100 казнённых еретиков. Протопоп Аввакум

24 апреля 1682 года

Пустозёрск, Московское царство

Вопреки распространённому заблуждению, протопоп Аввакум еретиком не был. Не были еретиками и другие старообрядцы. Не были потому, что их разногласия с государственной («новой») церковью ограничивались обрядовой стороной – ритуалами, богослужениями, произнесением имени Христа, сколькими пальцами креститься и так далее. И совершенно не касались стороны доктринальной.

Поэтому сожжение Аввакума было, мягко говоря, не совсем законным юридически – и чудовищной ошибкой политически. Ибо результатом этого, по сути, убийства стало появление самосожженцев – самой кошмарной секты массовых убийц-самоубийств не только в истории христианства, но и вообще в человеческой истории. На их совести львиная доля из более 50 000 жертв убийств-самоубийств старообрядцев за полтора столетия.

Но обо всём по порядку. Аввакум Петров родился 25 ноября 1620 года в селе Григорово, ныне в Большемурашкинском районе Нижегородской области. Его отец умер, когда Аввакуму было 15 лет; его мама была фанатичной православнутой, что в совокупности сделало Аввакума ещё большим фанатиком.

Выражаясь современным языком, его первой и главной заповедью было «есть только два мнения: одно моё – другое неправильное»; хуже того, он считал своим в самом прямом смысле святым долгом указывать всем подряд на их заблуждения и ошибки в их словах и действиях.

Которые были таковыми, разумеется, только по мнению Аввакума. Поэтому смерть на костре стала результатом вовсе не его приверженности ереси (доктринально он был правовернейшим православным), а его совершенно несносного характера. Случается.

Аввакум был из семьи потомственного приходского священника, поэтому совершенно неудивительно, что он выбрал аналогичное занятие… что было грандиозной ошибкой. Ибо с таким характером служба священника практически гарантировала летальный исход… хотя и не обязательно столь жуткий.

Ибо радикально испорченные отношения с сильными мира сего были неизбежны… а в РПЦ и в светской власти в то время придерживались принципа «нет человека – и нет проблемы».

По указанию матери Аввакум женился в 17 лет на такой же фанатичке – обедневшей четырнадцатилетней сироте, дочери кузнеца Анастасии Марковне, которая стала ему истинной «помощницей ко спасению».

В 1642 году Аввакум был рукоположен в диаконы, в 1644 году — поставлен в попы, став священником села Лопатицы близ Макарьева. Здесь определилась в нём та не знающая ни малейших уступок строгость убеждений (лютый фанатизм), которая определила в дальнейшем его подвижничество и аскетизм. И убила его.

Прихожан своих Аввакум беспрерывно уличал и стыдил за разные пороки, а священников — за плохое исполнение церковных правил и предписаний. Когда, во время исповеди «девицы, блудному делу повинной», в нём загорелось плотское желание, он «зажег три свечи и прикрепил к налою и возложил руку правую на пламя и держал, дондеже угасло злое желание».

Однажды в Лопатицы пришли «плясовые с медведи с бубнами и с домрами» и аскет Аввакум, «по Христе ревнуя изгнал их бубны изломал един у многих и медведей двух великих отнял — одного ушиб, а другого отпустил в поле».

Столь же строго Аввакум относился и к своей пастве, и ко всякому беззаконию, с которым ему приходилось встречаться. Однажды у некоей вдовы «начальник отнял дочерь». Аввакум заступился, однако «начальник» сначала его «до смерти задавил», так что он лежал «мертв полчаса и больше», затем «пришел в церковь, бил и волочил за ноги по земле в ризах», палил «из пистола» и наконец «дом отнял и выбил, все ограбя».

В 1648 году плыл Волгою мимо Лопатиц воевода Василий Шереметев. Ему пожаловались на самоуправство Аввакума. Шереметев призвал его к себе, попенял и хотел было уже отпустить, велев только на «прощание благословить сына своего Матвея, брадобрейца».

