Глава 29. Отец и сын

Известно, что Александр Львович долго не хотел расходиться с матерью Блока и боролся за сохранение семьи. «Письма Ал. Льв. к жене, писанные вскоре после разрыва, к сожалению, погибли при пожаре Шахматовского дома. В них, — отмечает читавшая их М.А. Бекетова, — любовь Ал. Льв. выражается с великой силой и глубиной. Он каялся в своих ошибках, называл ее мадонной и мученицей». Но в семье Бекетовых ему не верили, полагая, что такое поведение вызвано задетым мужским честолюбием.

В 1887 г. в связи с предполагаемым вторым замужеством Александра Андреевна начала дело о расторжении брака с А.Л. Блоком, которое завершилось официальным разводом 5 сентября 1889 г. Александр Львович согласился на развод, когда в Варшаве он познакомился с девушкой, очень похожей на Александру Андреевну — Марией Тимофеевной Беляевой (1866-1922). В воспоминаниях Е.В. Спекторского содержится информация о том, что за развод «Блок принял на себя вину» и поэтому «не имел права вступить вторично в брак. Но он нашел какого-то провинциального священника, который обвенчал его с Марией Тимофеевной Беляевой, дочерью генерала, участника турецкой войны». В этом браке родилась дочь Ангелина, но, к сожалению, и этот второй брак распался через 4 года.

В личности и судьбе детей Александра Львовича, как в зеркале, отразились темная и светлая стороны его натуры: преобладающий «демонизм» в Александре и почти «святость» в Ангелине. Несомненно и влияние на них их матерей: мятежной Александры и смиренной Марии.

Отношения с сыном складывались у А.Л. Блока непросто. Сегодня о них можно судить по воспоминаниям современников и сохранившейся переписке.
После развода родителей они встречались достаточно редко, во время зимних и весенних университетских каникул. Уже взрослый Блок в своей автобиографии написал: «Я встречался с ним мало, но помню его кровно».

Неизвестно, как часто в раннем детстве маленький Саша виделся с бабушкой и родственниками по отцовской линии, но за его развитием и успехами они неустанно следили. О нем знали не только старшие представители семьи Блоков (бабушка, дяди и тетя), но и его маленькие двоюродные братья и сестры. Так, с двоюродной сестрой Софьей Николаевной Качаловой он стал переписываться еще с 7 лет. Более тесное сближение Сашуры с родственниками отца произошло в середине 90-х годов, когда в Петербург, после долгого отсутствия, переселилась семья сестры Александра Львовича - Ольги Львовны Качаловой. Поэт появился в доме у тетки в 1895 г., позднее стал бывать и в семье Петра Львовича. «Семья Качаловых была большая, здоровая, веселая и очень русская. В ту пору она по-весеннему цвела. Этим цветением и шумом Александр Александрович... был, по-видимому, захвачен» (из воспоминаний двоюродного брата Г.П. Блока).  В письме к отцу Александр Блок писал: «Теперь я довольно часто бываю у Качаловых (по субботам), где все со мной очень милы и любезны. Близко познакомился с кузинами и постоянно провожу с ними время».

Сюда же из Варшавы два-три раза в год приезжал и Александр Львович. Он останавливался в доме сестры. В Петербурге А.Л. Блок общался с матерью и «ходил по женам», как он сам говорил с горькой усмешкой. У сестры он жил по нескольку дней» всегда встречался с детьми, много говорил с матерью Ариадной Львовной. «Ясно помню его удивительно красивое лицо, — вспоминала племянница А.Л. Блока Софья Николаевна, немного напоминающее лицо Гейне, всегда грустные, куда-то устремленные глаза и тихий, красивый, но однотонный голос. Часто он садился за рояль и играл по памяти Шопена (любимый его композитор), а затем декламировал Мицкевича. По вечерам у него бывали длинные и грустные разговоры с бабушкой, после которых бабушка всегда плакала. Здесь же Александр Львович встречался с сыном, а когда уезжал, просил своих родственников информировать о нем".

Однажды Александр Львович, приехав из Варшавы, сейчас же вызвал сына: «Ты должен выбрать себе какой-нибудь псевдоним, – говорил он Саше, – а не подписывать свои сочинения, как я – „А. Блок“. Неудобно ведь мне, старому профессору, когда мне приписывают стихи о какой-то „Прекрасной даме“. Избавь меня, пожалуйста, от этого»". Александр Блок немедленно написал Брюсову письмо следующего содержания:

"В. Я. Брюсову. Петербург, 1 февраля 1903 г.:
Имею к Вам покорнейшую просьбу поставить в моей подписи мое имя полностью: Александр Блок, потому что мой отец, варшавский профессор, подписывается на диссертациях А. Блок или Ал. Блок, и ему нежелательно, чтобы нас с ним смешивали".

