Житие и безумие Михи-дыросмотрителя

Житие и безумие Михи-дыросмотрителя, Иваном-воителем обличенного, в назидание всякому поведанное.

Послушайте, люди добрые, народ православный, историю долгую и скорбную о том, как в наши времена лукавый сатана в человеков вселяется и разум их, аки воск на огне, плавит! Живёт в граде нашем старик, именем Михаил, а по делам своим — сущий бес во плоти, сосуд дьявольский, зловонием преисполненный. Ходит он по бульварам, очи свои бесстыжие, зраки свои мутные не к небу, где ангелы Господни славу поют, возводя, а в землю, в самую грязь и прах уставив. Ищет он там не покаяния слезного, а щели да провалы, аки тать полуночный, что в чужой огород лезет. Зрит в ямы, Мишенька, в пустоту бездонную, а своей погибели, что под ногами разверзлась и пасть разинула, не чует!

И вот однажды, когда солнце Божье мир грешный освещало, ополчился сей Михаил на птицу небесную, на голубей кротких. Птах тот — образ Духа Святаго, в Писании речено, что незлобив он и вражды не ведает. А Мишка, рожа одержимая, харя немытая, пёс на цепи ржавой, на них кидаться стал! Бегает, руками машет, слюной брызжет ядовитой, будто пернатые у него всё достояние, всё серебро и злато отобрали. Кричит лиходей, надсажается: «Пошто ходите тут? Пошто нечистоту плодите?» А сам в это время зерцало своё похотное к палке приладил и в расщелины земные заглядывает, будто там истина сокрыта, а не черви слепые. Тьфу на тебя! Не Божье создание тебе мешает, а бес в тебе гнездо свил, яйца свои чёрные отложил и сердце твоё желчью лютою залил.

Увидел то беззаконие Иван, муж слова крепкого, веры незыблемой. Вскипела в нём душа праведная, и возвысил он глас свой, аки труба иерихонская, что стены рушит: «Окстись, Михайло! Что ты, безумный, на тварь Господню ополчился? Благодать то, капли небесные, радость земная, а ты, дурак набитый, лаешься! В деревнях-то и навоз за скверну не держат, ибо всё в дело идёт, а тебя, бесноватого, коробит и корчит, ибо сатана в тебе пляшет!»

Но Михонька, умом скудный, а злобою богатый, не унимается. Стал он Ивана вопрошать словами лукавыми, из самой бездны преисподней изрыгнутыми: «А консервы ты им даёшь? А сушки да баранки сахарные? А компот из кураги заморской варганишь ли гулюшкам своим?» Слышите ли, каково безумие? Спрашивает про снедь, а сам от яда пухнет, рожа синяя! Иван же ему в ответ, обухом по лбу: «Я-то зерно таскаю, дело доброе творю! А ежели надобно будет, так и на котелок твой пустой, на темя твоё плешивое насыпать велю, чтоб поклевали птицы до самой кости, да прорех новых наделали — авось проветрится там гниль твоя застойная! Ибо по логике твоей сатанинской и людей всех уморить надобно, вона сколько пакости от них исходит, а от тебя, старый, и вовсе за версту смердит, будто до нужника добежать не успел, в штаны наложивши!»

Долго длилась та сеча словесная, гром гремел над бульваром. Михаил, аки боров в луже валяясь, одно и то же выплёвывал, про компоты да пирожки заладил, будто заклинило его, несчастного, волею бесовскою. А Иван его батогами слова праведного охаживал, шкуру спускал: «Скудоумец плешивый! Вразумись же: голуби ли виноваты али люди грешные? Ходишь ты, клыки злыдень скалишь на существ беззащитных, а тому, кто зерно сыплет, в глаза сказать боишься, трусливое отродие, семя крапивное! На малых сих ярость срывать — дело последнее, трусостью и подлостью пахнущее!»

А Михайло изводится, глаза пучит, исторгает звуки преисподние, утробою рычит. Гнет его, бедного, ломает судорога дьявольская. Но один бес не выдержал напора Иванова, не стерпел правды святой и сгинул в тартарары. Видно, полегчало Мишеньке, затих немного, обмяк, мешок с трухой. Притомился от злобы своей, стал Ивана «Ванюшей» величать, ластиться, аки змей подколодный под пятой, спатеньки отправлять. Но Иван не из тех, кто перед бесом пасует. «Спи, — говорит, — Мишенька, укрепляй скудоумие своё, а я пойду птиц Божьих кормить, чтоб они поклонами своими грехи мира сего отмаливали».

Так и разошлись они. Один — к дырам своим земным, в пустоту глядеть да желчь копить, а другой — к свету и милости. Мораль же сей истории такова: коль в душе твоей мира нет, так тебе и голубь — враг, и щель в асфальте — зеркало души твоей щербатой. Покайся, Михаил, пока вороны чёрные за тобой не прилетели, ибо на том свете тебе вместо ангелов черти с претензиями встретятся и в бездну самую глубокую засунут!