Но приверженец старины, «видя блудоносный образ» молодого боярина, не боясь гнева воеводы, отказался благословлять его сына. Шереметев, взбешённый отказом, бросил Аввакума в Волгу, так что тот еле спасся.

После того как Аввакуму два раза пришлось спасаться бегством из Лопатиц в Москву, он был назначен протопопом в Юрьевец-Повольский. После того, как Аввакум прибыл в этот город, где он беспощадно преследовал всякое отступление от церковных правил, уже через восемь недель «попы и бабы, которых унимал от блудни, среди улицы били батожьем и топтали его и грозились совсем убить вора, ****ина сына, да и тело собакам в ров бросить».

В результате, около 1651 года Аввакум был вынужден бежать от возмущённой паствы Юрьевца в Москву. Это была лишь верхушка айсберга – таких эпизодов было море… что гарантировало Аввакуму насильственную смерть, причём учинить расправу над ним вполне могли и огнём – такое случалось.

В столице Аввакум, считавшийся учёным и лично известный царю, находившийся в самых дружеских отношениях с царским духовником Стефаном Вонифантьевым, участвовал в проводимой при патриархе Иосифе «книжной справе» (правке текстов богослужебных книг).

Когда патриарх Иосиф скончался в 1652 году, новый патриарх Никон, некогда приятель Аввакума, заменил прежних московских справщиков украинскими книжниками во главе с Арсением Греком, знавшими греческий язык.

Причиной послужила разность подходов к реформе: если Аввакум, Иван Неронов и другие выступали за исправление церковных книг по древнерусским православным рукописям, то Никон собирался сделать это, опираясь на греческие богослужебные книги.

Первоначально патриарх хотел взять древние «харатейные» книги, но потом довольствовался итальянскими перепечатками. Аввакум же и другие противники реформы были уверены, что эти издания не авторитетны и имеют искажения.

Протопоп подверг точку зрения Никона резкой критике в челобитной царю, написанной им совместно с костромским протопопом Даниилом. При этом аргументы противников реформ были, как бы это помягче сказать, не сильно убедительными.

Насчёт причин раскола в РПЦ при Никоне и Алексее Михайловиче, который унёс 50 тысяч жизней только от убийств-самоубийств, у историков существуют разные мнения. Я склонен считать, что причины были скорее политическими – «староверы» выступали не столько против самих реформ богослужения в церкви, сколько против волюнтаризма царя, покусившегося на реально святое.

Аввакум занял одно из первых мест в ряду приверженцев старины и был одной из первых жертв преследования, которому подверглись противники Никона. В сентябре 1653 года его бросили в подвал Андроникова монастыря, где он просидел три дня и три ночи «не евши и не пивши», а затем стали увещевать принять «новые книги», однако безуспешно.

Не таков был протопоп, чтобы отступиться от того, что считал он истиной. «Журят мне», — писал он, — «что патриарху не покорился, а я от писания его браню, да лаю, за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь торгают, и в глаза плюют». Он не покорился – и патриарх Никон велел расстричь его. Но царь Алексей Михайлович заступился, и Аввакум Петрович был сослан в Тобольск.

Прибыв в Тобольск, он, покровительствуемый архиепископом, хорошо устроился. Но ряд фанатичных и грубых выходок — «постегал ремнем» за один проступок дьяка Ивана Струну; тело боярского сына Бекетова, в церкви обругавшего его и архиепископа, велел «среди улицы собакам бросить», а также ревностно продолжал «бранить от писания и укорять ересь Никонову», — привели к тому, что его приказано было увезти за реку Лену.

Когда же он приехал в Енисейск, то пришёл из Москвы другой приказ: везти его в Забайкалье с первым нерчинским воеводой Афанасием Пашковым, посланным для завоевания Даурии (части территории Забайкалья и западной части Приамурья, населённой даурами – монгольским племенем).

Пашков был «суров человек: беспрестанно людей жжет и мучит», а Аввакума ему прямо «приказано было мучить». Другой при таких условиях старался бы уже если не угождать воеводе, то во всяком случае не задевать его.