Практически до самой смерти отец поддерживал материально своего сына, Александра, так же как и дочь от второго брака, Ангелину. Александр Львович ставил лишь одно условие, чтобы Александра Андреевна, а позднее сын ежемесячно подробно писали ему о своей жизни. С 1895 г. Александр Львович начал переводить деньги для сына своей матери, надеясь сблизить Сашуру со своими родственниками. Ариадна Александровна до самой смерти, выполняя просьбу сына, подробно описывала ему встречи с внуком. В 1900 г. Ариадна Александровна и Ольга Львовна умерли, встречи и праздничные посиделки в доме Качаловых прекратились. Письма с весточками о Саше стали приходить из семьи его брата, Петра Львовича, которому он теперь переводил деньги для сына.

Вероятно, во многом благодаря встречам с отцом и его влиянию Блок выбрал для продолжения обучения юридический факультет. В письме к отцу от 18 октября 1898 года А.А. Блок написал: «Теперешней своей жизнью я очень доволен, особенно тем, конечно, что развязался с гимназией, которая смертельно мне надоела, а образования дала мало, разве "общее”. В Университете, конечно, гораздо интереснее, а кроме того, очень сильное чувство свободы, которую я, однако, во зло не употребляю и лекции посещаю аккуратно».

Александр Львович интересовался успехами сына, при встречах он много говорил с ним. «Помню, как Саша в те ранние года встречался у нас со своим отцом, — вспоминала непосредственная свидетельница их общения Софья Николаевна Качалова (Тутолмина). - Отец любил его, расспрашивал об университетских делах, и они подолгу просиживали рядом за столом. Саша, прямой, спокойный, несколько "навытяжку", отвечал немногословно, выговаривая отчетливо все буквы, немного выдвигая нижнюю губу и подбородок. Отец сидел сгорбившись несколько, перебирая часовую цепочку или постукивая по столу длинными желтыми ногтями. Его замечательные черные глаза смотрели из-под густых бровей куда-то в сторону. Иногда он горячился, но голоса никогда не повышал».

Общение продолжалось и в письмах, где отца интересовало все: и здоровье, и интересы, и увлечения, и занятия сына. В этот период их переписка была наиболее активной. Александр Львович пытался привлечь внимание сына к юриспруденции, к тому, что интересовало его самого. Он давал сыну советы, посылал свои статьи, обсуждал лекции, прослушанные сыном в Университете. Так, в письмах осенью 1898 г. Блоки обсуждали программу и стиль преподавания различных профессоров юридического факультета Петербургского университета. «Из лекций, — сообщал отцу А. Блок, — меня интересует история русского права, благодаря, вероятно, Сергеевичу, который читает популярно, даже немного элементарно. Единственный дурно читающий профессор Петражицкий, который отвратительно говорит по-русски и сыплет иностранными терминами, не объясняя их, хотя следовало бы ему все-таки помнить, что мы гимназисты 8-го класса и еще не привыкли к научному языку. Георгиевский и Ефимов читают ровно и очень недурно».

Отец пытался помочь сыну разобраться в государственном праве, на котором сам специализировался, однако в письмах сына-студента все чаще чувствовалось, что его болыпе привлекает философия, театр, литература. К началу XX в. природные наклонности А.А. Блока перевесили. Занятия юриспруденцией совсем перестали интересовать поэта, испытывавшего, по его замечанию, «полную неспособность к практическим наукам, которые проходят на Ш курсе» юридического факультета. «Только перейдя на третий курс, — писал Блок в своей автобиографии, — понял, что совершенно чужд юридической науке». В письме от 29 сентября 1901 г. Александр Блок сообщил отцу о своем решении — перейти с юридического на историко-филологический факультет. «Сознание необходимости моих занятий до сих пор у меня отсутствовало, — объяснял он отцу, — и никаких целей (практических) я даже не имел возможности провидеть впереди, потому что был ужасно отчужден от того, что, собственно, должно быть в полной гармонии с моими душевными наклонностями. Мама очень поддерживает меня в моих начинаниях. Хотел бы знать, что думаете об этом Вы?»

