Слово о полку Игореве опыт медленного чтения. Ч. 1

"Слово о полку Игореве": опыт медленного чтения.

Предисловие

«Слово о полку Игореве» — очень небольшой текст, который, тем не менее, породил научную, околонаучную и откровенно псевдонаучную литературу, которая исчисляется томами. Причины этого, в общем понятно: люди любят загадки, а «Слово…» — это одна большая загадка, а также целая россыпь загадок поменьше, связанных с толкованием разных тёмных мест «Слова…». Надо сказать, что споры вокруг «Слова…» начались чуть ли не с момента опубликования произведения и продолжаются вплоть до настоящего времени. Впрочем, они не были совсем уж бесплотны. Так, к настоящему времени серьёзными учеными в принципе закрыт вопрос о подлинности «Слова…». Основываясь на лингвистических данных, академик А.А. Зализняк обосновал, что «Слово…» — подлинный текст 12 века, переписанный в 16 веке. Эта точка зрения в научной среде считается ныне бесспорной и возвращаться мы к ней не будем. Тем более, что если что и объясняет «тёмные» места «Слова…» — это как раз практически не имеющая аналогов древность произведения. «Слово…» создавалось в то время, контекст которого от нас очень далёк. Более того, будем честны, полностью восстановить те реалии, которые были значимы для неведомого нам автора 12 века, а значит, и полностью понять «Слово…» мы уже никогда не сможем. Но кое что нам всё-таки доступно. В бесконечных дискуссиях по поводу «Слова…» многочисленные исследователи подняли самый разнообразный исторический материал. И теперь мы можем попытаться, с учетом накопленных данных, хотя бы приблизиться к смыслу великой поэмы.
«Слово о полку Игореве» — необычайно сложное произведение. И для того, чтобы понять его, нам надо, на мой взгляд, исследовать сразу три контекста — религиозный, поэтический и политический. Начнём с политического. Но, прежде чем перейти к 12 веку, то есть — к эпохе князя Игоря, нам надо заглянуть примерно на два столетия назад, туда, где начинал заматываться тот клубок интриг и междоусобных войн, который в науке принято именовать «периодом феодальной раздробленности».

Часть 1. Игра престолов по-древнерусски.

И когда земной шар, выгорев,
Станет строже и спросит: кто же я?
Мы напишем Слово о полку Игореве
Или же что-нибудь, на него похожее.

Велимир Хлебников

1. Вопросы престолонаследия.

Для того, чтобы разобраться в хитросплетениях древнерусской политики, для начала необходимо разобраться с таким понятием, как «лествичное право». По сути, это принятый на тот период на Руси принцип престолонаследия. Согласно этому принципу, после смерти правителя его престол занимал следующий по старшинству брат, за ним следующий, за ним — ещё. Все княжества негласно имели разную значимость, и соответствующие по значимости княжества князья также занимали по принципу старшинства. Получалась такая «лествица», которая двигалась по мере смерти старших братьев. Сыновья при такой системе не учитывались. Их очередь была вторая, после смерти младшего из братьев предыдущего поколения князей. Пока были живы отцы, молодые князья ещё могли помогать им в делах и княжить в одном из городов отцовского удела. Но если князь-отец умирал, его сыновья и вовсе выпадали из лествичного движения и могли лишь надеяться на сомнительную милость собственных дядек. По факту же они становились изгоями, князьями без собственных уделов.
В 1054 году скончался великий князь киевский Ярослав Владимирович, прозванный Мудрым. Иначе говоря, «минули годы Ярославовы». В своем завещании князь Ярослав — как чувствовал! — предостерегал сыновей от междоусобиц и увещевал: «да аще будете в любви межю собою» (Лаврентьевская летопись). В этом завещании он, собственно, и установил «лествичное право». Согласно последней воле отца, старший на тот момент сын Изяслав занял два основных княжества — Киевское и Новгородское, приняв тем самым титул великого князя киевского. Второй по старшинству сын — Святослав занял, соответственно, второй по значимости город южной Руси — Чернигов, а также получил муромские и рязанские земли. Третий сын — Всеволод занял отдаленные Переяславль Южный и Ростов. Другим сыновьям достались совсем уж малозначительные уделы.
Поначалу трое старших братьев следовали завещанию отца, правили дружно и фактически совместно. В летописях подчёркивается, что правили они вместе. В исторической науке этот период получил названия «триумвират ярославичей». В «Слове о полку Игореве» этот период тоже упомянут, но об этом стоит поговорить отдельно.
Были и недовольные! Старший сын Ярослава Мудрого — новгородский князь Владимир скончался ещё раньше отца, в 1052 году. Его сын Ростислав Владимирович, таким образом, выпал из «лествичного» порядка и стал первым князем-изгоем. Его история также заслуживает отдельного разговора! Но вернёмся мы к нему позже, а пока поговорим о человеке, о котором автор «Слова о полку Игореве» говорил часто и с какой-то особенной страстью!

