Роман с телом

Т Е Л О Х Р А Н И Т Е Л Ь
(Р О М А Н  С  Т Е Л О М)
Андрей Севбо
Рок-роман

(черновик)

«Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века»
Символ веры.



Ошибки молодости, опечатки, путанность мотивов и общее отсутствие смысла - таково свойство черновиков и жизни, ибо жизнь не иначе, как черновик лучшей, правильной жизни - разумеется, в оценке тех, кто верит в неё и на воскресной литургии произносит слова, что вынесены в эпиграф.

ЧАСТЬ 1

РОМАН

«Слон это не столб, не толстый шланг и не верёвка с кисточкой;
он - и то и другое и третье - а истину вам не скажет никто.
Потому как слоны у нас тут не растут».
Ю. Земляникин

Душ и душа имеют схожие буквы.
Но разный смысл, разве что оба
не  подлежат тлену и сгоняют с тела пену.
Пену дней твоих.

В душевом рожке заключен особый побочный  эффект - он почти всегда начинает омыв с середины тела, с его номинального центра, что расположен на внешней подвеске в двух цунях от фактического центра тяжести - не где нибудь, а в строго отведенном месте - там, где в женском теле имеется тонкая линия или прорезь, окаймленная всякими труляля, напоминающими у кого бутон, 
а у кого ухмылку.

Чуть выше, по большим праздникам, трепыхаются невесть откуда взявшиеся бабочки, как цветные просодии к свиданию или денежному переводу.
Или что еще может трепыхаться в животе?

 - А помнишь, помнишь ту, с курчавой, тёмной гривкой меж прохладных ляжек? Представь, я-то её хорошо помню! - хрипит лысый, пошловато подмигивая.
За что получает по башке смесью кислорода и водорода из душевого рожка.
- Про гигиенические процедуры и грехопадение ты и слыхом не слыхал, - отплевывается змий.

 Душ то есть у всякого!
Должен быть.
Стало быть и душа бродит где-то неподалеку.
И от этого все только в выигрыше.

Эта мысль заставила поставить иглу моей памяти на бороздку грусти с Робертом Плантом с Джимми Пейджем.

В те приснопамятные времена, странички записных книжек, помимо подробностей биографии, хранили шифры и коды проникновения в чертоги любви и тайны девичьего лона. 
Многие номера были зачеркнуты.
И неспроста.

А после - сигарета и краткий сон, если в запасе имелась ночь и под пологом ночи - койко-место.
Наутро мороженое в лягушатнике на Невском, шутки, стихи и малозначащие клятвы на набережной Фонтанки или Сены или Грязны, где не догоревшая усадьба В.В. Набокова свидетельствовала об её давнем обитателе,
написавшим обо всём на свете так, как уж больше не написать - так то!
Если водились деньжата.
А если нет?
 
Трусы - вот чего не знали древние этруски.
Древние этруски - вот кто в тонкостях разбирался в таких делах.
Каких таких? - В делах искусства тела.

Фасад  Академии художеств  зажат меж двух египетских сфинксов.
Сквозь каменную скуку  коридоров Академии которую сотню лет шуршало академическое искусство. Из-за плотно закрытых дверей, как шелест крыл,  доносилось шарканье сотен карандашей 2м, м, тм  по сухому торшону
и ватману.

А библиотека Академии Художеств таила в дубовых шкафах, в хрустальных своих гробах тела спящих царевен, имена которых - Изящные Искусства, которых спешил разбудить поцелуй наших жадных глаз.

Ниже, в штольнях каменных коридоров, можно отыскать классы обнаженной натуры в Академии художеств. Ясен перец, что натура - не женщина, как её не рисуй, ни крути, хоть спереди, хоть сзади  -  только отдаленно похожа на женскую плоть и то с позиции неофита. А опытный глаз академического рисовальщика, подобный оптическому прицелу, замечал только тень собственную, тень падающую (что всегда темнее собственной), полутень, рефлекс и всегда отмерял карандашом в протянутой руке расстояние
от пупа до пят и наоборот - до макушки. Так, час за часом, в дождь, в жару,
в стужу, идет познание тела как искусства и отчасти, добра и зла.
Ибо не всякому такое давалось на пятёрку.

Натура спускается с подиума и вместе со всеми, студентами и студентками, только набросив на плечо халатик, курит и говорит с нами о том, о сём, и это не будит ничего похожего на эрос, и вообще, как можно планировать отношения с ожившим на несколько минут натюрмортом, с чередованием голубоватых теней и асимметричных грудей.

Сразу после душа я иду в знаменитую если не на весь мир, то в пределах городка Ахматовска, заведение имени доктора Гротовски, где из старух делают девочек при посредстве комплекса упражнений на силу и выносливость, похожего на танец, где вместо партнера выступает система стальных сдержек
и противовесов. Где их раз в месяц ждет осмотр доктора, который собственноручно гоняет у них ликвор, включает гаснущие функции гипоталамуса а так же таламуса и сигмовидной кишки.