Александр Львович был несколько разочарован, но решение сына поддержал. «Милый мой Сатура, писал он в октябре 1901 г., — мысль, теперь осуществленная Тобою, посещала и меня не раз за нынешнее лето: собирался написать Тебе о примирении “деятельности” с «созерцательностью в смысле перемены факультета “хлебного" или служебного на более литературный (и педагогический): однако не хотел “смущать” на случай уже состоявшегося умиротворения в обратном направлении: так можно было заключить из Маминого сообщения о “новой (твоей) ясности" пред наступлением последнего учебного периода и из твоих стихов о “светлой темноте" по крайней мере одного предмета, изучаемого петербургскими юристами на III курсе, а в мое время на П-м). “И тут есть боги" — как сказал когда-то Аристотель..., почему от всей души приветствую Тебя на этом, в сущности, и “самом легком" (т.е. благодарном — при талантах) поприще научного труда...».

Осенью 1901 г. А. Блок перешел на филологический факультет, который закончил весной 1906 г. «Университет, — отмечал А.А. Блок, — не сыграл в моей жизни особенно важной роли, но высшее образование дало, во всяком случае, некоторую умственную дисциплину и известные навыки».

В студенческие годы А.А. Блок начал публиковаться. В 1903 г. в журнале «Новый путь» и в альманахе «Северные цветы» были напечатаны его стихи. А когда вышел в свет первый сборник Блока «Стихи о Прекрасной Даме», он тут же отправил его отцу с письмом: «Милый папа. Сегодня получил наконец свой первый сборник, который посылаю Вам».
Стихи он посылал отцу и раньше, и они радовали его. А.Л. Блок пристально следил за творчеством сына, более того, он знал его стихи наизусть. «Стихи сына, — отмечал его племянник Г.П. Блок, все знал. Особенно любил стихи о России».

Однако на первый опубликованный сборник стихов А. Блока Александр Львович отреагировал весьма язвительно. На отрезном купоне денежного перевода на 100 рублей он прислал едкий рифмованный ответ:
"Благодарю за присланную книгу
Со «стихами о Прекрасной Даме».
Но, смотря в нее, все «видят фигу»
И готовы чувствовать себя в Бедламе.
Мое «духовное родство»
Мне лично страха не внушает;
Скорее кровный смысл его
Для публики меня смущает...
— Напрасно, говорят мне.
Вы еще даете деньги сыну:
Ведь он теперь, в виду молвы.
Богаче Вас на половину.
Профессорское имя верный клад:
«Кривлянье на распутьях» — род рекламы;
«Как летом вкусный лимонад».
Раскупят рыцари мудреной «Дамы»!
Не доверяя распродаже -
 При репутации своей
(Добровольно скромной, темной даже),
«Спешу» отправить — сто рублей.

Существуют разные точки зрения, почему так изменилось отношение Александра Львовича к творчеству сына.  По мнению В.П. Енишерлова, Александр Львович. «воспитанный на классических образцах русской поэзии. поклонник Пушкина, Лермонтова, Фета — не сумел уловить музыки первой книги сына». Т.Н. Конопацкая считает, что причиной охлаждения и язвительности А.Л. Блока явилась обида на сына, причин которой было несколько. В апреле 1903 г. он послал 1000 руб. «на предстоящую необходимую поездку за границу и на свадьбу, побуждающую от души желать Тебе с невестою возможно полного благополучия». Однако приглашения на венчание он так и не получил. Свою обиду Александр Львович не скрыл, в июле 1903 г. он упрекал сына, что является для него «настолько посторонним человеком, что, указывая день венчания, не зовешь в деревню», а его «родных не хочешь знать...»
Нельзя не учитывать, полагает Т.Н. Конопацкая, и обиду Александра Львовича на невнимание сына к его творчеству. Когда он получил книгу сына, то понял, что тот так и не прочел его труд, бывший, очевидно, среди тех статей и лекций, о которых Блок писал ему в письме от 26 сентября 1900 г.: «Не знаю, когда мне удастся прочесть все это».

Александр Блок всегда был холоден к отцу. Все попытки отца «достучаться» до него через внимание к интересам и склонностям сына, родительский совет, бесконечную материальную помощь и др., не увенчались успехом. Отец даже в стиле своих писем, сложных, замысловатых, порой рифмованных, пытался соответствовать поэтическому таланту сына. Стилистические поиски пожилого профессора, попытка придать письмам интонационную выразительность (через подчеркивание, многоточие, многочисленные скобки, кавычки и др.) были рассчитаны на передачу душевных переживаний и понимание стилистически одаренного сына. Его письма другим адресатам отличались большей простотой.

