Цена Государства. Глава 1

В 321 году до нашей эры римская армия вошла в узкую долину возле самнитского города Кавдия. Дорога впереди оказалась перегорожена камнями и деревьями. Когда римляне повернули назад, второй выход уже был занят. Самниты стояли на склонах; консулы и легионы — внизу, в пространстве, где численность, строй и дисциплина больше не давали преимущества. Большого сражения не произошло. Оно стало ненужным: положение армии решило исход раньше реального боя.

Римляне капитулировали. Их разоружили и провели по одному под ярмом, сложенным из копий. Унижение было рассчитано не на тело, а на политическое воображение. Республика, привыкшая диктовать соседям условия, должна была увидеть себя слабой и вернуться домой с этим знанием.

Почти через три столетия Тит Ливий превратил это событие в нравственную драму. По его рассказу, самнитский командующий Гавий Понтий спросил совета у отца. Тот предложил две крайности: либо отпустить римлян без условий и приобрести их дружбу, либо уничтожить всех и надолго лишить Рим армии. Понтий выбрал середину — оставил людей в живых, но опозорил их. Старик будто бы ответил, что такой выбор не создаёт друзей и не уничтожает врагов.

Сцена слишком совершенна, чтобы считать её стенограммой самнитского совета. В ней слышен позднейший Рим, объясняющий собственную победу. Но вопрос, поставленный Ливием, реален: что даёт слабейшей стороне триумф над сильнейшей, если она не способна превратить разовое поражение противника в устойчивый порядок?

Самниты получили капитуляцию и договор, ограничивавший римское продвижение. Они не получили механизма, заставлявшего Рим соблюдать этот договор после выхода армии из ущелья. Римская традиция позднее придумала почти немедленный юридический реванш. Современные историки считают более вероятным, что республика несколько лет терпела навязанный мир или по меньшей мере не могла вернуться к большой войне. Она сохранила солдат, пережила позор, перестроила дороги, союзы и способы ведения кампаний, а затем снова начала расширяться.

Через три десятилетия самниты признали римское превосходство. Но и это ещё не было концом отношений. Их общины вошли в римскую союзную систему, их воины стали сражаться в римских армиях, а политическое равенство пришло только после новой общеиталийской войны спустя два столетия. Римская победа оказалась не одним ответным ударом, а долгим созданием порядка, в котором часть вчерашних врагов получила причины служить общей системе, часть была принуждена, а сам Рим изменил собственное устройство.

Кавдинское ущелье важно для разговора о Чечне не потому, что самниты «похожи» на чеченцев, а Россия девяностых — на Рим. Такая аналогия была бы и грубой, и бесполезной. Важно другое. Ущелье бывает не только географическим. Государство может располагать огромной армией и всё же войти в политическое пространство, где его преимущества невозможно сложить в желаемый результат. Оно может принять унижение за главную угрозу и выбрать войну прежде, чем поймёт, какой порядок собирается установить после победы. Оно может научиться брать город, не научившись управлять отношениями, породившими сопротивление.

## Территория государства и память общества

Для Москвы Чечня к концу XX века была частью государственной территории: сначала имперской, затем советской, наконец российской. Для значительной части чеченского общества та же история хранила последовательность завоевания, восстаний и коллективного наказания.

Российское продвижение на Северном Кавказе заняло десятилетия. Чеченские земли не были единым государством, которое однажды проиграло России одну войну. Горные и равнинные общества имели разные интересы и формы власти; сопротивление связывалось то с местными вождями, то с религиозно-политическими движениями, то с Имаматом Шамиля. Капитуляция Шамиля в 1859 году завершила главную фазу Кавказской войны на востоке, но не превратила память о ней в общее согласие относительно законности завоевания.

Советская власть дала чеченцам национальную автономию и одновременно встроила их в проект глубокой социальной перестройки. Грозный стал крупным нефтяным и индустриальным центром, в котором жили чеченцы, русские, ингуши, армяне и представители других народов. Школа, армия, партия, промышленность и городской быт связывали республику с остальным СССР прочнее, чем когда-либо прежде. Но советская интеграция содержала разрыв, который нельзя было закрыть одной модернизацией.

