Трус

Самойлова Оля разрыдалась.
Заревела беззвучно.
Собственно, самих слез никто не видел. Оля упёрлась локтями в парту, ладонями - в лицо. Считай, спряталась. Но судорога рассекретила всем окружающим дискредитированную тайну.
Олина мама полгода назад тяжело заболела, надолго слегла в больницу. А отец объективно с внезапным вызовом не справился. Типичный русский мужик, которого самого в стрессовых ситуациях надо откачивать. Ладно, хоть не запил…
Оля запустила учебу. Она исправно ходила на все занятия, внимание ее нисколько не притупилось, с прилежностью проблем тоже не наблюдалось. Но Оля и раньше звёзд с неба не хватала, пара троек за четверть постоянно мешала выйти в ударницы. А тут и подавно. Оля скатилась, в целом, некритично.
За исключением математики. Она так и не разобралась в тождественных преобразованиях рациональных выражений. Не придумала, как ей быть с решением систем линейных уравнений методом подстановки. Не уяснила, для чего требуется знать свойство степени с целым показателем. Не вникала в то, почему приходится выяснять тождественно равные выражения. И кто позволил любому числу а, не равному нулю, при возведении в нулевую степень буквально из ничего становиться единицей. Ученица 7 “Б” класса Ольга Самойлова проседала в математике. В том, в чем волочил я.
Оля перманентно попадала в поле моего зрения. Я сидел в третьем ряду на четвертой марте слева. Она - в среднем, справа, на третьей. По диагонали - рукой подать, если захотеть. Но зачем? Время от времени Оля вполоборота разворачивалась назад, к Томе. И делала это через правое плечо. И я приобретал внезапную возможность ее тайно рассмотреть. Но в этот самый момент меня неизменно, по ничтожному, незначительному поводу, отвлекала Юля, сидевшая со мной за одной партой. Говорила нарочито тихо, приглушённо, чтобы я развернулся к ней, наклонился. “Что здесь написано?” - Юля тыкает в мой дневник. Я же подозреваю, что она делает это специально. Но зачем? В дневнике всё понятно, что написано…
В Юлю были влюблены все пацаны в классе. Это не домыслы. Анонимная анкета, о существовании которой девчонки не подозревали, выявила: Юля - однозначный фаворит, девочка номер один, с чудовищным отрывом от любой из преследовательниц. Но, как любой предмет обожания широких масс, Юля была мне совершенно неинтересна. Как неинтересна поп-культура, будь то “Маленький принц”, “Твой день” или, прости Господи, “Комиссар” с “Левосторонним движением”.
Я в упор не помню, нравилась ли кому-нибудь в этом опросе Оля…
Её разворотов к Томе я не понимал. Та с маниакальной методичностью двигалась в сторону золотой медали, хотя до этого вожделенного спрогнозированного успеха оставалось ещё бесконечное число лет в понимании подростка - не менее трех. Тома никому списывать у себя не позволяла, на уточняющие вопросы отвечала сдержанно и скрытно. Из таких после взросления получаются идеальные мздоимцы или, на худой конец, финансовые директора…
Оле несколько раз давали последний шанс, однако она провалила абсолютно все контрольные срезы, включая тот, при котором препод на пятнадцать минут вышел из аудитории. И вот ей при всем классе объявлено: оставляют на второй год. Имеет также существенное значение, как это было сделано. Фотохромные стекла очков надёжно скрыли глаза классухи, но ее выдали едва заметные ямочки на щеках. Так называемый педагог торжествовал. Кто тебя, такую подлую, допустил в эту нежную профессию?
А ещё были Шишков с Шубенцевым…
… Я сорвался, как дверь с петель. На ходу сорвал пиджак, оградил им Олю от окружающих. Никто не должен видеть ее слез. Увидят - распнут. “Пошли!” - скомандовал уверенный в своей правоте. И, не увидев стремительной реакции, рублено добавил: “Пошли-пошли, быстрее…”
Оля робко, украдкой, выглянула сквозь пальцы. Покорилась, поднялась, двинулась со мной в сторону выхода, отделяющего начальную военную подготовку от рекреации. За дверью - глоток свободы и вольный сквозняк.
“Немедленно вернитесь за парты, на свои места!” - менторский тон классухи обесценил отчётливо дрогнувший голос. Она осознавала, что никто сейчас, в таких обстоятельствах, всерьез воспринимать ее указивки не будет. У тебя есть возраст, власть, право наказывать и миловать. Но ты - никто, потому что в тебе нет сердца.