Старухи являются в Центр в бело-розовых, рододендроновых трико и купальниках. В которых они купались еще при лучах электронно-лучевой трубки  своего  цветного телевизора «Радуга», в котором делала махи жилистыми ногами Джейн Фонда или её отечественные аналоги  в телах Светы, Ланы, Леночки эт сетера.

Старухи страдают единственным хроническим заболеванием,
имя которому бессмертие.

На фронтоне Центра красивыми, ритуальными буквами высечен лозунг:
«ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛИ»

Вопреки всея Минздраву, а паче - бюро ритуальных услуг.

Однако речь пойдет не о самом Центе, а о Романе.
Поясним. В слове Роман заглавная буква означает имя собственное,
а не манию величия.

Роман Гротовски - таково имя Основателя Центра  жизни без боли.
В самом этого названии этого центра мне померещился намек на вечную жизнь.
Ибо боль - это сигнал оттуда, из царства смерти.
Болью отзывается любая поломка.
Поломка - часть тотального разрушения.
Следовательно, без боли - без поломок.
И живи - не тужи.

На самом первом приеме, больше похожем на вступительный экзамен, или коллоквиум, если кто понимает, доктор Гротовски осведомился,
что, по моему разумению, я хочу получить в его Центре.
Не слишком задумываясь, я брякнул что то вроде:
хочу выменять деньги на жизнь.

Второй вопрос доктора Гротовски поставил абитуриента в тупик,
в угол, на колени, на горох. И на этот вопрос я до сих пор обдумываю ответ, хотя, сказалось бы, ответ  очевиден.
«Вы хотите жить вечно?»

На двери его кабинета имелась надпись на двух языках, русском и французском:
«Вход строго после душа!
Entrer apres la douche!»

Главным предметом в кабинете доктора была назначена «кушетка доктора Гротовски». Её изготовили по личным чертежам доктора, для которой референсом служили такие причуды технической мысли, как гильотина, старомодная машина правды для нужд инквизиции и, возможно, внешней разведки. В основании кушетки угадывался стартовый стол для запуска в космос ракет в миниатюре. Под кушеткой мерещились не свернувшиеся лужицы крови молодых грешниц, а в работе самого агрегата слышались отголоски их стонов пополам с раскаянием, клятвами, государственными секретами, четырехзначными кодами дебетовых карт. Над изголовьем нависли измерительные приборы с аналоговой индикацией, типа манометров,
а непосредственно ложемент был разделён на четыре секции, и имел приятные на ощупь кожаные ремни и гидравлическую систему, приводящую секции
в движенье.
Надо отдать должное, я ни разу не видел «кушетку» в ином употреблении, кроме как лежанка.  А сам доктор во время сеанса располагался рядом с пациентом на простом деревянном табурете.  И, похоже, более всех приборов ценил собственные руки. И этими руками он творил чудеса.

Порой его руки входят в тело жертвы как две проворные подводные лодки в море Лаптевых.  И осторожно извлекают корень квадратный из печени, из лёгких, их твёрдой мозговой оболочки. Тело благодарно взвизгивает, вздрагивает - да так что содрогаются заветные буквы на фронтоне клиники.
Извлеченные органы, как малые дети, скачут вокруг ног доктора. 
А он рассуждает про музыку композитора Филиппа Гласса.
Минимализм Гласса, говорит он, это как если из пятидесяти человек оркестра за пюпитрами остаются только трое: тромбон, виола и контрабас.
Несмотря на свою малочисленность, они отважно исполняют свои нехитрые партии. И это становится поводом для той музыки, что и прежде звучала в твоём теле. Только ты ее не слышишь, амиго. Не слышишь, потому что не слушаешь.
А через заунывную шарманку Филиппа Гласса (недаром с французского la glass - стекло!) внутри тебя просыпается весь оркестр, - там и гамбы поджелудочной, флейты сигмовидной, тамбурины ганглий и вся твоя репродуктивка исполняет осанну на трубе!
 
Я соглашаюсь с ним. И не соглашаюсь только с тем, что моя репродуктивная система готова бесконечно служить человечеству, хотя я так не смог ответить на вопрос dottore: «вы хотите жить вечно?»