В феврале 1944 года чеченцев и ингушей депортировали в Казахстан и Среднюю Азию. Чечено-Ингушская АССР была упразднена, её территория разделена. Государство объясняло выселение массовым сотрудничеством с противником, антисоветской деятельностью и бандитизмом. Позднее эти обвинения были отвергнуты самим советским и российским правом: в 1989 году Верховный Совет СССР признал репрессивные акты против переселённых народов незаконными и преступными, а Закон РСФСР 1991 года закрепил их реабилитацию.

В 1957 году республика была восстановлена, людям разрешили вернуться. Возвращение, однако, не могло вернуть погибших, прожитые в ссылке годы, прежние дома и доверие к государству. Оно создало новые споры о земле и собственности, столкнуло вернувшихся с людьми, поселившимися за время их отсутствия. Советский порядок снова включил чеченцев в институты общей страны, но оставил внутри этой общности память о том, что та же страна однажды объявила весь народ виновным и вывезла его.

Историческая память сама по себе не вызывает войну через полвека. Между травмой и политическим действием всегда стоят организации, лидеры и обстоятельства. Но память определяет, какие объяснения люди считают правдоподобными. Для российского чиновника требование независимости могло выглядеть неблагодарным отрицанием общей советской жизни. Для чеченского националиста требование безусловно вернуться под власть Москвы могло звучать как просьба снова довериться государству, которое ещё недавно упразднило саму республику.

Это была первая стена будущего ущелья: одна сторона видела непрерывность территории, другая — прерывность права власти на неё.

## Две государственности, родившиеся из одного распада

Вторую стену создал распад СССР.

Российская Федерация начала девяностые не как старое государство, спокойно подавляющее мятеж на окраине. Она сама только отделялась от союзного центра, спорила о границах полномочий и собирала новую систему власти. В июне 1990 года РСФСР провозгласила государственный суверенитет. Автономные республики внутри неё услышали тот же язык и стали расширять собственные притязания. Формула самоопределения, помогавшая российскому руководству бороться с союзным, возвращалась к нему уже снизу.

В ноябре 1990 года Верховный Совет Чечено-Ингушетии принял декларацию о государственном суверенитете. Первоначально это ещё не означало неизбежного выхода из России. «Парад суверенитетов» включал множество требований — от контроля над ресурсами до нового союзного или федеративного договора. Но рядом с официальным парламентом быстро росло национальное движение. Общенациональный конгресс чеченского народа возглавил Джохар Дудаев, генерал советской авиации, родившийся в год депортации и сделавший карьеру в тех же Вооружённых силах СССР, от политического наследства которых теперь отказывался.

Августовский путч 1991 года разрушил прежнее равновесие. Руководство Чечено-Ингушетии связали с поддержкой ГКЧП; движение Дудаева выступило на стороне Ельцина и использовало поражение путча для захвата республиканских институтов. В сентябре прежний Верховный Совет был отстранён. Октябрьские выборы Дудаева и провозглашение независимости Москва не признала; противники Дудаева внутри республики также оспаривали законность и представительность нового порядка.

Здесь важно не заменять сложность двумя готовыми легендами. В одной весь чеченский народ якобы веками ждал момента единогласно выйти из России. В другой несколько авантюристов внезапно оторвали мирную советскую республику вопреки воле жителей. Национальное движение имело реальную массовую энергию, усиленную памятью о депортации и распадом Союза. Одновременно оно пришло к власти через революционное давление, не получило признания всех районов и групп, а его избирательные процедуры проходили вне общего правового поля. Независимость была одновременно общественным стремлением значительной части чеченцев и проектом конкретной политической коалиции.

7 ноября 1991 года Ельцин ввёл в республике чрезвычайное положение. Верховный Совет РСФСР не поддержал этот шаг и потребовал политического урегулирования. Попытка продемонстрировать федеральную власть дала обратный эффект: даже чеченские структуры, до того враждебные Дудаеву, объявляли о поддержке республики перед внешней угрозой. Современная событиям пресса прямо назвала эти дни его «звёздным часом».