2. Повесть о князе Всеславе. Начало.

В число наследуемых ярославичами земель не входило совершенно особое княжество — Полоцкое. Дело в том, что на Полоцкое княжество фактически не распространялось «лествичное право». В нём правила своя, особая династия.
Как нам известно из «Повести временных лет», отец Ярослава — князь Владимир, в будущем вошедший в историю как великий киевский князь Владимир Святой, а в ту пору — просто князь новгородский, захватил Полоцк примерно в 980 году. Владимир убил полоцкого князя Рогволода и насильно взял в жены дочь Рогволода — Рогнеду.
Существует летописная легенда, что Рогнеда пыталась отомстить Владимиру и покушалась на его жизнь. Чудом спасшись, Владимир хотел было казнить Рогнеду, но за мать вступился старший сын Владимира — Изяслав. Владимир не смог казнить мать на глазах родного сына и отослал обоих подальше, выделив в качестве удела их родной Полоцк. Ярослав, к слову, тоже был сыном Рогнеды, но его Владимир оставил при себе, разлучив с матерью.
Ну а потомки Изяслава так и правили в полоцком княжестве, не испытывая, надо думать, особой любви к прочим наследникам Владимира. И вот на момент установления «триумвирата» полоцкое княжение занимал внук Изяслава князь Всеслав Брячиславович, более известный как Всеслав Чародей. Персонаж «Слова…».

На седьмом веце Трояни
връже Всеслав жребий о девицю
себе любу.
Тъй клюками подпръся око ни,
и скочи к граду Кыеву,
и дотчеся стружием
злата стола Киевскаго.

Оставим пока в покое «века Трояна». И без них приведённый отрывок — одно из наиболее тёмных мест в «Слове…». Для того, чтобы разобраться, о чём там идёт речь, надо вспомнить, что же всё-таки у Всеслава было с Киевом. А было там всё непросто…
Поначалу отношения у Всеслава и ярославичей были вполне мирными, они даже участвовали в совместном походе против торков, но в 1065 году Всеслав развязал конфликт. Он совершил несколько походов в русские земли, а в 1066 году разграбил Новгород. Ярославичи ответили. Кульминацией противостояния стала случившаяся 3 марта 1067 года битва на реке Немиге, красочно описанная в «Слове…».

На Немизе снопы стелют головами,
молотят чепи харалужными,
на тоце живот кладут,
веют душу от тела.
Немизе кровави брезе
не бологом бяхуть посеяни,
посеяни костьми Руских сынов.

Эту битву князь Всеслав проиграл. В том же году на переговорах с ярославичами он обманом был пленён и действительно оказался в Киеве, только не на престоле, а в порубе, проще говоря, в тюрьме.

3. Повесть о князе Всеславе. Продолжение.