В то время, когда лопасти вентилятора напоминали воздушный винт боевого истребителя, а раскачивание на стуле, оброненным на пол, напоминало полёт,
а забежав с улицы, чтоб ухватить бутерброд – ломоть хлеба, посыпанный сахаром - тебя встречает щебет двух щеглов, поселившихся на остове новогодней, а ещё звуки похоронного оркестра из открытого окна.
Щеглы имели право вылетать в открытое окно, и они всегда, всегда возвращались на елку, где их ждала горка семян и стакан свежей воды.
Мимо наших окон, выходящих на центральную улицу, по субботам двигались нескончаемые похоронные процессии. С высоты второго этажа хорошо был виден черный ящик в открытом кузове, и иногда можно было разглядеть того, кто чёрном ящике. Это зрелище утверждало в мысли о личном бессмертии в сиянии дня, подчеркнутом печалью медных труб. Считают ли дети себя детьми? Пожалуй, что нет. Пожалуй, дети считают себя полубогами или, по крайней мере, инопланетянами, попавшими на землю, в семью случайно, по ошибке.
Густава Климта я полюбил позже.
Когда я увидел Данаю Климта в цветном альбоме, только удивился, что тело может быть поводом для орнамента. И только. Позже, когда мне приоткрылась история проникновения Главного Олимпийца в покои Данаи и в ея лоно, мне стало любопытно полистать весь альбом Климта. И сквозь тонкий аромат типографской краски мне удалось самому проникнуть в заветный мир цветных вымыслов и остаться там навсегда.
- Люблю Климта! – и доктор задумчиво погрузил руку в печень. - Он будто догадывается, что тело состоит не только из отца и матери, и из воды.
Он ясно видел и смог передать понимал, что мы принадлежим не только видимому миру, но ещё и невидимому, главному. Даная с закрытыми глазами. Но она не спит, она смотрят внутрь себя! А там – бох! Там Вселенная!
Она свернулась калачиком и прислушивается к её звукам. Хорошо!

И наши родители были такими половинчатыми существами, и родители наших родителей, и так – до самого прародителя. Мы были созданы половинчатыми. По крайней мере, так получилось.
Доктор вынул из меня руку и сказал.
А впрочем, некоторое картины Густава Климта напоминают свежие, могилки – все в цветах. Прелесть!

Что же из того следует?
А следует вот что:

Пора нам перейти к рассказу о том, о ком речь пойдет ниже.

Но его как будто и нет. То есть он есть, он ест и спит и желает знать, где сидит фазан, но так же, как и все вокруг,  переболел какою то заразою и позабыл, как и все забыли, кто он, откуда и куда идет.

Даже если шёл на работу или в супермаркет, похожий на круизный лайнер, который никак не отвяжется от берега.
Как и все, он слушал, смотрел трансляции, стримы и стрёмы и, как  и все, вяло интересовался, кто он такой, конечный продукт случайных флуктуаций или творение Божие или вообще, полуфабрикат, которому еще только предстоит чем либо стать.

Иными словами, главный герой романа не самый главный герой. Не древний грек и не франкмасон, а, как явствует из названия, главный герой - тело.

Паспорт, дебетовая карта, Полмира всеведающих приложений в телефоне, плоском, как шоколадка Алёнка. Это все оно.
Про него. Его интересы выражы в баррелях выкачиваемой нефти - древней крови земли -  в сотнях кур, которых ему предстоит съесть, а они ещё не вылупились, в волнах морей, в которые он с судорогой переходного состояния погрузится,  языком придавив нёбо к небу - отпуск!

А вот комар, оставивший кошмарный след на периферии телесной нашего героя, рассуждал примерно так:
сегодня я пообедаю тобой,  ты - мой герой! Ты мой хлеб и мое вино. Ты - мое божество, моя земля, полная полезных искораемых и веществ столь мне необходимых; ты - ходячий танкер тёплой крови, и я от всего сердца благодарю тебя, что ты бросил курить, не пьешь ничего, содержащего этанол, паче метанол и не воняешь лемонграссом или бузиной - чёртешто народ мажет, только чтоб испортить мне аппетит и приходится жрать как в рабочей столовке, быстро и с отвращением.

Но тело, если оно выше 150 сантиметров, может сойти за башенный кран. Может и не сойти.
Тут дело в том, что считать башенным краном.
Я так про себя рассуждаю.
Все зависит от того, что ела крановщица вчера на ужин.
Ей бы залезть утром, а слезть вечером.
Полюбоваться рассветом, размахивая стрелой целую смену, и насладиться закатом.
А если был несвежий борщ а потом еще колбаска, предавшая ГОСТ, то я вас умоляю - никаких кранов!
Только кефир и покой.

Крановщица, ты душа крана!
Высокие, только высокие отношения, только  красота и шарм! Назову тебя Кристиной.
Ай, какое имя!
Кристина. Кристина крановщица, что тебе любо?
Что тебе пытно?
Мы с тобой не разлей вода, не раздуй нас ураган. Не разлучит нас вирус или не свежая фуа-гра.
Повинуюсь прикосновениям твоих ручек да к моим рычажкам, от лёгких этих касаний урчат мои моторы, дрожат тросы, тянут тонны, бетоны, так легко, как венок из одуванчиков.