Это был ранний вариант механизма, который повторится в 1994 году. Дудаев мог терять поддержку из-за внутренних решений, но давление Москвы переводило спор о качестве его власти в спор о том, кто имеет право решать чеченскую судьбу. В первом споре он был уязвим; во втором становился символом.

После провала чрезвычайного положения образовалась двусмысленная реальность. Российские войска в 1992 году ушли; часть вооружения бывших советских частей осталась или перешла чеченской стороне при спорных обстоятельствах. Чечня не подписала Федеративный договор. Новая Конституция России 1993 года, напротив, перечислила Чеченскую Республику среди субъектов Федерации. Москва имела юридическое притязание; Грозный осуществлял фактическое неподчинение. Ни одна сторона не могла окончательно навязать другой своё описание.

Так возникло не двоевластие, а двоесуверенитет: два центра считали одну и ту же территорию частью собственного учредительного акта. Для Москвы признать отделение означало допустить, что границы Российской Федерации зависят от одностороннего решения региона. Для режима Дудаева отказаться от независимости означало признать, что революция 1991 года была не освобождением, а временным нарушением российского порядка. Компромисс становился не технической уступкой, а угрозой смыслу обеих новых государственностей.

## Чего хотели действующие лица

Выражение «Москва решила» скрывает несколько разных мотивов.

Для Ельцина главным было сохранение территориальной целостности страны, которая только что пережила распад СССР и продолжала спорить о полномочиях регионов. Успешное отделение Чечни могло стать примером для других республик — независимо от того, действительно ли они собирались ему следовать. Государственная власть существует не только как набор учреждений, но и как ожидание: распоряжение центра должно исполняться. Территория, на которой годами демонстративно не действовали федеральные законы, ставила под сомнение это ожидание.

Существовали и конкретные интересы безопасности. Через Чечню проходили транспортные и нефтяные коммуникации; отсутствие таможенного, налогового и правоохранительного контроля создавало возможности для контрабанды, финансовых схем и вооружённой преступности. Эти мотивы были реальны, хотя публичная риторика нередко превращала чеченскую преступность в свойство целого народа и тем самым смешивала борьбу с конкретными сетями с политическим статусом республики.

Наконец, после силового разрешения московского конституционного кризиса 1993 года президентская власть привыкла считать чрезвычайное принуждение допустимым средством восстановления порядка. Новая Конституция усилила президента и юридически включила Чечню в Федерацию. На бумаге проблема как будто была решена; оставалось привести действительность в соответствие с текстом.

Дудаев также защищал несколько проектов сразу. Он выражал реальное требование независимости и исторического признания чеченцев. Он строил новое государство. Он же защищал собственную власть. К 1993 году его режим находился в глубоком конфликте с парламентом, Конституционным судом, частью местных лидеров и вооружённой оппозицией. Разрушалась экономика, росло насилие, государственные институты не получали устойчивой монополии на оружие. Президент распустил парламент и управлял чрезвычайными методами. Чем меньше его власть могла опираться на повседневную дееспособность государства, тем важнее становилась внешняя угроза как источник единства.

Сергей Шахрай, участвовавший в переговорах от Москвы, много лет спустя вспоминал слова Зелимхана Яндарбиева о войне с Россией как способе сплотить чеченцев и разрушить внутренние перегородки. Это свидетельство нельзя превращать в доказательство тайного плана всего чеченского руководства: оно передано одним участником спустя годы и отражает также его взгляд. Но оно точно схватывает политический соблазн конфликта. Внешний враг способен сделать то, чего не умеют слабые институты, — временно превратить разрозненные группы в нацию.