Но Аввакум просто не мог остановиться – ибо был одержим двумя своими заповедями. И потому сразу же начал находить неправильности в действиях Пашкова. Тот, конечно, рассердился и велел сбросить протопопа и его семью с дощаника, на котором тот плыл по Тунгуске. Аввакуму пришлось пробираться с малыми детьми по непроходимым дебрям диких сибирских ущелий.

Он не вытерпел и написал Пашкову послание, полное укоризн. Воевода совсем рассвирепел, велел притащить к себе протопопа, сначала сам избил его, а затем приказал дать ему 72 удара кнутом (это наверняка сильное преувеличение – от такого гарантированно умирают) и затем бросить в Братский острог.

Вскоре выпустил многострадального протопопа на волю, но и на воле страшно приходилось в диких местах, где Аввакум наравне с остальным отрядом Пашкова пролагал путь: тонули дощаники, бури, в особенности на Байкале, грозили гибелью, много раз приходилось сталкиваться лицом к лицу с голодной смертью.

Два маленьких сына его «с прочими скитающеся по горам и острому камению, наги и босы, травою и кореньем перебивающиеся умерли в нуждах тех». Ничего удивительного – такие оголтелые фанатики демонстрируют лютую безответственность и полное отсутствие эмпатии даже к самым близким.

Шесть лет провёл Аввакум в Забайкалье, терпя не только лишения ссылки, но и жестокие преследования со стороны Пашкова, которого он обличал в разных «неправдах» (остановиться он и не хотел, и уже не мог).

В 1663 году Аввакум был возвращён в Москву. Протопоп «по всем городам и по селам, в церквах и на торгах кричал, проповедуя слово Божие, и уча и обличая безбожную лесть», то есть реформы патриарха Никона, к тому времени находившегося в опале.

Первые месяцы его возвращения в Москву были временем большого личного торжества Аввакума. Ничто не мешало москвичам, между которыми было много явных и тайных сторонников раскола, восторженно чествовать страдальца, по их просьбам возвращённого.

Царь Алексей Михайлович показывал расположение к нему, велел его «поставить на монастырском подворье в Кремле» и, «в походы мимо моего двора ходя», рассказывал Аввакум, «кланялся часто со мною, низенько так, а сам говорит: «благослови де меня и помолися о мне»; и шапку в иную пору мурманку снимаючи, с головы уронил, будучи верхом. Из кареты бывало высунется ко мне, и все бояре после царя челом, да челом: протопоп! благослови и молися о нас».

Однако уже вскоре все убедились, что Аввакум не личный враг Никона, а принципиальный противник церковной реформы. Через боярина Родиона Стрешнева царь посоветовал ему если не присоединиться к реформированной церкви, то, по крайней мере, не критиковать её. Аввакум последовал совету: «И я потешил его: царь есть от Бога учинен и добренек до мене», однако это продолжалось недолго.

Вскоре он ещё сильнее прежнего стал поносить архиереев, введённый вместо принятого на Руси восьмиконечного неравносложный четырёхконечный крест, исправление Символа веры, троеперстное сложение, партесное пение, отвергать возможность спасения по новоисправленным богослужебным книгам.

И даже послал челобитную царю, в которой просил низложить Никона и восстановить иосифовские обряды: «паки заворчал, написал царю многонько таки, чтобы он старое благочестие взыскал и мати нашу общую, святую церковь от ереси оборонил и на престол бы патриаршески пастыря православного учинил вместо волка и отступника Никона, злодея и еретика».

Это переполнило чашу терпения даже Тишайшего – тем более что челобитную Аввакум, в то время больной, подавал через юродивого Феодора, который с нею «приступил к царской карете со дерзновением».

Алексей Михайлович уважал Аввакума как человека много страдавшего, но вовсе не как религиозного фанатика, и когда он из челобитной увидел, что протопоп восстаёт не только против Никона, но против всей вообще существующей церкви, он на него «кручиновать стал».