Слушаю и повинуюсь!
Трах-тибидох!
Душа моя, Кристина.
Зачем  так резко!
Чему тебя учили в школе прекрасных крановщиц?

Теперь кран, на стреле которого рдеет надпись «Паневежис» встанет и простоит не одну смену. Пока доктор Гротовский не приберет его к рукам. Не наладит новые тросы, взамен лопнувших, не починит роторы, не перемотаёт статоры моторов, не заменит предохранители и не скажет, - эх!
Эх Кристина! Дались тебе эти тонны! Эти бетоны!
Собирала б ты грибки да ягодки, да следила б за ягодицами да не употребляла бы в пищу солёного, копченого и жарёного. И все б у тебя было просто гут!
- И еще вот что, - молвит доктор Роман, запуская прохладные пальцы под основание черепа, моего - не стой под стрелой, без веских на то оснований.

И он, доктор Гротовский, склоняется над простертым на кушетке краном паневежец, в котором притаилась крановщица Кристина и шевелит правой рукой мягкую печень крана, а левой теребит мозолистое тело. Тот самый мостик, между пением соловья и здравым смыслом.
И говорит:
- Мы с тобой как два альпиниста, что лезут на Эверест. То есть, один лез на Эверест да славой, как он считал. Да и замёрз. и кислородную маску уронил прямо вниз, а второй тоже лез по этой же верёвке. Видит тело. Хотел перлезть, а тело открыло глаз и дохнуло пар из ноздри. Еще не труп, пришлось спасать, тащить на себе тело вниз,  на одном баллоне часов.
А до вершины оставалось всего ничего - сто метров.

Доктор Гротовски закрыл глаза и безусловно поверил в свои слова, так крепко поверил, что борода его подернулась  инеем и в ноздрях  зашевелился пар.

Тело на кушетке  задышало разряженным горным воздухом, в котором было очень мало кислорода, но было много синевы.
Крановщица Кристина намазала губы, посмотрела в зеркало и взялась за рычажок.
Стрела башенного крана от легкого прикосновения пришла в движение. И нежно опустила груз туда, где размахивали руками оранжевые человечки и белых каксках. И помазала им рукой в ответ.
Но оранжевые человечки не увидели ни как она им машет, ни её красных губ.

- там есть доска, - тронул тишину, как занавеску доктор Гротовски.
-  где?
- у подножия Эвереста установлена доска.
На этой доске выбиты имена всех погибших при всех восхождениях альпинистов и их спасателей.
А внизу оставили много пустых мест.
Нас с тобой там нет.
- фу!
-  пока. Пока нет. И ты можешь спокойно заниматься чем ты занимаешься. Например Густавом Климатом.
Я, представь, Клмта не люблю. Климт излишне красивый. Как кладбище - все в цветах. А пахнет ладаном.
 Доктор Гротовски не громко и не очень фальшиво запел песенку Вертинского: ваши пальцы пахнут ладаном ...,
- дав понять, что сеанс окончен.

================

- Черный квадрат.
- сказал Роман Генрихович Гротовски на следующем сеансе,  толкая меня в плечо.
Я не устоял.
- Что ты можешь сказать о чёрном квадрате?
- Казимир, - начал я  подниматься с коврика, смягчившего плитки пола,  - Малевич  чёрным квадратом оформил Победу над солнцем. Это такая опера. Солнце белое, круглое, квадрат квадратный,  чёрный.

Я встал на ноги и с опаской посмотрел на руку доктора.

- Короче, конец света.
По крайней мере в отдельно взятой опере, -  доктор Гротоваски  поднял мою руку параллельно воображаемой линии горизонта.
- Но ведь свет клином не сошёлся на этой опере!

 И доктор Гротовски штоместь силы толкнул мою руку так, что теперь она показывала направление на Вашингтон.
Или на Карибы
 по ту сторону земной мантии.

- Прекрасно! - воскликнул доктор  и вынул из  записной книжки из пластиковый чёрный квадрат размером с половину игральной карты и поднес к моим глазам.
Он снова надавил на мою руку. На этот раз
рука не шелохнулась, она превратилась в ржавый шлагбаум на границе с Пакистаном.

Доктор удовлетворенно хмыкнул и вынул из книжки как бы другую половинку карточки и показал ее мне. На ней была изображена буква «Х».

На этот раз рука как сломанная ветка упала на пол шестого.
- Прелестно, - молвил довольный доктор и убрал карточки обратно в книжку, а книжку в карман халата.
- Черный квадрат,  - доктор Гротовский жестом приказал мне лечь, -  не какая то там театральная метафора, а граница познания, предел за который человеческий ум практически не проникнет.
Дверь, за которой наш иллюзорный, игрушечный мир заканчивается. И начинается другой, неизвестный, большой мир. Для нашего разума, для, наших пяти чувств, весьма скромных - туда взод воспрещен. Но не для, нашего тела!