Чеченская оппозиция не была просто «рукой Москвы». У её лидеров имелись собственные районы, сторонники, претензии к авторитаризму Дудаева и интересы в борьбе за власть. Некоторые могли соглашаться на широкую автономию внутри России, не желая возвращения к прежнему централизму. Но по мере того как федеральные спецслужбы снабжали оппозицию деньгами, оружием и военной поддержкой, её внутренний спор с Дудаевым становился частью внешней операции. Это обесценивало её самостоятельность в глазах тех, кого она хотела привлечь.

Наконец, не существовало единой воли «населения Чечни». Сельские и городские сообщества, сторонники независимости, противники Дудаева, русскоязычные жители Грозного, работники советских предприятий, религиозные авторитеты, полевые командиры и предприниматели жили в разных политических мирах. Многие могли одновременно не доверять Дудаеву и бояться российского вмешательства. Именно эти люди — не убеждённые бойцы двух лагерей, а колеблющееся большинство между ними — должны были стать основанием любого устойчивого порядка. Обе стороны чаще обращались с ними как с ресурсом.

## Несостоявшаяся федерация

В начале девяностых война ещё не была неизбежной. Россия заключала с регионами сложные и неравные сделки. Татарстан также не подписал Федеративный договор, провёл референдум о суверенитете и спорил с Москвой о статусе и ресурсах. В 1994 году федеральный центр и Казань подписали договор о разграничении полномочий. Юридическая стройность была принесена в жертву миру: стороны оставили несовпадающие толкования суверенитета, но создали практический порядок совместного управления.

Чеченские переговоры тоже подходили к промежуточным формулам. Шахрай рассказывал о проекте свободной экономической зоны и широкой внутренней самостоятельности при сохранении внешних связей в российском правовом поле. В октябре 1992 года был подписан Грозненский протокол, после которого федеральные переговорщики считали соглашение близким.

Почему татарстанский путь не повторился? Ответ «потому что Дудаев не хотел» недостаточен, как и ответ «потому что Москва хотела войны». У Казани существовали более устойчивые институты и элита, способная выполнять договор. Между ней и Москвой не произошло вооружённого захвата власти, провалившегося чрезвычайного положения и передачи большого количества оружия. Чеченский режим требовал признания, которого федеральный центр боялся дать; Москва предлагала автономию, не признавая равного характера переговоров. Внутренняя борьба в Чечне делала неясным, кто способен гарантировать соглашение. Серые экономические связи позволяли влиятельным людям по обе стороны годами получать выгоду из неопределённости.

Договор требует не только текста, но и сторон, для которых соблюдение выгоднее нового одностороннего шага. К 1994 году таких сторон почти не осталось. Дудаев опасался, что уступка усилит оппозицию и обнулит независимость. Оппозиция рассчитывала взять власть. Федеральные силовые ведомства всё больше верили, что режим можно убрать чужими руками. Москва не выстроила долгой политики, которая отделяла бы чеченское самоопределение от личности Дудаева и предлагала бы его противникам не капитуляцию, а место в работающей федерации.

Рим после Кавдия строил дороги, колонии и союзы — инструменты, которые связывали отдельные общины с центром и раскалывали возможную коалицию. Россия перед войной действовала противоположным способом. Она не создавала сеть устойчивых отношений; она делала ставку на смену вершины. Предполагалось, что достаточно убрать Дудаева — и территория вернётся в уже существующий порядок. Но порядка, в который можно было просто вернуться, больше не существовало. Советские институты распались, российские не были приняты, чеченские не сложились.

## Ноябрьское поражение, после которого стало нельзя отступить

Осенью 1994 года Москва перешла от поддержки оппозиции к организации силового решения. 26 ноября её отряды вошли в Грозный при поддержке бронетехники. В танках находились российские военнослужащие, привлечённые к операции через федеральные структуры. Нападение провалилось; часть танкистов попала в плен. Дудаев получил возможность публично предъявить доказательство вмешательства, которое Москва прежде не признавала.

Военное значение неудачи было ограниченным. Россия не потеряла способность провести другую, гораздо более крупную операцию. Политическое значение оказалось огромным. Кремль должен был либо отступить к переговорам после разоблачённой тайной акции, либо открыто применить силу и восстановить престиж. Первый путь требовал признать, что слабая и расколотая Чечня заставила федеральное государство изменить метод. Второй обещал быстро превратить унижение в победу.