«Не любо стало, — прибавляет Аввакум, — как опять стал я говорить; любо им, как молчу, да мне так не сошлось». Велел царь сказать протопопу: «власти де на тебя жалуются, церкви де ты запустошил: поедь де в ссылку опять».

В 1664 году Аввакум был сослан в Мезень, где он продолжал свою проповедь и поддерживал своих приверженцев, разбросанных по всей России, посланиями, в которых именовал себя «рабом и посланником Иисуса Христа», «протосингелом российской церкви». Помощником патриарха, то есть.

В Мезени Аввакум пробыл полтора года. В 1666 году он был вновь привезён в Москву, где 13 мая после тщетных увещеваний на соборе, собравшемся для суда над Никоном, его расстригли и «опроклинали» в Успенском соборе за обедней, в ответ на что он тут же наложил анафему на архиереев. Затем его увезли в Пафнутьев монастырь и там продержали около года — «заперши в темную палатку, скованна, держали год без мала».

Даже после этого власти не отказывались от мысли переубедить Аввакума, расстрижение которого было встречено большим возмущением и в народе, и во многих боярских домах, и даже при дворе, где у ходатайствовавшей за Аввакума царицы Марии было в его день расстрижения «великое нестроение» с царём.

Вновь уговаривали Аввакума уже перед лицом восточных патриархов в Чудовом монастыре, но он твёрдо стоял на своём. Его соратников казнили; Аввакум же в 1667 году был наказан кнутом и сослан в Пустозёрск на Печоре. При этом ему не вырезали языка, как Лазарю и Епифанию, с которыми он и Никифор, протопоп симбирский, были сосланы в Пустозёрск.

14 лет он просидел на хлебе и воде в земляной тюрьме в Пустозёрске (за Полярным кругом), продолжая свою проповедь, рассылая грамоты и послания. В них он, в частности, всячески побуждал старообрядцев к самосожжению.

В «Послании к некоему Сергию» он писал: «Наипаче же в нынешнее время на Руси сами в огонь идут от скорби великия, ревнуя по благочестии, яко и древле апостоли: не жалеют себя, но Христа ради и Богородицы в смерть идут».

В этом же послании Аввакум рассказывал об одном из таких массовых самосожжений: «Брате, брате, дорогое дело, что в огонь посадят: помнишь ли в Нижегородских пределах, где я родяся живал, тысячи з две и сами миленькие от лукавых тех духов забежали в огонь: разумно оне зделали, тепло себе обрели, сим искушением тамошняго искуса утекли».

Таким образом, Аввакум стал единственным проповедником массовых суицидов в мировых религиозных учениях. Огненных суицидов – за одно это он вполне заслуживал костра (хотя де-юре его казнь всё равно была убийством).

Между тем царь Алексей Михайлович умер, и на престол вступил его сын Федор. Аввакуму казалось, что о нем забыли. И он сделал шаг навстречу своей гибели. В 1681 году он отправил царю Федору послание, в котором фанатично и безрассудно излил все накопившееся за долгие годы раздражение против церкви и духовенства (чем ещё раз доказал, что гонимые обычно хуже гонителей):

«А что, царь-государь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илья-пророк, всех перепластал в один день. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю».

Царь Федор не питал никакого сочувствия к старообрядцам и воспринял послание Аввакума как угрозу лично самому себе. И Аввакума «за великия на царский дом хулы» было приказано сжечь вместе с тремя его единоверцами.

Казнь совершилась при большом стечении народа. Узников вывели из-за тюремного тына к месту казни. Аввакум заблаговременно распорядился своим имуществом, раздал книги. И все равно зрелище было тягостное – загноенные глаза, обрубленные усохшие руки. Теперь Аввакума, Федора, Лазаря и Епифания уже никто не уговаривал отречься.

Палачи привязали осужденных к четырем углам сруба, завалили дровами, берестой и подожгли. Люди сняли шапки…