Я разделся и лег.
Ведь я успел принять душ?
Допустим, без  излишеств, вроде  геля dolce vita.

Доктор Гротовски продолжил развивать свою мысль, грея руки под моими лопатками. И мысль его была такова.

Тело это это и есть тьма.
Как там у Хвостенко, внутри коровы жуть и мрак. Даром, что алкоголик. Алелоолю тоже иногда можно доверять.

Ведь оно и есть. Игра света снаружи -  это иллюзии, это игра нашего воображения. А внутри - благословенная тьма.
И она отвечает за все главные процессы в нашем теле и во всей  вселенной.
Да будет свет! Иными словами, включай свой кино, киномеханик, публика жаждет историй, историй из игры света и теней.
Доктор Роман положил  ладони на мои ключицы и слегка надавил на них.
Мне показалось, что ключицы не, даром называются так, ибо они как будто повернулись, и из под них будто забрезжил рассвет.


Тело само отвечает на все вопросы. Главное их правильно их задать.
И правильно услышать ответ.
Тело заряжено на жизнь.
Тело умнее нас с тобой.
Оно не молчит, оно говорит, иногда кричит. Только на своём, на языке тела. Наша первейшая обязанность, это выучить язык своего тела хотя бы на уровне школяра.

Тут кроется известная телесная хитрость.
Уловка это Создателя или хода эволюции  - не так важно. И, как ни странно, это экономия. Природа из экономии соединила кое чего кое с чем, сделав нашу жизнь весьма своеобразной и даже рискованной.

 Дыхательная и глотательная системы засунуты, практически, в одну дырку. Которой мы  пытаемся есть, дышать, говорить - та еще эквилибристика!

Чтобы не подавиться и не отбросить коньки за праздничным столом, за координацию отвечает значительная, часть мозга, увеличивая его вес и объем.

Половая и выделительная системы так же сведены в одно место и иннервированы крест-накрест так, что фиг чего поймёшь. И на эти разборки ещё грамм 150 серого вещества.  Голова делается, здоровенной. Родить такого младенца - уже не раз плюнуть.

Скорее всего не выйдет он из  соответствующего хода в тазу. Выход найден компромиссный: рожать их   недоношенными,  но и не способных к самостоятельному существованию.   Олененок, например, встал еа ножки, отряхнулся и пошёл.
А человеческий детеныш еще 20 лет будет расти и превращаться в человека.
Шерсть наши красавицы утратили, ребенку не ща что ухватиться, чтобы руки у матери были свободны. То есть, рядом нужен мужик.  Красивая девушка, мечущийся мужик, узкий таз, нет шерсти, пол жизни выращивание ребенка, который чуть подрос, давай хамить, требовать чего сам не знает.

Доктор Гротовски вынул из под меня ладони.

Вся, проблема в том, что наши женщины слишком прекрасны!
Бог, возможно, не так хотел. Но так получилось.

И доктор отпустил меня.
Напоследок  он сказал в трубку:
« ты не представляешь, кто у меня был!

Я невольно притормозил  с носками и с галстуком, чтобы подслушать продолжение ремарки.
И она не заставила себя ждать:
«Софья Марковна, та самая, с грыжей! Подружка Ангелины Волковой, у которой панкреатит.  Да, да, она играла в фильме посторонним вход воспрещшен, пионервожатую. Сейчас у меня кофейная пауза.
Приглашаю тебя  в подвальчик к Анфисе»

День блистал всеми оттенками голубого и  кофейно-лимонного. И бирюзово-шелкового. И девушки, девушки, прекраснее которых только другие, новые девушки, которые выйдут на улицы завтра, девушки, у которых получилось родиться, вырасти, вымыть голову, облачиться в предмет легкой промышленности и выскользнуть из светелки  на поля моего зрения. Чтобы я в, полной мере оценил теорию доктора Гротовски. Мир таков каков он есть ради их красоты. Но это не точно, хоть  факт девушек налицо. Но точно то, что недоношены, недоласканы, без шерсти  с непомерно большим мозгом,  который остро нуждается во все новых впечатлениях и свежемолотом кофе с молоком. Откуда на планете столько молока? Что же достанется
 телятам?

В этот день - много раз проверенно - нужно  ождать всяких неожиданностей. Вазон с засохшим кактусом, летящий с 9 этажа.
Перевернувшнйся  под ногой люк.
Клаксон у самого уха, так чтобы дёрнуться всем отредактированный организм и вмиг вернуться к старым, неправильным настройкам.

Так же опасны гости и насекомые и инопланетяне.

Гости становятся чересчур добры, а насекомые слишком злы, чем в иной день, когда в графике доктора Гротовски не значится твоей интересной фамилии.
Что же касается инопланетян, то встреча с ними всегда сулит неожиданности.