Школу N 18 отстроили недавно, по современному проекту. Длинные просторные коридоры, огромные панорамы окон, широкие подоконники, манящие желающих усесться на них. Шел урок, в рекреации не было ни души. Я упёрся спиной в край подоконника, максимально далеко вытянул руки с развернутым, как простыня, пиджаком. Промежуток между ним и мной заполнила Оля. Она оторвала ручки от лица, сложила в буквальные детские кулачки, воткнула их в грудь, уложила на них свою голову. И даже в таком пикантном положении расстояние между нами оставалось пионерским. Я обнаружил, что Оля, в отличие от сверстниц, вообще не пользуется косметикой. Что у нее в ушах - скромные серьги-гвоздики. Что ногти у нее, необычайно, по-мальчишески короткие, покрывает бесцветный лак, сверкнувший на солнце.
Мои сухие, с усилием разомкнутые губы вымучили только одно слово:
- Оля…
Мокрые, беззащитные глаза впились в меня всей глубиной треснувшей надежды:
- Что?
Я отвел взгляд, украдкой выдохнул сквозь миниатюрную щель между губами и произнес то, что, в общем-то, говорить не собирался:
- Я к тебе не клеюсь.
Подростковый Олин лоб мастерски организовал три трогательные морщинки, брови выгнулись дугами:
- Нет. Ты клеишься.
И смотрит на меня серьезно, как даже охотник в прицел глядеть не позволяет.
- Нет. Не клеюсь.
- Хорошо. Не клеишься.
И снова опустила голову на кулачки. Расстояние менее пионерским не стало.
Из-за угла неожиданно выскочил жизнерадостный пухляш с круглыми глазами и пошарпанной октябрьской звёздочкой на лацкане. Я очнулся, снова резко поднял руки с пиджаком вверх, спрятал Олю от внезапного постороннего. Кстати, когда я успел руки-то опустить? И где они все это время были пока я витал там, где не следовало?
- Сбрызнул отсюда по-бырому, - гаркнул на салагу.
Тот даже ухом не повел. Шел куда шел, взгляд с нас не сводя. Возразил дерзко, без единой извинительной нотки:
- Я до фонтанчика.
Ах ты, мелкий паразит! Ещё и перечить вздумал:
- Пей и вали отсюда, пока я тебе всю сраку не распинал!
Салабон заржал:
- Не распинаешь. У меня старший брат - Пикса.
Согнулся над фонтанчиком, шумно вобрал в себя воду, но взгляд от нас так и не отвел. Пикса являлся серьезным аргументом, мощной поддержкой: с группой и без.
Оля перестала рыдать. Стояла, уперевшись лицом на кулаки, а кулаками - в грудь. Ей так было удобно. Я же почувствовал внутри волну. В ней смешались дрожь, страх, паника, ярость, тепло и ещё что-то неизвестное, неисследованное, непознанное.
- Хочешь, я позанимаюсь с тобой? Я в математике волоку.
Оля от кулаков оторвала только глаза, прошептала:
- Какой в этом смысл? Меня уже оставили…
Стержень внутри меня стал титановым, бронированным, непоколебимым:
- Ничего ещё до конца не решено. Всегда есть возможность исправить оценку, пересдать.
Оля впервые выпрямилась во весь рост, движение плеч сомкнуло лопатки. Два зеленовато-болотных кругляшка впились в меня воспламеневшей надеждой:
- Хорошо. Давай.
Теперь придется переть до конца. Как танк. Зачем? Почему? Надо.
- Я приду в восемь. Родичи твои уже будут дома.
Мне показалось правильным скрыть от Оли то, что я в курсе о проблемах со здоровьем ее мамы. Линия девочкиных губ поползла: серединой вниз, краями вверх. Девушки, которые только что прекратили рыдать, обворожительны. Но вряд ли это было тем открытием, которое я планировал сделать сегодня.
Оля выпалила:
- Не придёшь. У тебя в семь тренировка. Футбол. Забыл?
Опупеть! Она в курсе, что я играю в футбол? Хотя, с другой стороны, об этом многие знают. Но она владеет информацией даже о том, что тренировка именно сегодня, в среду, в семь.
- Я пропущу.
- Не стоит. Ради меня - не стоит.
- Нет, я пропущу!
- Хорошо. Тогда в восемь. Папа будет уже дома.
Так выглядят неловкие паузы. Отрезок поведения растворился в лучах бездействия. Я смотрел в зеленовато-болотные, Оля - в голубые с коричневой пигментной крапинкой. Нельзя так стоять вечно, иначе все это начнет что-то значить. Я первым не выдержал этой пьянящей пронзительности, с которой решительно не понимал, что делать дальше:
- Вернёмся в класс?
