Трагизм Блока

Письма, записные книжки, дневники Блока 1907-1909 годов упорно повторяют один и тот же мрачный мотив: «Самому мне жить нестерпимо трудно. Особенно тосковал я перед новым годом и в праздничные дни. Такое холодное одиночество - шляешься по кабакам и пьешь... Злюсь и оскаливаюсь направо и налево - печатно и устно» (8 января 1908 г.). «Напиваюсь ежевечерне» (27 мая 1907 г.). «Все опостылело, смертная тоска... ужасное одиночество и безнадежность» (18 июля 1908 г.). «У меня маленькая лихорадка, повидимому, с перепоя, пил один, а также с Чулковым и с Зайцевыми - много пил. Страшно тяжело и скучно. Последние дни полегчало» (6 ноября 1908 г.).

С 1910 года - в связи с болезнью матери Блок устраняет из своих писем к ней то, что могло бы ее беспокоить, и они принимают более жизнерадостный, внешне спокойный характер, но дневники и записные книжки попрежнему говорят о том же. «Пью в Озерках... День был мучительный и жаркий - напиваюсь» (18 июля 1908 г.).

«Жестко мне, тупо, холодно, тяжко... Уехать, что ли, куда-нибудь. Куда?» (10 января 1913 г., «Дневник».)

«Дни невыразимой тоски и страшных сумерек» (30 марта 1913 г., «Дневник»).

С фотографии этих лет смотрит измученное, трагическое лицо, не похожее на лицо «молодца из русских сказок», - молодого Блока, писавшего о себе:

Он весь дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество.

Отдельные эпизоды, занесенные в «Записные книжки», говорят о «губительном восторге самозабвенья»; о нем писал Блок, говоря об авиаторе, который

Безумно возалкал паденья
И сам остановил винты.

Мысль о самоубийстве начинает мелькать в записях Блока, хотя он прекрасно понимал, что и без того его образ жизни медленно убивает его. Говоря о тупике, в который зашла, по его мнению, интеллигенция, он писал, что она приходит к «неприметному и откровенному самоуничтожению - разврату, пьянству и самоубийству всех видов».

«Сердце тайно просит гибели», - так начиналось одно из его стихотворений.

Конечно, падение Блока как человека не может быть целиком оправдано ссылкой на мрачность эпохи и на трагическое одиночество Блока в его идейных исканиях. Те непривлекательные формы, в которых выражалось подлинное и благородное страдание Блока, были, конечно, продуктом случайностей, характерных именно для индивидуальности; известную роль здесь сыграло и личное горе Блока. Второго февраля 1909 года у Блоков родился сын. Десятого февраля того же года он умер. Смерть его потрясла Блока и, конечно, усилила трагизм его мироощущения. Но в целом круг переживаний, определявших душевное состояние Блока, был далеко не случаен. В нем действительно была отражена «эпоха бури и тревог».

Характерную деталь настроений Блока вспоминает В. Пяст: «Блок мне признавался: «И вот, когда видишь все это кругом, эту нищету и этот ужас, в котором задыхаешься, и эту невозможность, бессилие переменить что-либо в этом, когда знаешь, что вот какими-нибудь пятидесятые рублями ты можешь сделать для кого-то доброе, действительно доброе дело, - но одно, - а в общем все останется попрежнему, то вот берешь и со сладострастием, нарочно, тратишь не пятьдесят, а сто, двести на никому - а меньше всего себе - ненужный кутеж». В. Пяст. «Воспоминания о Блоке», «Атеней», 1923, стр. 66.