График метаболическим образом связан с механизмом мироздания.
И эта связь крепка, вечна и невидима, как гравитация,  ультразвук или  интерес подростка к женской груди.

Тем не менее, я притормозил у придорожного кафе под манящей вывеской «Сюзане», чтобы отметить свое воскрешение и воскресенье фернганским пловом.

Несмотря на грозовое предупреждение, исходящее от чёрного, с фиолетовым отливом, поднебесья, похожего на севший на мель танкер с  дождевой водой, в одной морской миле над моей головой, над  планами в моей голове, я занял стол  под оранжевым тентом.
Игнорируя молчаливые приглашения зажженных внутри кафе огней.

И я заказал себе солнца в блюде ферганского плова.  - Салом зебо, - приветствовал меня повар зороастрийской внешности.
«Салом зебо» - я заглянул в переводчик паккарда, и это подтвердил повар, повар на открытом огне готовивший свой фирменный - переводится с фарси как «привет красавчик».
Мне стали ближе рубаи.

Повар навалил пирамиду плова на цветное блюдо, размером с Ферганскую долину, в центр посадил цельный пропаренный чеснок и подал  блюдо левой рукой, придерживая правой несуществующую полу шелкового халата.
Он закрыл  крышкой котел с пловом и ушел смотреть матч,  пожелав мне «иштихой хуб» - великолепного аппетита!

 Горничная девушка в пестрых штанишках принесла приборы,  лепёшку и чайник тоже принесла и  убежала смотреть матч.
Или тик-ток.

Я мечтал.
Об отпуске, о днях, полных истомы,  с линией горизонта, теряющийся в дымке, разумеется, в морской.
Чтобы пляжный песок грел, но не обжигал босые ноги. А волна бы их охлаждала, щекотала, миловала и просаливала, превращая в подобие огурцов из бабулиной банки.
И чтоб тощие, коричневые немки не кричали вороньими голосами шпрехен зи дойч, а читали из Гёте, нараспев и прикрыв старческие веки.



Ничья. 00
Птицы умолкли.
Надвинулась тьма.


Про ничью понял я, когда когда повар с разочарованным лицом вышел на крылечко и закурил, а из ближайшей тучи в него плеснула холодная волна, потушив сигарету.

косой  ливень хлестал под тент,  заливая мой ферганский  плов

небеса прорвало кривыми, как ятаганы, молниями, из прорех вырвались косые струи и образовали подобие ниагары

а молния -  ах молния, пых-пах молния - стремительно ворвалась  в мою жизнь

она прожгла тент над моей головой, она выжгла клеймо на моей судьбе

она вошла в меня

но дальше наши пути разошлись.

Одна огненная нить молча  ушла в  землю, другая попала в вилку, вилку-нержавейку в моей руке, которую я  за 1/1 000 000 долю секунды до молнии выронил из руки и она засверкала как бенгальский огонь и она вонзилась в лужу.

в лужу на столе


Лужа мгновенно захлюпала пузырями, в каждом из которых я  узнал собственный портрет и вежливый некролог под ним.

Все закончилось почти сразу как началось.
Из двери кафе «Сюзане» красна девица, бледная, как бумага, выглянула, и на левой груди её дрожал бейдж с именем «Кристина».

Кристина закрыла лицо руками. На бедре Кристины зашевелилась машинка для чтения карт и высунула белый язык с такими словами:
плов
салат
лепешка
чай
999
аллилуйя


На столе догорала вилка и испускала  шипение и озон, подобно кусочку карбида в детских уличных забавах.

Глазами перепуганной белки, Кристина смотрела на меня, растопырив пальцы, видимо ожидая развязки, пророчеств или, на худой конец, чаевых.

- Он еще жив? - бледные губы плясали  под алой помадой.
- У верблюда два горба,
потому что жизнь одна, -   не задумываясь,  ответил я поговоркой доктора Гротовски.

...

Другой любимой поговоркой доктора была:
«Не ищи сокровищ на земле - ищи сокровища в себе!»   

С этими словами доктор Гротовски легко запускал  обе волосатые руки в тело пациента и замирал, пока сокровища бились под его дланями, будто пойманные форели.

Иногда кажется, что он может пройти сквозь тебя как рентгеновский луч.

Что сказал доктор Гротовски?
Он что то сказал?
Он держит крестик перед моими глазами, букву «x», нарисованную на обороте черного квадратика.
И он толкнул мою руку, протянутую к невидимому небу. И он говорит:
- Дави!

- Как будто, - говорит доктор, глядя одним глазом на меня, другим в анатомический атлас, - как будто все на месте. Но что то будит во мне сомнения. Ты ли это?

И он обводит на предплечье кружочком что-то, видимое только ему.
Это было место входа молнии. И оно напоминало трезубец - в память о вилке.