События развивались стремительно. В 1068 году на Киев неожиданно с войной пошли половцы. Вёл из хан Шарукан, ещё один упомянутый в «Слове…» персонаж. В битве на реке Альте войско ярославичей было разбито, а возглавлявший его великий князь Изяслав бежал в Польшу.
Младшие ярославичи в тот момент в Киеве отсутствовали. И, в общем, представляется вполне логичным поведение киевлян, которые в столь отчаянный момент восстали, освободили из поруба Всеслава и практически заставили его возглавить оборону города. Вариантов у них не было — как-никак, Всеслав был единственным доступным для них князем. Теперь остановимся.
Теперь мы поговорим про одно из «тёмных» мест «Слова…» — про те самые «клюки» и «девицу». Все исследователи, которые писали об этом отрывке, исходили из того, что под «девицей» имелся в веду сам престольный Киев, который князь Всеслав якобы мечтал захватить.
Именно об этой «девице», как принято считать, Всеслав и бросил свой знаменитый жребий. Причём было это ещё в Полоцке. Далее в воображении исследователей неизменно присутствует эпический рейд, в котором Всеслав, опершись непонятными клюками о седло, скачет к Киеву.
Никто, правда, не объяснил достаточно убедительно, что за «клюки» это могли быть. Русские князья с детства были приучены к седлу и никакими «клюками» для верховой езды не пользовались. Иногда «клюки» переводят как посох, иногда как костыль, приписывая Всеславу хромоту, но все эти версии разбиваются об одно простое обстоятельство — невозможно представить, как Всеслав с их помощью скакал на коне.
Ещё «клюки» переводят как «хитрости», но никто не объясняет, что это были за хитрости. Ни к каким хитростям Всеслав для попадания в Киев не прибегал. Скорее уж, обхитрили его! Да и прилагательное «хитрый» употребляется в «Слове…» само по себе, без всяких «клюков». 
Но даже если отвлечься от этого слова, в целом версия о том, что Всеслав планировал захватить киевский престол кажется совершенно нереалистичной.
Во-первых, как показывает ход его войны с ярославичами, Киев совершенно не интересовал Всеслава. Его удары были направлены на северные земли, в первую очередь, на Новгород — как на главного конкурента в торговле с Западной Европой. С Киевом его экономические интересы не пересекались никак.
Далее, никакой скачки на Киев — ни с «клюками», ни без — просто не было в природе. Простой и очевидный факт заключается в том, что в Киев Всеслав попал уже пленником. Против своей воли.
Мне кажется, что все эти сложности ученые придумали себе сами. Они стали результатом одной изначально ложной посылки. Если её убрать, мы увидим, что есть другое объяснение, как Всеслав мог использовать «клюки». Как ни удивительно, оно очень простое.

4. Повесть о князе Всеславе. Опасный пробел. 

Ещё раз вспомним, как эти события описываются в «Слове…».

…връже Всеслав жребий о девицю
себе любу.
Тъй клюками подпръся око ни,
и скочи к граду Кыеву,
и дотчеся стружием
злата стола Киевскаго

