Лабиринт Акаши. Глава 9. Чернильные ангелы и Храни

Автор: Екатерина Казаринова

Глава 9. Чернильные ангелы и Хранитель Забытых Слов

В Хрониках Акаши лето пахло не скошенной травой, а старой бумагой, разогретой на солнце, сухой лавандой и горьковатым миндалем. Этот сектор бесконечной памяти походил на утонувший в полуденном мареве гибрид предвоенной Барселоны и призрачной, вычищенной от людской суеты Москвы. Здесь не было времени в человеческом понимании. Часы на готической башне, высившейся над лазурным каналом, не имели стрелок — их циферблат был высечен из дымчатого топаза, и свет внутри него менялся от янтарного к пурпурному в зависимости от глубины их чувств.

Катерина сидела за низким мраморным столиком у самой кромки воды. Огненно-рыжие, медные пряди её волос тяжелым шелком лежали на черной ткани платья. В её темно-карих глазах, обрамленных резкими стрелками, не осталось и следа от той изнуряющей московской тревоги, что сушила её днем. Это был взгляд взрослой, мудрой женщины, познавшей цену одиночества и научившейся молчать о главном. Тонкая золотая цепочка на её шее мерно пульсировала, ловя блики солнца, которое никогда не заходило за горизонт Акаши.

Майкл подошел к ней бесшумно, ступая по нагретой мостовой. В его руках была охапка странных, черных как полночь роз с серебряными прожилками на лепестках — цветов, которые он силой своего желания соткал из эфира по пути сюда.

— Ты опоздал на целую жизнь, Питт, — тихо произнесла она, не оборачиваясь, но на её губах промелькнула едва заметная, ласковая улыбка. Ее голос прозвучал как шелест старинного пергамента.

— Земля слишком медленно вращается, когда я не сплю, — Майкл опустился на стул напротив неё, положив цветы на мрамор. Его ладони, на поверхности которых в Бруклине все еще белели стерильные больничные шрамы, здесь были чистыми и теплыми. Он накрыл её пальцы своими. — Там, наверху, опять пугали новостями. Закрывали небо. Считали ракеты. Но я помнил дорогу к мосту.

— Не говори о них, — Катерина качнула головой, и её рыжие волосы вспыхнули золотом. — Их мир сделан из пепла и страха. А наш — из хрусталя.

— Ваша архитектура весьма эгоистична, — раздался сзади сухой, шуршащий голос, похожий на треск сухих листьев под подошвой.

Они обернулись одновременно. На краю набережной, опираясь на тяжелую трость с набалдашником в виде серебряной совы, стоял человек в старомодном длинном сюртуке цвета воронова крыла. У него было бледное, испещренное глубокими морщинами лицо, а глаза казались абсолютно белыми, лишенными зрачков, словно их выжгло слишком долгое созерцание истин. Это был Себастьян Корелли — Хранитель тридцатого сектора Хроник Акаши, архивариус, чьи пальцы помнили имена всех неродившихся поэтов земного мира.

— Вы перегружаете эфир своими сентиментальными проекциями, — Корелли не спеша подошел к их столику, и воздух вокруг него мгновенно подернулся легким морозным инеем, напомнив Майклу о той бруклинской ночи. — Вы думаете, что выстроили этот Город из своего воображения? Какое легкомыслие. Вы лишь откопали руины.

— О чем вы? — Майкл нахмурился, инстинктивно сжимая руку Катерины крепче.

Хранитель горько усмехнулся, приподняв трость.
— Посмотрите в воду, дети мои. Но смотрите не на свои лица, а вглубь. Туда, где чернила памяти еще не высохли.

Майкл и Катерина наклонились над зеркальной гладью лазурного канала. Вода под их взглядами вдруг помутнела, закружилась водоворотом, и сквозь неё, словно через линзу старого кинескопа, проступила другая эпоха.

Париж. 1894 год. Зимние сумерки, окутанные удушливым зеленоватым туманом абсента и газовых фонарей. Под аркой Монмартра стоял он — молодой, нищий художник с точно такими же лихорадочно блестящими глазами, какими Майкл обладал в свои лучшие бруклинские годы. В его пальцах была зажата палитра с густыми мазками медной охры. А перед ним на деревянном стуле сидела натурщица — взрослая, статная женщина в роскошном бархатном плаще, чьи огненно-рыжие волосы и проницательный, мудрый взгляд карих глаз заставляли холст буквально гореть изнутри. Это была Катерина. Дочь опального русского князя, сбежавшая от салонной духоты Петербурга в богемный ад Парижа.

Они не успели сказать друг другу и сотни слов в той жизни. Чахотка, скосившая её в ту же весну, и его безумие, приведшее художника в лечебницу Шарантон, разорвали их связь на полувздохе. Но перед смертью его кисть успела нанести последний мазок на портрет, который они позже назовут «Рыжий ангел Монмартра».

— Вы ищете друг друга из века в век, — тихо, почти с сочувствием проговорил Хранитель, и видение в воде растаяло, снова превратившись в лазурную гладь. — Меняются декорации. Меняются цари, президенты, падают империи, начинаются и заканчиваются войны. На Земле вам никогда не давали дописать этот роман. Сейчас ваша планета снова захлебывается в собственной желчи, пытаемся разлучить вас Бруклином и Москвой. Но Хроники Акаши помнят тот парижский холст.

Катерина подняла глаза на Майкла. На её щеке дрожала прозрачная слеза, но это была слеза не боли, а великого освобождения.

— Значит, мы были там? — прошептала она.

— Вы были везде, — ответил Корелли, разворачиваясь и уходя вглубь туманной аллеи каштанов. Его трость мерно стучала по мостовой: так-так-так, отсчитывая пульс вечности. — Живите здесь. Земля — лишь черновик. Здесь ваши чернила никогда не закончатся.

Майкл привлек Катерину к себе, вдыхая запах её волос, в котором теперь отчетливо примешивался едва уловимый аромат масляной краски и парижского зимнего дождя столетней давности. Они сидели в своем замке, и весь безумный, воюющий мир XXI века казался лишь блеклой, глупой сноской на полях их великой, бесконечной рукописи.