Это был Кавдинский момент войны — не потому, что российская армия уже оказалась в горной ловушке, а потому, что руководство оказалось в ловушке собственных неудачных политических решений. Государства часто опасаются не материального ущерба, а изменения ожиданий. Если противник увидит отступление, не решит ли он, что можно требовать большего? Если регионы увидят уступку, не начнут ли они выходить? Если общество увидит провал спецслужб, сохранит ли власть авторитет? Такие вопросы делают престиж похожим на реальный ресурс. Но престиж опасен тем, что его нельзя точно измерить: ради его восстановления легко потратить то, что измеряется людьми и временем.

29 ноября Ельцин потребовал от вооружённых сторон сложить оружие. 30 ноября появился указ о восстановлении конституционной законности и правопорядка; 9 декабря — указ о пресечении деятельности незаконных вооружённых формирований. 11 декабря российские войска вошли в Чечню. Официальная цель соединяла территориальную целостность, защиту прав граждан и разоружение. Практический расчёт был уже: показать подавляющую силу, занять Грозный, устранить режим Дудаева и передать управление дружественной администрации.

Сила казалась не продолжением политики, а заменой отсутствующей политики. Именно поэтому война началась так быстро. Руководство не знало чеченское общество достаточно хорошо, чтобы строить долгий порядок, но считало, что знает один его решающий факт: Дудаев непопулярен. Из верной посылки был сделан ложный вывод. Непопулярность правителя не означает готовности принять правителя, привезённого внешней армией.

---

Первоначальный план исходил из быстрого распада сопротивления. Войска нескольких ведомств сводились в группы без достаточного общего опыта; карты, связь и разведка не соответствовали городскому бою. Отдельные военачальники возражали против операции или предупреждали о её неподготовленности. Но если главным оружием считалась демонстрация, качество подготовки к длительной войне выглядело второстепенным.

31 декабря российские колонны вошли в Грозный. Чеченские группы позволяли бронетехнике втянуться в улицы, поражали головные и замыкающие машины, отделяли пехоту и перемещались через знакомое городское пространство. Масса техники переставала быть единой силой. Как в Кавдинском ущелье, преимущество не исчезло физически — его лишили формы применения.

Но на этом аналогия ломается, и это важно. Россия обладала ресурсами, которых у Рима в ловушке не было: могла вывести остатки частей, заменить командиров, подтянуть артиллерию, авиацию и более подготовленные соединения. После первого провала федеральные войска адаптировались. Они формировали меньшие штурмовые группы, улучшали взаимодействие пехоты и огня, двигались от здания к зданию, закрепляли занятые позиции. В январе пал президентский дворец; к весне 1995 года Грозный и основные равнинные центры находились под федеральным контролем.

Поэтому объяснять итог одной военной некомпетентностью нельзя. Армия научилась брать город. Главная проблема обнаружилась именно после её обучения.

Городской штурм отвечает на вопрос, как лишить противника конкретной позиции. Политический контроль отвечает на другие вопросы: кто собирает информацию, разрешает споры, охраняет дорогу ночью, отличает вооружённого противника от нейтрального жителя, наказывает своего солдата за произвол, убеждает бывшего противника не возвращаться к оружию. Тяжёлый огонь способен компенсировать недостаток знания во время захвата квартала. После захвата он увеличивает потребность в знании, потому что оставляет разрушенные дома, погибших родственников и людей, которым надо объяснить, чья власть пришла и для чего.

Российское государство имело юридическую суверенность над Чечнёй — она была записана в Конституции. Оно постепенно восстановило способность физически занимать территорию. Но третьего слоя суверенности, повседневного признания и местного исполнения, почти не существовало. Поддерживаемая Москвой администрация держалась рядом с федеральными частями, а не вместо них. Контроль состоял из гарнизонов, блокпостов и маршрутов между ними. Чеченские вооружённые сети жили в другой географии — родства, сёл, личной репутации и временных укрытий.