Начнём с конца, то есть с фразы «тъй клюками подпръся око ни». Как мы помним, слова на старославянском языке не разделялись пробелами. Их разделяют современные исследователи и часто разделяют по-разному. Касается это и данного фрагмента, в котором исследователи обычно выделяют слово «клюки» и слово «кони». Про «клюки» мы уже поговорили, версий там придумано много. Зато «кони» особой дискуссии не вызывали — все в них видели, собственно, коней. В результате большинство учёных и нарисовало себе совершенно фантасмагорическую картину: как, подпёршись «клюками», полоцкий князь Всеслав садится на коня и скачет завоёвывать Киев.
Конечно, в исторической науке были учёные, которые напоминали о столь очевидном расхождении между историческими фактами и общепринятой картиной. «Не богатырем-победителем, а опозоренным пленником был привезен в столицу Всеслав», — справедливо писал академик Б.А. Рыбаков . Правда, далее Б.А. Рыбаков объясняет фразу про «клюки» и «коней» неким предполагаемым конным походом Всеслава на половцев уже после своего вокняжения, но, во-первых, никаких летописных свидетельств об этом якобы случившемся походе Всеслава не имеется, во-вторых, действительным победителем половцев, как мы увидим в дальнейшем, стал совсем не Всеслав. И вообще, согласно «Слову…», Всеслав «подпръся» клюками до того, как стал киевским князем.
Так что же на самом деле имел автор «Слова…» в виду, когда писал про «клюки», «коней» и «девицу»? Мне кажется, ответ мы можем найти в «Повести временных лет», а именно, в летописном рассказе об освободившем Всеслава бунте.
Итак, согласно летописи, когда бунт только начинался, киевские дружинники пришли к ещё не сбежавшему из города великому князю Изяславу. «И рекоша дружина князю: «Се зло есть, посли ко Всеславу, атъ призвавше ле стью ко оконцю пронзуть и; мечемь». («И сказала дружина князю: «Это плохо; пошли ко Всеславу, пусть, призвав его к оконцу обманом, пронзят его мечом»). Логика простая и понятная, не раз встречавшаяся в истории — убить опасного конкурента, дабы в зародыше погасить планы бунтовщиков по его освобождению. Предложение дружины Изяслав не принял, зато мы получили ответ на наш вопрос.
Ответ этот — в слове «оконце». Оно и есть наши «кони», точнее — «окони». Пробел между слов встал неправильно, в силу чего прозрачный фрагмент превратился в «тёмное место». 
Итак, «окони» — это окошко в порубе, через которое дружинники князя Изяслава планировали убить князя Всеслава и через которое он в итоге сбежал.
Если мы принимаем такую трактовку, то новый смысл приобретает и весь отрывок. «Скочи к граду Кыеву» — речь, конечно же, идёт не о скачке от Полоцка к Киеву. Скакал «к граду Кыеву» Всеслав гораздо более коротким маршрутом — из окна поруба до княжеского терема. Вряд ли поруб со столь важным пленником от терема был сильно удалён, так что «скакать» Всеславу было недалеко.

5. Повесть о князе Всеславе. Ищите женщину! 

Самое же главное, мы раскрывает смысл фразы «връже Всеслав жребий о девицю себе любу».  Напомню, что среди учёных практически общепринятым стало мнение, согласно которому под «девицей» понимался сам город Киев.
Но, во-первых, подобные метафоры совершенно не характерны для древнерусской литературы. Никто, в общем-то, никаких схожих примеров и не приводит. Во-вторых, как мы уже выяснили, Всеслав княжить в Киеве изначально не собирался, а значит, и никакого «жребия» о нём кидать не мог.
Но что, если нам забыть о метафорах и предположить, что под девицей имеется в виду, собственно… девица? Какая-нибудь девушка, которая помогла Всеславу с побегом.
Вообще, в русских былинах встречается сюжет, когда посаженного в поруб богатыря спасает некая девушка, как правило, жена или дочь князя. Так, в былине «Илья Муромец и Калин-царь», чей сюжет академик Б.А. Рыбаков связывает как раз с пленением Всеслава , выжить в порубе Илье Муромцу помогает дочь князя Владимира. При такой трактовке «Слово о полку Игореве» становится немного похожим на романы Дюма-отца, зато приобретает большую логичность.
«Тъй клюками подпръся окони». «Тъй» — имеется в виду «той девицы», которая помогала с побегом. Под «клюками», таким образом, имеются в виду, собственно, крюки. Которые Всеслав использовал для своего освобождения, возможно, подпирая ими решетку либо цепляясь за край окна.
Как мы видим, получается цепочка, расшифровка одного слова влечет расшифровку всех остальных. В итоге «Слово…» оказывается избавленным от столь чуждых ему натянутых метафор. Оно становится гораздо более прозрачным, логичным, и близким к современному языку, чем это было принято считать ранее.

6. Повесть о князе Всеславе. Поражение.

