Сорока-ворона. 53. Как сопли и слезы

Сейчас я психанул бы, послал бы все к черту, а Нину к мужу, но тогда, не знаю, что руководило мной, мне было все равно. Равнодушие – состояние, в котором я находился какое-то время. Я, по Канту, конечно, я здесь утрирую, у него все не так, но мне понравился его  термин «вещь в себе», так вот, я был вещью в себе, в моем случае обращен взглядом внутрь себя. Когда рефлектируешь, упускаешь детали, не понимаешь намеков и дальше все в этом роде.

О раздражении я соврал. Я мог бы посмеяться над суеверными страхами Нины, но не делал этого, потому что боялся испугать (спугнуть) ее: мне было приятно видеть ее, дотронутся до нее (я слишком дорожил ею).

Это она, а не я рассчитывала на большее, чем поцелуи, и даже взяла в Киев ключи от пустой квартиры.

-Я к тебе приеду, - говорила она, когда мы были рядом с Центральным гастрономом.
–У нас бывают командировки в Черкассы. Я попрошу, чтоб послали меня. Ты не против?

Я был не против. Я желал всей душой встреч с ней. Мы еще не расстались, а я грезил (мечтал) о новом свидании, представляя, каким оно будет. Это были приятные минуты, самые приятные в моей жизни.

Она знала об этом и дальше разжигала мои фантазии: то говорила, что у нее есть знакомая и та согласилась впустить нас на время в квартиру, и я уже представлял, что мы там, но в доме, где на втором этаже была эта квартира, не было крыши, в спальне не было потолка, и мы лежали на белой, как снег, простыне под черным небом (не может же быть потолок черным, если, конечно, он не закоптился от печки, но какая печка в квартире), и далекие звезды слали нам привет из прошлого, которое и не прошлое вовсе, а вечность, потому что там, на небе, нет ни пространства, ни времени, то, когда та вспомнила о своем  муже, который, узнай он о нас с Ниной, мог бы обидеться, она, извиняя ей, обещала мне поехать со мной на машине в лес и там… (что будет там, я себе трудно представлял). Но уже не было ее мужа, мчащегося на белой машине, и беременной лилипутки. На машине были я и Нина. Он умер. Сначала его убрали из оконца бумажника, потом вынесли из дома с прямоугольным двором.

-Давай зайдем, - сказала она, кивнув в сторону магазина.

-Давай.

Она встала в очередь за колбасой. Очередь продвигалась медленно. Я стоял у окна и смотрел на улицу. Там нарядные и не нарядные мужчины и женщины, там автомобили и автобусы. Я пробовал вырвать из толпы хоть кого-то. Хорошо если б это была женщина. Пока я смотрел, упершись взглядом в стекло, я видел, что люди разные, все одеты чисто, с мужчинами просто, на них брюки и рубашка или костюм и рубашка, у женщин сложнее: если это юбка, то она прямая или с клешем, или, вообще, годе, с пуговицами и без, в складку, с карманами, на резинке, вверху меньше простора для фантазии, но и тут то такая блузка, то этакая, может быть рубашка или жилет, на ногах туфли-лодочки или с ремешком, платья прямые или клеш, некоторые в плащах, у них рыжие, белые, черные, короткие, длинные, собранные в хвост, гулькой волосы, они толстые и худые, молодые и старые, красивые и не очень - но стоило мне отвлечься, отвести глаза в сторону или просто стоять, задумавшись, и тут надо было решать, какие они, то они были для меня все на одно лицо и одинаково одеты.

Я и сам хотел встать в очередь, меня останавливала моя робость и мысли по этому поводу, которые ее оправдывали, выгораживая ее - мою неуверенность в себе, что любовь и колбаса не согласуются, что пять минут назад (не пять, а пол часа) я открыл старые ворота, а теперь, выходит, открываю холодильник с колбасой, я тогда говорил Нине, что «хочу» ее, а теперь, что? хочу колбасу. "Нет, так нельзя, - думал я. – Купить конфеты или «Киевский» торт, куда еще не шло, но колбасу. Это как слезы и розы, но никак не сопли и розы. Это как пить с Ниной водку".

Ночевкин пил. Да, так и было. Я однажды застал его в одной квартире (надо двери закрывать!) с любовницей. В спальню я зайти не успел, так как он первым выскочил оттуда. На кухне на столе стояла открытая бутылка «Московской», была колбаса, хлеб, нож и два граненых стакана.

Я не считал Нину любовницей. Представить себе, что она Анна Каренина, а я Вронский я не мог. Я все еще находился в заблуждении насчет нее, насчет ее брака.

-Тебе взять? – Во взгляде вопрос. У нее такой взгляд, как тогда, когда она была без платья и Лиза позвала ее: «Нина»,- как будто ее, как маленькую девочку, застали за шкодой, а теперь в магазине, уже взрослую, за тем, что она замужем.

-Что?

-Может, сосисок? - опять спросила она, когда я подошел к ней.

-Можно, - сказал я.