## Самашки: когда порядок теряет адресата

7–8 апреля 1995 года подразделения МВД провели операцию в селе Самашки. Федеральная сторона связывала её с разоружением, проверкой населённого пункта и действиями против вооружённых формирований. Позднее Уполномоченный по правам человека в Чеченской Республике писал о массовой гибели мирных жителей; международные наблюдатели и журналисты сообщали о погибших гражданских и разрушенных домах. Точные числа, последовательность отдельных эпизодов и ответственность конкретных лиц становились предметом многолетнего спора.

Для основной мысли этой статьи не требуется назначать одну окончательную цифру или выносить собственный уголовный приговор. Достаточно установить политически значимое обстоятельство: операция, проводившаяся от имени восстановления порядка, была воспринята многими жителями как коллективное насилие. Государство пришло искать вооружённых противников, но последствие распространилось далеко за круг тех, чья личная причастность была доказана.

Это не только нравственная проблема, хотя человеческая цена первична. Это проблема знания. Власть, способная отличить противника от союзника и нейтрального жителя, может наказывать индивидуально и сохранять пространство сотрудничества. Власть, которая не умеет различать, вынуждена обращаться с местностью как с единой угрозой. Чем шире принуждение, тем меньше людей готовы передавать ей информацию; чем меньше информации, тем шире следующее принуждение. Насилие и невежество образуют замкнутый круг.

В Чечне этот круг имел особенно тяжёлый исторический смысл. Депортация 1944 года была построена на коллективном вменении: государство приписало народу общую вину. Любая операция, воспринимавшаяся как наказание села вместо конкретного человека, попадала в уже существующую память. Не нужно предполагать, что каждый житель проводил историческую аналогию сознательно. Политическая память действует и проще: она определяет, какого поведения от власти ожидают и каким слухам верят.

Если целью Москвы было отделить Дудаева и полевых командиров от населения, подобные эпизоды производили обратное. Человек мог быть противником Дудаева, бояться боевиков и всё же решить, что перед федеральной силой его внутренний выбор не имеет значения. Так исчезал главный возможный союзник России — не убеждённый сторонник Москвы, а житель, желавший порядка больше, чем независимости любой ценой.

Это и есть точка, в которой философия государства становится практикой войны. Суверенитет нельзя восстановить только над землёй. Его адресат — человек, который должен начать считать распоряжение власти ожидаемым, ограниченным правилами и отличимым от произвольной угрозы. Когда адресат исчезает и остаётся одна территория, государство может занять всё и всё же не получить подчинения.

## Как слабая сторона изменила предмет войны

Чеченские силы не могли победить Россию симметрично. Они не могли уничтожить её армию, занять Москву или лишить федеральный бюджет возможности продолжать кампанию. Их минимальная цель была другой: сохранить организацию, не позволить созданному Москвой порядку стать самодостаточным и сделать продолжение войны политически дороже её прекращения.

Летом 1995 года эта стратегия приняла преступную форму. Отряд Шамиля Басаева напал на Будённовск и захватил больницу с заложниками. Погибли мирные жители; попытки силового освобождения также привели к жертвам. Российское руководство вступило в переговоры, и участники нападения получили возможность уйти в Чечню. В январе 1996 года нападение в Кизляре и последующие события в Первомайском снова связали военную кампанию с массовым захватом гражданских.

Будённовск разрушил картину, в которой федеральные силы уже заняли основные города и завершали восстановление порядка. Оказалось, что противник может перенести войну на территорию России и заставить сильную сторону вести переговоры не после своего военного разгрома, а просто так - от неспособности защитить своих граждан.

Война сменила предмет. Сначала Москва доказывала, что способна взять Грозный. Теперь ей приходилось доказывать, что каждый следующий месяц контроля уменьшает, а не расширяет угрозу. Для чеченской стороны было достаточно вновь и вновь опровергать это доказательство.