Блок же оставался безразличным к душевным порывам своего отца п относился к нему эгоистически. Большинство писем поэта отцу начиналось со слов благодарности за присланные деньги и просьбы прислать еще. Даже во взрослом возрасте он с готовностью принимал денежные переводы. но не проявлял той душевной теплоты, которой отец ждал от него. За несколько месяцев до смерти Александр Львович писал сыну: «Буду ждать ближайших указании от тебя и дня определения размеров помощи, соединенной - как всегда — с отцовскою привязанностью; вероятно, и с приездом в Петербург (на Пасху или раньше)».

Александр Блок отказал отцу даже в этом. «На днях, писал он матери 25 января, — было письмо от Ал. Львовича — декадентское; с какой-то иронией, как всегда, немножко жалкое, запутанное, предлагает, насколько можно понять, денег и обещает приехать к Пасхе». Когда Александр Львович приехал, поэт под благовидным предлогом (срочный вызов на совещание) постарался избежать свидания, признавшись матери: «Господи, как с ним скучно и ничего нет общего».

А общего в этот период было действительно мало. Идейные разногласия стали отчетливо проявляться уже в начале XX в. Несовпадение ценностных ориентиров отца и сына выразилось в их отношении к Церкви, новым религиозно-философским учениям, формам и задачам государственного преобразования.

Александр Львович был «глубоко верующим» православным человеком, «идейным патриотом» и государственником, членом «Союза русского народа» — крупнейшей организации, созданной в начале XX в. и выступавшей за единство и нераздельность России, сохранение самодержавия, единение его с народом в совещательном органе. При вступлении в организацию каждый кандидат давал клятву следующего содержания: «Я, нижеподписавшийся, даю сие обещание в том, что, твердо осведомившись о целях Союза, буду исполнять возлагаемые на меня обязанности члена Союза по крайнему моему разумению и силам, храня верность Его Императорскому Величеству Государю Императору и Самодержцу Всероссийскому, памятуя лишь о благе и пользе России и отстаивая вековые заветы родины: Православие, Самодержавие и Народность».

А его сын в своем творческом поиске шел вне Церкви и презирал существующий режим. Политика как таковая А. А. Блока не увлекала, но, не принимая традиционных форм русской государственности, поддерживаемых Церковью, он желал их обновления. Он был революционером в творчестве, полагавшим, что искусство должно способствовать преображению государственной формы. В юношеский период он был увлечен идеями поэта и философа Владимира Соловьева, его концепцией всеединства и учением о Софии, Премудрости Божией. Софиология Вл. Соловьева, как известно, была проникнута еретическими мотивами о четвертой ипостаси Бога, сливавшейся с вечно женственными образами Софии и Богородицы.

Александр Львович любил поэзию, но был воспитан на ее классических образцах, поэтому остался холоден к символизму. Е.С. Герцог вспоминала, что однажды, после встречи с сыном, А.Л. Блок приехал из Петербурга «не радостный, а, скорее, сумрачный. Жаловался на “избыток" символизма в сыне. Символизма, которого он не понимал, и видел между сыном и собой пропасть и это очевидно его огорчало».

В письмах Александру Львовичу А. Блок сообщал о своих занятиях и успехах, например, о чтении курсов истории русского права и государственного права, о стремлении к филологическим знаниям. Рассказывал он и об увлечении четой Мережковских, и о посещении организованных ими «Религиозно-философских собраний», которые он посещал вместе с матерью.

Александр Львович увлечения сына и бывшей жены не разделял. Он считал, что деятельность новых обществ и собраний направлена «вовсе не в религиозных общих интересах православия". Своим критическим отношением к попыткам философствующей интеллигенции обновить православие Александр Львович был близок к св. прав. Иоанну Кронштадтскому. "Россия, — предупреждал Иоанн Кронштадтский, — если ты отпадешь от своей веры, как уже отошли от нее многие интеллигенты, не будет тебе счастья. Накажет тебя Господь, отнимет Православного Царя и пошлет самозванных правителей, которые зальют страну кровью».