Ну а мы идём дальше… Спасшись в битве под Альтой, второй из ярославичей Святослав собирает в своём Чернигове новое войско, 1 ноября 1068 года в битве у города Сновск (ныне Седнев) разбивает превосходящую по численности половецкую орду и берёт в плен хана Шарукана. Это производит такое впечатление на современников, что и сто лет спустя «готские девы» в «Слове…» воспоют пленение князя Игоря как месть за хана Шарукана!
Всеслав же киевским князем пробыл лишь семь месяцев. В 1069 году он узнал, что на Киев идёт Изяслав с войском своего родственника польского короля Болеслава Смелого. Всеслав собирает собственное войско под Белгородом, но ночью покидает военный лагерь и возвращается в Полоцк.
Собрав в Полоцке новые силы, Всеслав идёт в очередной поход на Новгород. Который, как мы помним, его как раз интересовал, в отличие от Киева. Обороной города руководил сын Святослава Ярославича Глеб. 23 октября 1069 года Всеслав потерпел очередное поражение и вновь попал в плен, уже к новгородцам, но был отпущен.
После поражения князь вернулся к себе домой, в основанную им крепость Менск на реке Немиге. Ныне это место известно как город Минск.
Все описанные метания Всеслава лаконично, но красочно отображены в «Слове…».

Скочи от них лютым зверем
в плъночи,
из Бела-града,
обесися сине мьгле,
утр же воззни стрикусы
оттвори врата Нову-граду,
разшибе славу Ярославу,
скочи влъком до Немиги с Дудуток.

И вот опять же — если читать только этот отрывок, то может сложиться впечатление, что Всеслав и на этот раз завладел Новгородом. Во всяком случае, у большинства исследователей такое впечатление складывается. А как же иначе? Ведь Всеслав «разшибе славу Ярославу»? Ярослав Мудрый, великий князь Киевский, был некогда и князем новгородским, так что у исследователей всё сходится. Под «расшибанием» славы Ярослава большинство исследователей увидели падение Новгорода.
Не сходится другое. Наши исследователи вновь — прямо как Всеслав! — попадают в западню. Ведь настоящее взятие Новгорода Всеславом случилось на три года раньше — в 1066 году. А в 1069 он как раз не смог взять его.
На самом деле, трактовка «славы Ярослава» как Новгорода довольно спорная, даже если и не принимать во внимание хронологию. Князь Ярослав Мудрый остался в памяти потомков как великий князь Киевский, как предок основной массы русских князей (за исключением Всеславичей), так что к моменту создания «Слова…» всё это должно было вытеснить из памяти потомков его недолгое новгородское княжение. Во всяком случае, доказательств того, что «слава Ярослава» это именно Новгород — у нас никаких.
Есть в приведённом отрывке и ещё одна загадка. Это слово «стрикусы». «Стрикусы», а точнее, само выражение «воззни стрикусы» — также является одним из «тёмных» мест «Слова…». Оно не встречается больше ни в одном древнерусском тексте. Естественно, существуют многочисленные версии его перевода. Перечислить их все невозможно физически, назовём основные .
Самая первая и самая частое — «стрикусы» это какое-то оружие. В качестве вариантов данного оружия различные исследователи называли секиры — от старонемецкого «stritaxte», а также тараны, а также стрелы. Проблема у всех этих версий одна — полное отсутствие упоминаний о подобном оружии в источниках. Впрочем, не будем пока опровергать эту версию, как мне кажется, доля истины в ней есть.
Совершенно другую трактовку предложил Р.О. Якобсон. Он разделил слово на две части и прочитал всю фразу так: «Утърже вазни съ три кусы, — отъвори врата Нову-граду» («Знать, трижды ему довелось урвать по куску удачи, — отворил было врата Новгорода, перешиб славу Ярославу»).
Академик Д.С. Лихачев развил эту идею, сохранив числительное «три». «Утърже вазни, съ три кусы отъвори врата Нову-граду» («Урвал (захватил) счастье (удачу), в три попытки (или «с трёх попыток») отворил врата Новгороду, т.е. занял город» ).
Опять же, я тоже соглашусь с тем, что слово «три» здесь присутствует. Но только, как мне кажется, употреблено оно совершенно в другом контексте.
У всех версий про «три попытки» или про «три удачи» есть всё тот же недостаток — ни с одной, ни с трёх попыток Всеслав Новгорода в 1069 году не взял. А значит, ни удачей, ни уделом Всеслава он быть не может. Тем более, не было у него трех удач — бегство из-под Белгорода и пленение под Новгородом удачами считаться явно не могут. А значит, под «стрикусами», как и под «славой Ярослава» автор «Слова…» имеет в виду что-то совсем иное.
Мне кажется, у этих двух загадок один ответ. Но прежде вернёмся к «славе Ярослава».