В марте 1996 года чеченские отряды провели рейд в Грозный и после нескольких дней боёв отошли. В апреле российский удар убил Дудаева. Устранение лидера, которого Москва первоначально считала центром всей проблемы, не разрушило движение. Его военная и политическая организация была уже распределена между командирами, районами и связями, возникшими в ходе войны.

Здесь обнаружилась ещё одна ошибка персонализации. Дудаев действительно играл огромную роль в разрыве с Москвой и в разрушении чеченских институтов. Но война преобразовала сопротивление так же, как преобразовала федеральную армию. Убивая человека, государство не могло отменить социальные отношения, которые два года конфликта построили вокруг борьбы.

## Город, взятый второй раз

В мае и июне 1996 года, перед президентскими выборами в России, начались переговоры и было объявлено прекращение огня. Избирательный расчёт имел значение: непопулярная война угрожала Ельцину. Но сводить развязку к выборам недостаточно. После голосования оставался вопрос, существует ли федеральный контроль вне договорённой паузы.

6 августа чеченские силы вошли в Грозный, атаковали Аргун и Гудермес. В столице находилось намного больше федеральных военнослужащих, чем было участников первого проникновения. Чеченцы не пытались немедленно уничтожить каждый гарнизон. Они перекрывали подходы, изолировали комендатуры и блокпосты, занимали пространство между укреплёнными объектами. Формально город был наполнен российской силой; практически эта сила распалась на острова.

Августовский бой был серьёзнее новогоднего поражения именно по политической причине. В декабре 1994 года армия неудачно наступала на чужой город. В августе 1996 года государство теряло город, который полтора года считало своим и в котором уже действовали его администрация и гарнизоны. Противник не просто вернулся на территорию. Он показал, что контроль исчезает, как только перестаёт быть непрерывным военным усилием.

У России оставалась возможность снова собрать тяжёлую группировку и разрушить сопротивление вместе с городом. Материальное превосходство никуда не исчезло. Но повторный штурм означал бы признать, что первый захват не создал накопленного результата: чтобы сохранить власть, надо снова начать войну почти с исходной точки. Тактическая возможность и политическая рациональность разошлись.

22 августа Александр Лебедь и Аслан Масхадов договорились о прекращении огня. 31 августа в Хасавюрте они подписали совместную декларацию и принципы определения основ отношений. Стороны отказывались от применения силы, создавали совместную комиссию и связывали процесс с выводом войск. Вопрос о статусе Чечни не решался немедленным признанием независимости; соглашение об основах отношений откладывалось до конца 2001 года.

Хасавюрт поэтому нельзя честно описать ни как юридическое отделение Чечни, ни как подтверждение восстановленного федерального порядка. Это был выход из войны через отложенный суверенитет. Россия сохранила правовое притязание, но вывела войска. Чеченское руководство получило фактическую власть, но не международно признанное государство. Обе стороны отложили противоречие, которое не смогли разрешить силой.

В послании Федеральному Собранию 1997 года Ельцин признал, что в течение пяти лет в решении чеченской проблемы допускались ошибки, в том числе высшим политическим руководством, а человеческие жертвы глубоко травмировали общество. Это признание важно не как окончательный приговор самому себе. Оно показывает, что даже официальный язык государства не сводил итог к успешно выполненной операции.

## Чему учит Кавдий — и чему не учит

Первая чеченская война не была непрерывной цепью военных поражений России. После катастрофического начала федеральные силы научились вести городской бой, заняли основные центры, нанесли противнику большие потери и устранили Дудаева. Если назвать всё это несуществующим, невозможно объяснить настоящий результат.

Неудача находилась уровнем выше. Россия прекратила войну, не создав порядка, который переживал снижение чрезвычайного военного давления. Сопротивлению не понадобилось стать сильнее России вообще. Оно должно было оставаться сильнее пророссийской администрации в тех местах и в те моменты, когда рядом не было основной армии.

Кавдинская история помогает различить четыре вещи, которые обычно называются одним словом «победа».