Блока сжигало подлинное и большое чувство времени и истории, которое жило в нем, как в большом художнике, мучила оторванность от народа, он испытывал муки беспросветного одиночества и растерянность перед надвигающимися грозными событиями. Поэтически он выразил свои переживания в 1914 году:

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы -
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота - то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, -
Те, кто достойней, боже, боже,
Да узрят царствие твое!
(8 сентября 1914 года)

Конечно, душевная жизнь Блока не ограничивалась тем кругом переживаний, о которых только что говорилось. Они определяли основной тон и характер мироощущения Блока в те годы, но жизнь шла своим чередом, были в ней и более темные, и более светлые периоды, литературные дела, встречи, увлекавшие Блока. Но где-то в глубине сознания скрывалось то, что доверялось лишь дневникам и уводило на Гороховую или в Озерки «пить под граммофон», что заставляло его быть «вне себя» («Записные книжки», 20 января 1910 г.), вынуждало написать точно и горько:

... один с самим собою
Я угасаю каждый день.
(20 ноября 1908 года)

Выходят важнейшие статьи Блока («О реалистах», «О театре», «О драме», «О лирике», «Стихи и культура», «О современном состоянии русского символизма» и др.), сборники стихов (в том числе «Снежная маска», связанная с увлечением Блока артисткой Н. Н. Волоховой в 1907 г. и ей посвященная). Три раза побывал Блок за границей (в 1909, 1910 и 1913 году). Поездка в Италию в 1909 нашла свое отражение в цикле его замечательных «Итальянских стихов». В 1909 году в Варшаве умер отец Блока. Воспоминания Блока о поездке в Варшаву к умирающему отцу, которого он уже не застал в живых, вошли позднее в поэму «Возмездие», над которой он начал работать в 1910 году.

Возникали житейские мелочи, за которые Блок как-то хватался, чтобы заполнить ими жизнь. Так, много энергии он затратил на перестройку дома в Шахматове. Было собрано несколько десятков рабочих, началась строительная суетня, о которой рассказывает Блок в письмах к матери. Смысл этой суетни объяснил сам Блок в одном из писем:

«Мама... живи, живи растительной жизнью, насколько только можешь, изо всех сил, утром видь утро, а вечером - вечер, и я тоже буду об этом стараться изо всех сил в Шахматове». Но все это кончается тем же выводом: «Тоскливо и страшно пусто» (29 октября 1910 г.).

Жизнь шла без событий, без связи с настоящим общественным движением, с теми кругами общества, где бурлила подлинная жизнь; поэтому годы подъема рабочего движения не сказались на Блоке сколько-нибудь определенно, хотя в какой-то мере, судя по дневнику, он их заметил.

«В прошлом году рабочее движение усилилось в восемь раз сравнительно с 1911. Общие размеры движения достигают размеров движения 1906 года и все растут. Оживление промышленности. Рост демократии», - записал Блок в «Дневник» 1 января 1913 года. «Большие забастовки и демонстрации», - отмечает он в том же году 9 января.

Особенно интересна запись о Горьком, в котором привлекает Блока его воля к жизни и позитивный настрой:

«Спасибо Горькому и даже «Звезде». После эстетизмов, футуризмов, аполлонизмов, библиофилов - запахло настоящим. Так или иначе, при всей нашей слабости и безмолвии, подкрадыванье двенадцатого года к событиям отмечается опять-таки в литературе» (4 марта 1912 г.).

Но все же это лишь беглые записи; в творчестве Блока эти мотивы заметно не отразились.

«Я не могу усвоить данных памяти, - вспоминает С. Городецкий, - что этот период тянулся целых 8 лет - с 8-го по 16-й, когда я уехал на Кавказ, - настолько цельным и неизменным стоит передо мной Блок этих годов. Я помню его в разных позах и жестах, но, кажется, что это прошел год, а не восемь. Где-то на Литейной, в каком-то доме пьянства, под утро, за коньяком, с Аничковым, в оцепенении, с остеклившими глазами. Он и в пьянстве был прекрасен, мудр, молчалив, - весь в себе. На эстрадах каких-то огромных белых зал, восторженно встречающих его чтение, все тех же стихов, и посылающих в момент ухода с эстрады девушку с восторженными глазами, подававшую ему лилии и розы».

Так шли годы вплоть до империалистической войны, которая изменила течение жизни Блока, определила новый период ее.

А жизнь, не зная истребленья,
Так, только замедляет шаг,