«О старом и новом пути спасения» — это обличительное слово святого праведного Иоанна Кронштадтского, произнесённое в марте 1903 года. Оно было опубликовано в журнале «Миссионерское обозрение» (1903, №5, с. 690–692). Это "слово" стало реакцией на деятельность Религиозно-философских собраний в Санкт-Петербурге (1901–1903 гг.), где представители интеллигенции и православного духовенства пытались найти общий язык. На собраниях звучали идеи религиозного обновления общества, так называемого «неохристианства», пересматривались отношения к православным догматам, государственной власти и браку.

В своём "Слове" святой резко осудил идеи, которые, по его мнению, вели к отходу от традиционного церковного пути спасения. Он утверждал, что «умники неумные», подобные Льву Толстому и его последователям, пытаются найти «другой путь», отвергают Церковь, её таинства и руководство священнослужителей. Иоанн Кронштадтский заявлял, что «иные пути всегда ведут к погибели», и обвинял сторонников «нового пути» в сатанинских мыслях и стремлении погубить себя и Россию. Обличительное слово Иоанна Кронштадтского стало одной из ключевых причин закрытия Религиозно-философских собраний. 5 апреля 1903 года постановлением обер-прокурора Святейшего Синода К. П. Победоносцева

«Религиозно-философские собрания» были закрыты. Нависла угроза и над журналом “Новый путь”, — сообщал А.А. Блок отцу, — чуть не прикрыли из-за происков иерархии обеих столиц и министра внутренних дел». В ответ на это он получил от Александра Львовича письмо с совершенно иным взглядом на происходящее.

Однако, несмотря на разницу во взглядах на происходящее, отец гордился своим сыном и продолжал попытки сблизиться с ним. Об этом свидетельствует его желание познакомить Александра Блока, тогда еще студента, со своим близким и очень талантливым учеником Е.В. Спекторским. «На этих днях, — писал он сыну 23 марта 1905 г., — поехал в Петербург Евг. Вас. Спекторский бывший ученик мой, а теперь доцент “энциклопедии” в Варшавском университете — и хотел быть, между прочим, у Тебя (отчасти но моей же инициативе). Чтобы избежать пустого и притом далекого визита, не уведомишь ли Ты его немедленно письмом: в какие дни или часы (преимущественно вечерние) удобнее Вам познакомиться и побеседовать...».

Судьбоносной эта встреча не стала. Поэт сообщил отцу: «Я познакомился с Е.В. Спекторским... Е.В. мне понравился, мы хорошо разговаривали. Он — МИЛЫЙ».
Идейные разногласия, различное отношение к происходящим в стране политическим событиям, непонимание друг друга у отца и сына сохранялись до самой смерти Александра Львовича.

Для характеристики политических убеждений Александра Львовича интересны воспоминания его племянника Г.П. Блока о встрече с ним в 1908 г. и беседе о научных и политических проблемах. Георгия Петровича, тогда студента юридического факультета, «поразил необычайно широкий охват его учености и вызывающая едкость суждений». Он показался Г.П. Блоку «убежденнейшим, безоговорочным консерватором», им была выработана, отмечал мемуарист, «целая система политического мышления с бурным антисемитизмом во главе угла».

Вообще, ХIХ век это было сложное время, когда революция вызревала в недрах империи и ее основными вдохновителями и поджигателями стали были Герцен, Чернышевский, народовольцы-террористы. Но были в России и другие люди - консерваторы-патриоты, которые противостояли этим разрушителям империи и отдавали весь свой талант и душевные силы ради сохранения и процветания Отечества.. Их имена после революции были намеренно вычеркнуты из нашей памяти, но их надо помнить и отдать им дань уважения и восхищения. Это публицисты - М. Катков и И. Аксаков, писатели -Ф. Достоевский и К. Леонтьев, государственные деятели - К. Победоносцев и П. Столыпин и многие другие. К их числу несомненно относился и отец Блока Александр Львович Блок. Все они стояли на страже православия, царя и народности.

Вот что писал прп. Варсонофий Оптинский в 1912 г., когда ничто вроде бы не предвещало беды и «образованное общество» бредило скорым счастьем человечества и России благодаря развитию наук:

«В страшное время мы живем. Людей, исповедующих Иисуса Христа и посещающих храм Божий, подвергают насмешкам и осуждению. Эти насмешки перейдут в открытое гонение, и не думайте, что это случится через тысячу лет, нет,—это скоро наступит. Я до этого не доживу, а некоторые из вас и увидят. И начнутся опять пытки и мучения, но благо тем, которые останутся верны Христу Богу».