- Доктор, я стал видеть землю насквозь.
Я вижу клады.
Под землей их тьма и тьма. Они совсем маленькие. Монетка,  золотая серёжка. Самое большое, что я увидел это неразорвавшийся снаряд
 Он лежит на глубине два с половиной метра. Сверху построен узбекский ресторан Ватан.
В стенах я вижу арматуру, старые трубы, в полу я вижу микроскопические капли ртути от разбитых градусников и тоже монетки.
Мне стало трудно говорить с людьми.
Я вижу, как во рту у них ходуном ходят коронки и мосты из нержавейки.
Пожалуйста, вылечите меня от этого наваждения.

- Молния. Мда, молния, мон шери. Бывает такая молния. Что, ж поделать, надо ждать. Надо набраться терпения и ждать.
- Смерти доктор, ждать кондратия?
- гыгыгы, - сказал доктор, не дрогнув ни одним из мимических мускулов. Мы более чем смертны. Мы - еще и трусы, так как боимся её, ту триммером -ну ты понимаешь.  Не прямо сейчас, конечно, мон шер.
А ты заземляйся. Заземляйся, по возможности. Работай над собой круглосуточно. А лучше ...

Видя мои непромокаемые глаза, и днём и ночью видящие одно только  серебро, злато и  прочие драгметаллы.
- эээ ...
надо дать выход электричеству. Ток - на выход! Адье, ток!
Ходить босиком по земле, плавать в речке. В море. Тебе, наш молниеносный, нужно соединиться с нулевой фазой. Возможно, в ней твоё спасение.

Доктор устремил взор на  стену, где который год  выцветал, но не выцвел зарубежный глянец  красотки на фоне Адриатического побережья. Сквозь поля её белоснежной шляпы, как мука сквозь сито, сеялось отпускное солнце и падало на её румяные плечи белыми, как  на мухоморе, точками.
- А хоть бы на море! Там то тебе нулевая фаза обеспечена! и морская соль и Ассоль, - доктор искренне обрадовался своей шутке.
- Только не заплывай за буйки. А впрочем, заплывай, но помни о приливных течениях.
- Доктор, сейчас уже сентябрь!

У доктора Гротовски заморгал телефон.
он моргал уже не менее четверти часа.
- все в порядке, ничего, ничего, - бормотал доктор скороговоркой, прижимая трубку плечом к уху и ополаскивая руки в крошечной раковине, - с кем не бывает, шер ами,  приходи, как сможешь, поправим, полечим ...

Роман с морем

Море выглядело так, как миллион солевых ванн  подсвеченных изнутри кварцевой лампой, в которых плясали, затмевая солнце, миллионы лепестков, упавших с солнца

На море предполагалась ничего не делать и всё время быть чем то занятым. Не упустить закат.
На террасе это было особенно почетно, так как в темных очках можно было разглядывать, как отполированные морской волной женские плечи золотились собственно, закатным лучом, сигналя едва видимой тропинкой от бретели, о готовности встретить ночь любви с этим счастливцем, сквозь ухоженную бороду которого сияли стоматологический мосты и коронки. А в колене, в его счастливом колене, которое будет ночью миловаться с ее полированной сандалово- бронзовой ляжкой, мерцал титан.

Я брал машину и ездил сажать солнце на соседнюю гору.
Если не лениться, его, солнце, можно было сажать дважды, даже трижды. Машину я взял с мотором в двести сил и они, эти силы, сверкали из под длинного капота с полузакрытыми фарами.

Над песчаными дюнами, медленно, словно в чьем то сне, летел на бреющем скат.
Его не интересовали точки-тире малюсеньких рыбок, как и рыбки не молили его пощаде - его рот  печальной полуулыбкой был обращен к песчанному дну красного моря. Красного, распрекрасного.

Вытянув руку, я набрал воздуха и сделал вид, что хочу ухватить ската за его длинный, д'артаньяновый меч, рапиру, шпагу.
Скат учел оптическую иллюзию, создаваемою слоями морской воды и не прибавил ни узла хода.  Продемонстрировав максимально допустимую хладнокровность и готовность испариться только в случае реальной угрозы.

В тот вечер я не стал сажать светило.
В этот вечер мне повезло с романтическим свиданием.
Её звали Khristine.
Она оказалась немкой, из Гамбурга. И у нее не было острого, как шпага, хвоста.
А в остальном она полностью совпадала со  скатом, загорелая до черноты, с таким же недовольным маленьким ротиком спереди, плоская и гибкая, без очевидных признаков пола.
Даже мне показалось что, в  момент, более всего подходящей для так называемой близости, Christine была бы не прочь остаться в ванной до самого  конца первого акта.
Но я выманил ее уговорами на всех известных мне языках, включая пантомиму и брачный танец пчёлы, и настойчиво извлек её сонное, её темное, мокрое, в мелких крапинках  тело, завернул в полотенце и уложил в гостиничную кровать.