7. Кто знает, что такое слава?

«Слава» — пожалуй, главная моральная ценность в «Слове о полку Игореве». И — что важно! — как ценность она упоминается лишь при разговоре о князьях. «Сами князем славу рокотаху» персты Бояна, «поют славу Святъславлю», естественно, князю — «Немци и Венедици», ищут «славы» в Половецкой земле князья Игорь и Всеволод.
Слава — это принадлежность только и исключительно князей. Даже к дружине — она не относится. Дружинники в «Слове…» ищут «себе чти, а Князю славе». Не случайно корень «слав» — составная часть многих княжеских — только княжеских! — имен.
Слава — передается по наследству, она — достояние рода. Так, князь Изяслав Василькович выступает в «Слове…» как наследник славы своего деда Всеслава. «Звонит в прадедову славу» князь Ярослав Ольгович со своими степными союзниками.
Слава — опасное достояние. «Бориса же Вячеславлича слава на суд приведе, и на канину зелену паполому постла, за обиду Олгову храбра и млада Князя», — рассказывает «Слово…» о гибели князя Бориса Вячеславовича.
Таким образом, слава — не нечто неизменное. Её можно «притрепать» — чтобы это ни значило! — как это сделал тот же Изяслав Василькович. И можно «разшибе славу Ярославу», как это сделал Всеслав Полоцкий.
Итак, со славой можно что-то сделать. Потерять её или добыть, «притрепать» или «разшибить». Причём сделать это может только носитель славы — князь! И когда мы говорим о том, что князь Всеслав «разшибе» славу Ярослава — мы должны осозновать, что Всеслав «разшиб» ту славу, носителем которой являлся он сам. Славу Ярослава Мудрого!
К нам вновь приходит на помощь «Повесть временных лет». Именно летопись зафиксировала момент обретения Всеславом этой славы. «Людье же высекоша Всеслава ис поруба въ 15 день семтября и прославиша и среде двора къняжа». Ключевое слово — «прославиша». Это вот прославление Всеслава в самом центре княжеского двора, двора Ярослава Мудрого — и есть символическое обретение Всеславом той — Ярославовой — славы!

8. Повесть о князе Всеславе. Окончание.

Теперь вернёмся к «трикусам». Именно так пишется это слово, потому что «с», конечно же, предлог. «Трикус» — это трезубец. Слово «кус», по всей видимости, в то время имело значение «зуб» или «зубец». В словаре Фасмера Макса приводится греческое слово «;;;;;;» в значении «нож, меч; лезвие; зубец». В общем, трикус — это всего лишь калька с более привычного нам слова «тризуб».
Но трезубец — это не просто оружие! «Трикус» упоминается в связке со «славой Ярослава», поскольку именно он — её символическое и вещественное воплощение. Трезубец — символ рода Рюриковичей. А разные модифицированные изображения трезубца, когда к основному символу добавлялась какая-либо деталь — были индивидуальными символами отдельных князей. Трезубец Ярослава Мудрого, в частности, имел круг на острие среднего зубца. У Всеслава как у потомка Рюрика тоже был свой символ-трезубец, унаследованный им от отца — его трезубец был обрамлен двумя крестами — на острие среднего зубца и снизу под трезубцем.
Неизвестно, держал ли Всеслав под Новгородом в руках реальный трезубец Ярослава либо в «Слове…» имеется в виду лишь использование последнего в качестве символа. В любом случае, становится понятен политический смысл события — Всеслав не собирался штурмовать Новгород! Тогда, в 1069 году он явился под новгородские стены как великий киевский князь. Как — в силу новой должности — носитель «славы Ярослава». С полной уверенностью, что ворота Новгорода откроются перед ним сами.
Но добровольно Новгород права Всеслава не признал. А взять город штурмом — не удалось. В результате Всеслав «славу Ярослава», славу великого князя Киевского «разшибе», то есть потерял.
Если перевод Д.С. Лихачева слегка модифицировать с учётом наших предположений, получится примерно следующее.

