поминального звона.

Великий Тихий океан - то, в чем мы обитаем.

Глухие.

Слепые.

И немые - ибо высказать что-либо вменяемое мы уже тоже не в состоянии.

Изолгались слова.

Закончились.


Звон плывет, плывет над всей землею, и гудит взволнованно эфир, транслируя по всем волнам бескрайней Юниверс:

- Ницшего!

- Ну! Ну-ну! Ну и ну!

- Да ла-а-а-дно!

- И чо? Да вы чо? А то чо?

- Да так все как-то!

- Да нет наверное!

- Эге!

- Ага!

- Ого!

- Угу!


Каляева вырвало еще раз.



40.


Он зашел на кухню, испить водицы.

Хлебнул из крана.

Голову подставил под струю.

Стало немного легче.


Представил, как на том свете подойдет к нему Вероника.

Руки положит ему на плечи.

Скажет:

- Я умерла. Я по тебе скучала. Поцелуемся!


И дико мне.

Иди ко мне!


Не обещайте деве юной любови вечной на земле.

А на небесах - обещайте.


Я иду! - крикнул Каляев в пустоту.


Вставил дуло в рот.

Нажал на курок.


Но ничего не произошло.

Магазин пистолета был пуст.

Все патроны расстреляны.


41.


Хотелось-то всего лишь разговора человеческого!

Хотя бы вот на этой самой кухне.


О погоде, о природе, о святой свободе, о Платоне и Аристотеле.

О работе и семье, об андерсоновском соловье.

О поэзии Серебряного века, о назначении человека.


Кухонного семинара хотелось, по фундаментальным вопросам мироздания.

Не зря сошлись мы в пустыне бытия.

На коммунальной нашей Земле.

Классический российский состав - Вечный Студент, Бывшая Звезда, Старик-Мизантроп, Проститутка, Тайный Агент, Завтрашний Олигарх, Дева-Лунатичка, Непризнанный Писатель.

Братья по судьбе.

Товарищи по веку.

По жизни и гибели.


Обща! Давайте обща!
 

Как в старой песенке, из той же черной тарелки:

Ты да я да мы с тобой,
Ты да я да мы с тобой -
Может, на Земле последние друзья!

Если б были все одиночки,
То, наверное, на кусочки
Развалилась бы планета вся, Земля!

Она и развалилась.


Каляев сидел на своем троне.

Никакой тебе не Александр Македонский, не Наполеон, не маршал Жуков.


Не то.


Планета пуста.

В глазах чернота.


Лампа под потолком не спасает.

За окошком никак не светает.


Говори до поздней ночи, говори со мной,
Лишь зажгутся все фонари.
Говори, о чем захочешь, в дымке неземной,
Ну, пожалуйста, говори!

В тишине ночной,
В суете дневной
Я говорю с тобой,
Ты говоришь со мной.

Не зря мы сошлись, два существа, на минуту, в вечности.

Это пароль, счастье и боль:

Ты говоришь со мной,
Я говорю с тобой.


Роскошь человеческого общения.

Без смущения,

Без упрощения,

Вольных крамол укрощения.


Не одиночество одиночек, а единство единичек.


Ах было б-то, ах было б-то, ах было б только с кем поговорить...



42.


И тут кухонная стена с грохотом дала трещину, развалилась на несколько частей и из образовавшегося черноватого проема выпростался Ктулху.

Медузо-осьминого-человек.

Голова кальмара с выкаченными глазами, многочисленные извиващиеся щупальцы, крокодилья пасть, зеленоватое студенистое тело и изодранные в клочья драконьи крылья за спиной.

Все тот же, что сидел на дне Тихого океана, но уменьшившийся до комнатных размеров.

И тот же запах от него, сладковатый, с тухлятинкой.

Ктулху подошел к Каляеву, ухватил его вертким щупальцем за рукав, вторым - за штанину, и одним небрежным, брезгливым движением сбросил с трона.

Взгромоздился на него сам.

Взял с каляевского стола сигарету из пачки, зажигалку и закурил.

Затянулся, пустил дым кольцами.


Каляев кое-как встал на четвереньки, поднялся с пола.

Голова гудела.

Поджилки тряслись.

Морщась от боли, потер расшибленный об стену локоть.


На монстра воцарившегося бросил взгляд и устрашился.

Ничего глаза его космические не выражали.


Нуль.

Пустота.

Небытие.


Бочком, бочком, по стеночке, проскользнул Каляев до двери, выскочил из кухни в коридор.

Дальше не смог идти.


В коридоре на полу - под дверьми, у плинтусов, в углах лежали мертвые ежи.