- Ни за что. Да и поздно уже.
Вариантов оставалось немного.
- Тогда на физ-ру?
Физкультура была следующим и последним уроком среды. Олины интонации угасли:
- У меня освобождение. Тем более там Шишков с Шубенцевым... Я пойду домой.
У меня забрали что-то мне не принадлежавшее. Вернее, я утратил это сам и неуклюже попытался вернуть:
- Я провожу?
- Нет.
- Я провожу!
- Нет.
Олино лицо стало бесслезным. Она вернулась к себе прежней. Той, что была до того, как услышала убийственный вердикт классухи.
Оля уходила медленно, как на пробах в кино. Обернулась ко мне через правое плечо, словно к Томе:
- Тогда в восемь?
- Тогда в восемь.
Что ещё мог я, ненаходчивый, ответить?
Я ощутил себя беспрецедентным болваном. Хотя бы до выхода из школы я же мог Олю проводить. Ну, увидел бы кто-нибудь. Ну, прокричал бы вслед ехидное “бабник”. Если не Пикса, то это не имеет никакого значения. С Пиксой и его дружками придется повозиться, результат заведомо непредсказуем.
Я побрел в спортзал. Так. Значит, надо сообщить Игорёхе, что тренировку я пропущу. Нужна хорошая отмазка, чтобы обосновать, почему за неделю до финала “Кожаного мяча” команда тренируется без основного вратаря. Ах да, левая же рука болит. Звучит, в целом, правдоподобно.
Дальше. Надо подловить директрису и уговорить дать Оле ещё один шанс. Она, конечно, опупеет от моей дерзости. Но директриса не любила нашу классуху. Я хорошо помню, как однажды в рекреации она при всех отчитывала ту, постоянно вставляя в свою речь хлесткое обвинение в профнепригодности. Меня заинтересовал этот термин - “профнепригодность”. Выяснив его значение, я понял: это то, чем отличилась моя команда в прошлом сезоне, проиграв в финале кубка 0:6 футбольным гопникам из “Строителя”. Надо брать реванш. Надо помочь Оле. Надо как-то все это соединить.
Надо придумать, как все это объяснить Юле. Она обязательно спросит. Юля вообще живёт с Олей в одном подъезде, мы можем там ненароком столкнуться. Или Юля увидит меня в окно и выйдет на площадку, посчитав, что я иду к ней. Я никогда к ней не ходил, но она может так сделать. Для нее это естественно. И тогда…А с чего вдруг я должен что-то объяснять Юле? Пусть ей Шишков с Шубенцевым растолковывают, что к чему и что это значит.
Кстати. Ещё же есть Шишков с Шубенцевым. Эти не упустят случая, прямо на физ-ре начнут меня задирать по-мелкому. Могут и Пиксу позвать, чтобы впрёгся, если что-то пойдет не так. Значит, надо им обоим сразу втащить, ещё до урока, в переодевалке. Зачем тянуть кота за неизбежность?

Ничего.
Ничего из этого я не сделал.
Сидел на месте, бездействовал. Выяснилось, что как вкопанный можно не только стоять.
Думал о том, что так не может продолжаться вечно. Что рано или поздно Оля оторвёт ладони от лица и все, все без исключения, увидят то, что не должны были видеть ни при каких обстоятельствах. Ее слезы. В том числе Шишков с Шубенцевым.
Самойлова Оля рыдала. Подростковые плечи содрогались, словно модную пластинку с ритмической гимнастикой переключили с тридцати трёх оборотов на сорок пять. Содрогалась матово-белая блузка из непрозрачного материала. Содрогалась темная юбка плотного покроя. Содрогался безыскусный колготочный нейлон. Содрогались неуклюжие, нелепые туфельки с предсказуемым бантом на носочках
Всё это происходит.
Всё это происходит только потому, что я…
… Моего запястья коснулась Юля. “Что тут написано?” - заговорческим шёпотом спросила она, ткнув ногтем в дневник. В ее глазах торжествовала распустившая хвост надменная лиса. Я развернулся к ней, но краем глаз отчётливо увидел, как Шубинцев свернул пальцы в кулаки, поднес к лицу, пародируя плачущую Олю. “Ыыыы”, - для пущей убедительности завыл он напоказ. Девчонки с первого ряда прыснули. “Нюня”, - поддержал Шубинцева и Олино распятие Шишков.

2026 г.