До смерти прп. Варсонофия оставался 1 год, до начала массовых мучений за Христа – 5 лет…  Могут возразить, что он был особо одаренным визионером. Но вот что писал не канонизированный, но стоявший на верных позициях черносотенец Л. А. Тихомиров в 1898 г.:
«Социал-демократы, если придут к власти, они всё огосударствят, всю собственность, но этот строй будет продолжаться недолго. Через 2-3 поколения их потомки вернут капитализм в Россию и разберут всю собственность по карманам».
Революционеры пришли к власти спустя 19 лет, все огосударствили, а спустя именно 2-3 поколения их потомки разграбили всю госсобственность…

Монархический публицист М. Меньшиков, 1907 г., предсказывал:
«В случае революции кадеты будут сами упразднены за ненадобностью». Революция произошла, и через 10 лет, уже в ноябре 1917 г., в одном из первых декретов большевиков, которым бывшие попутчики либералы стали не нужны, кадеты были объявлены «врагами народа», «подлежащими аресту». Он же не раз писал, что спонсоров революции, всяких рябушинских, после ее победы повесят, а в лучшем случае разорят.

П. Ф. Булацель, юрист, монархический публицист:  «Мы знаем, что затея конституционалистов зальет Россию потоками крови… Мы хотим предотвратить ужасные события, избежать междоусобной брани» (1906 г.) Он же: «Я глубоко убеждён, что парламентский строй неизбежно погубит Русское государство и приведёт к всемирному краху христианские цивилизации» (1909 год).

Историк и монархист Д. И. Иловайский в 1898 г. отмечал, что между Россией и Германией будет война через лет 30. Россия потерпит поражение, от неё отойдут Польша, Финляндия, прибалтийские провинции и произойдет революция. Все точно, лишь ошибся в сроках на 10 лет.

После революции правота «пещерных дикарей» стала ясна даже альтернативно одаренным либеральным «интеллектуалам».

В 1927 г. В. А. Маклаков, лидер кадетской партии, писал:
«Они (православные монархисты – П.Р.) предсказали, что либералы у власти будут лишь предтечей революции, сдадут ей свои позиции. Это был главный аргумент, почему они так упорно боролись против либерализма. И их предсказания подтвердились во всех мелочах: либералы получили из рук Государя его отречение …и менее чем через 24 часа сдали эту власть революции, убедили [вел. кн.] Михаила отречься, предпочли быть революционным, а не назначенным Государем правительством. Правые не ошиблись и в том, что революционеры у власти не будут похожи на тех идеалистов, которыми их по традиции изображали русские либералы…».
Все это свидетельствует об истинности Православия, о крайней глупости «прогрессоров» и о бредовости их попыток построить безбожный рай на земле. «Рече безумен в сердце своем: несть Бог» (Пс. 13:1).
 
А.А. Блок отцовских переживаний и убеждений не принимал. «Отношение мое к “освободительному движению", — писал он отцу, выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и, одно время, даже в сочувствии социал-демократам. Теперь отхожу все больше, впитав в себя все, что могу (“общественности"), отбросив то, чего душа не принимает. А не принимает она почти ничего такого, так пусть уж займет свое место, то, к которому стремится. Никогда я не стану ни революционером, ни “строителем жизни”, и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний».

А.А. Блок отцовских переживаний и убеждений не принимал. «Отношение мое к “освободительному движению", — писал он отцу, выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и, одно время, даже в сочувствии социал-демократам. Теперь отхожу все больше, впитав в себя все, что могу (“общественности"), отбросив то, чего душа не принимает. А не принимает она почти ничего такого, так пусть уж займет свое место, то, к которому стремится. Никогда я не стану ни революционером, ни “строителем жизни”, и не потому, чтобы не видел в том или другом смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний».

Консерватизм Александра Львовича, его религиозность вызывали у молодого Блока лишь раздражение. Отец казался ему чужим, скучным и далеким от жизни человеком. «Последнее письмо отца свидетельствует, — писал он матери в январе 1908 г., — о его набитости задними мыслями отвлеченного, теоретического, филологического, какого угодно характера — только не жизненного». В этот период А. Блока раздражал не только отец. Неприятие у него вызывали даже христианские праздники. «Эти два больших христианских праздника (Рождество и Пасха) все больше унижают меня; как будто, и в самом деле, происходит что-то такое, чему я глубоко враждебен».

Близкое знакомство Александра Блока с отцом произошло только после смерти Александра Львовича в 1909 году. Лишь тогда поэту открылся масштаб его личности. Он по-иному понял отца и полюбил его.