Можно сохранить силу после поражения. Рим сделал это, согласившись вернуть армию домой; Россия — восстановив части после новогоднего штурма. Можно научиться выигрывать последующие кампании. И Рим, и российская армия на это оказались способны. Можно подчинить территорию. Это Россия также сделала на значительную часть 1995–1996 годов. Но устойчивое включение начинается только тогда, когда бывший противник или значительная часть его общества воспроизводит новый порядок собственными действиями.

Рим пришёл к такому результату жестоким и долгим путём. Он прокладывал дороги, основывал колонии, заключал разные договоры с разными общинами, включал их воинов в союзные армии, давал элитам долю в расширении, а позднее был вынужден расширить гражданство. Эта система не была справедливой: она опиралась на конфискации, неравенство и новые войны. Но она отвечала на вопрос, которого не решает выигранное сражение: кто будет поддерживать порядок между появлениями главной армии?

У России 1994 года не было сопоставимого ответа. Она пыталась восстановить советскую по происхождению территориальную целостность средствами нового, ещё не сложившегося государства. Она имела конституционную норму, но не договор о месте Чечни в постсоветской федерации; местных союзников, но не обладавшую самостоятельной легитимностью коалицию; вооружённую силу, но не политическую инфраструктуру включения.

Главное различие между Римом после Кавдия и Москвой после ноября 1994 года состояло в отношении к унижению. Исторический Рим, вероятно, несколько лет жил с поражением, хотя позднейшая память попыталась стереть паузу. Российское руководство после провала тайной операции решило, что отступить к переговорам опаснее, чем начать открытую войну. Оно выбрало короткую дорогу к восстановлению престижа — и вошло в пространство, которого не нанесло на карту.

Но римская история содержит и более неудобный вывод: интеграция меняет не только периферию. Рим смог включить Италию, потому что перестал быть прежней городской общиной; он создавал новые статусы союзников и граждан. Устойчивое возвращение Чечни в российское пространство требовало бы не просто заставить чеченцев признать Москву, а определить, какой Федерацией готова стать сама Россия: насколько асимметричной, сколько самостоятельности допустить, какие травмы признать частью общей истории, как ограничить собственное принуждение общим правом.

В 1991–1994 годах на эти вопросы не ответили ни договор, ни институт. Их передали армии. Армия могла решить, кто занимает президентский дворец. Она не могла решить, что означает российское гражданство после депортации, распада СССР и чеченской революции; где проходит граница автономии; почему противник Дудаева должен доверять федеральному центру; кто понесёт ответственность за произвол; какой компромисс не будет переживаться как национальное самоотречение.

Поэтому война началась не просто из-за сепаратизма, нефти, преступности, характера Дудаева, амбиций Ельцина или ошибки генералов. Каждый из этих факторов существовал, но ни один не объясняет переход к большой войне сам по себе. Она началась, когда два слабых проекта государственности сделали суверенитет неделимым, посредники потеряли самостоятельность, серая неопределённость стала невыносима, а провал тайного принуждения превратил политический спор в вопрос лица. Открытая сила обещала одним действием восстановить право, порядок и престиж.

Она восстановила способность занимать пространство. Право осталось оспоренным в политическом смысле, порядок — зависимым от гарнизонов, престиж — заложником следующего удара противника. В августе 1996 года выяснилось, что город можно взять и всё же не присвоить результат его взятия.

Кавдинское ущелье заканчивается не там, где армия выходит из гор. Оно заканчивается там, где государство перестаёт снова и снова возвращаться к исходному конфликту. Риму для этого понадобились поколения, союзы, гражданство и насилие, которое нельзя превращать в рецепт. Россия в первой чеченской войне дошла только до военного подчинения территории — и потеряла его, потому что не построила следующую ступень.

В этом смысле Грозный был не российским Кавдием и не самнитским триумфом. Он был проверкой более общего закона: разрушительная сила способна открыть путь политике, но не заменить её. Если после победы сильная сторона не знает, какой общий порядок предложить людям, оставшимся жить на поле боя, её превосходство не может трансформироваться в созидательный процесс осмысленного государственного управления.