…сделал Всеслав ставку
на девицу, ему милую,
её крючьями подпёр оконце,
прыгнул к городу Киеву,
коснулся остриём
золотого престола киевского,
отскочил от них лютым зверем
в полночь из Белгорода,
объятый синей мглой,
утром возник с трезубцами —
(чтобы) отворить ворота Новгорода,
(но) потерял славу Ярославову,
ускакал волком
до Немиги с Дудуток.

Примечательно, что свою собственную славу — славу полоцкого князя — Всеслав сохранит. В «Слове…» все русские князья делятся на внуков Ярослава и внуков Всеслава, то есть Всеслав считается родоначальником особой, отдельной от потомков Ярослава Мудрого княжеской династии. Это именно его славу, согласно «Слову…», «притрепал» правнук Всеслава князь Изяслав Василькович. Но это будет гораздо позже…
А вот слава великого князя киевского Изяслава пострадала гораздо больше. Победитель половцев Святослав, по всей видимости, не простил ему бегства в Польщу. А может, решил, что сам будет лучшим князем. В 1073 году Святослав обвинил Изяслава в сговоре с Всеславом, сместил с киевского престола и стал великим киевским князем.

9. Кто виноват?

Ну а мы пока зададимся вопросом, в чём вообще смысл столь подробного повествования о жизни князя Всеслава в «Слове…»?
А смысл прост. Непосредственно перед началом рассказа о Всеславе в «Слове…» устами киевского князя Святослава Всеволодовича говорится следующее.

Ярославе,
и вси внуце Всеславли
уже понизить стязи свои,
онзить свои мечи вережени;
уже бо выскочисте
из дедней славе.
Вы бо своими крамолами
начясте наводити поганыя
на землю Рускую,
на жизнь Всеславлю.
Которое бо беше насилие
от земли Половецкыи!

Из этого отрывка мы можем вынести две важных мысли. Во-первых, в «Слове…» уже применительно к 12 веку четко разграничены внуки Ярослава и Всеслава, то есть две разные ветки потомков князя Владимира Святого. Также разграничены и территории — земля русская, то есть древняя Русь, и владения потомков Всеслава. Впоследствии эти владения станут основой Беларуси, но восприятие этих земель как отдельной от основной русской земли территории началось уже тогда, в момент написания «Слова…».
Во-вторых, именно деяния князя Всеслава, судя по всему, воспринимались киевским князем Святославом Всеволодовичем — во всяком случае, в качестве персонажа «Слова…» — как начало усобиц.
Усобицы — в контексте «Слова…» — это вражда, войны между князьями. И не просто войны, а войны с привлечением «поганых», то есть половцев. Святослав Всеволодович в «Слове…» не сомневается, что столь своевременное появление Шарухана под Киевом было простимулировано томящимся в порубе князем Всеславом.

Всеслав Князь людем судяше,
Князем грады рядяше,
а сам в ночь влъком рыскаше;
из Кыева дорискаше
до Кур Тмутороканя;
великому хръсови влъком путь прерыскаше.
Тому в Полотске позвониша
заутренюю рано у Святыя Софеи в колоколы:
а он в Кыеве звон слыша.

Подчеркну, что это обвинение в адрес Всеслава — мнение именно Святослава Всеволодовича. У самого автора «Слова…» есть свое, особое мнение на счет того, кто первый. Но тяжесть самого обвинения он осознаёт вполне.
Тут же, в речи Святослава, появляется ещё одно название, очень важное для понимания контекста событий, о которых идёт речь в «Слове о полку Игореве». И это название — Тьмутаракань.