Немка отворила серозеленый глаз  и похлопала тёмной ладошкой по кровати рядом с собой.

Про немку.

Вначале я принял ее за  француженку.
Она лежала на полотенце совсем голая, перекрывая собой выход к морю, забаррикадировав тропинку в  утёсе, где были вделаны в пористый камень поручни  никелированной лестницы в море.
Обычно на этом месте лежали две голые француженки.
- Силь ву пле! - говорил я им сердито. И они молча раздвигались, приобнимая свои груди через полотенца. Но француженки утром уехали. В 6 утра они  препирались с турком, таксистом. Таксист им печально улыбался и смолча желал им смерти, так как они желали ему мэрд и  пютан.
А таксист не желал таскать их чемоданы, наполненные камнями и галлонами морской воды. Или чего там у них еще нет во Франции, золота в слитках?

Мое сильвупле на этот раз не сработало.
И я с разбегу полетел в средиземное море головой вперёд.

Через час я выбирался из волн, изрядно потрёпанный борьбой с волнами. Из последних сил цепляясь за поручни, истекая морской водой.

- Флюххх, - прошипела она и не пошевелилась.

Я упал на ее полотенце. И даже немного притворился мёртвым. Так, из  чувства мести и одновременно шестого чувства.

Не прикрываясь и не обижаясь, по матерински, она набросила на меня свободную часть  полотенца, и ...
придвинула своё, прогретое, сухое тело к моему боку.
Через минут пять меня перестало колотить изнутри. Я как мог поблагодарил её. А как я мог?
Я сказал ей спасибо по русски и сказал ей больше спасибо и  сделал вид, что пью, что опрокидываю стакан водки в рот.
Или чаю.
Она молча поднялась.  Что то между 30 и 60 годами.
Никаких излишеств. Ровный окрас и  мелкие белые пятнышки, кое где, как на мухоморе или на гальке.
И мы пошли.

Ни звука не понимая по немецки, а Кристина и не собиралась их издавать,
молча мы проникали друг в друга то в моем, то в её номере, несколько роскошных,  удивительных и незапоминающихся дней.   Вплоть до её отъезда.

Что особенно быстро стерлось из памяти: то, как именно проходило соитие наших  тел. И вовсе не по причине алкогольных излишеств, а в силу  строгой предсказуемости и математической последовательности этого молчаливого  ритуала. В нем не было ни терпкости, ни дерзости, ни новизны. Разве что однажды в заключительный акт ворвался телефонный звонок.
Не прекращая ускоряющихся колебаний узкого таза Christine довольно долго ворковала по немецки, потом перевернулась на живот и протерла простыней детали промежности  и  похожие на мячи ягодицы.
Потом она натянула майку, полурозрачные шаровары алладины и мы отправились глядеть на шторм.

В этот день давали шторм. Он трепал алладины на  тонких лодыжках Christine и с сухой  страстью рвал её короткие чёрные волосы. Волосы на немке держались крепко.

Я отвез свою (а чью еще?) немку в аэропорт и сдал в Люфтганзу как пёструю, почти невесомую ручную кладь. И при ней был массивный, размером с загородный дом, чемодан.
Его я тоже сдал.
И Christine мне улыбнулась за все  время первый раз, обнаружив ещё две сухие скобки на узком личике.

Вечером, подталкиваемый жаждой человеческого общения, я попытался соединить свой телефон с розеткой. Паккард был всухую разряжен днями молчания с Khristine, и теперь обнаружилось, как это принято у любовников, что они обменялись не только близостью, но и зарядными устройствами. Зарядный кабель от немецкого хэнди никогда не сможет проникнуть в лоно доблестного паккарда. И наоборот.
Я держал телефон, теперь больше похожий на плитку шоколада и давил на заветную кнопку пуска.
С третьей попытки экран моргнул и показал 1% заряда. Явно недостаточно, чтобы  совершить звонок или выйти в мировую сеть.
И тут единица поменялась на двойку.  А потом, меньше чем  через минуту, на тройку. А корпус мне паккарда показался теплым - хотя в номере шуршал кондиционер.
Двойка сменилась тройкой, четверкой.
Загорелся экран. По нему пробежала рябь быстрой зарядки.
Сомнений не осталось: телефон заряжался в моих руках столь же быстро, как если бы он был подключён к розетке.
Так я обнаружил ещё один трюк, на который стал способен.








- все пучком с лучком - удовлетворенно заметил  доктор Гротовски, когда свидетельствовал мой едва заметный загар и сравнивая со своим, слегка посеревшим, но ещё убедительным северным загаром, поднимая на известную высоту над уровнем море тапчанчик, - мы молодцы!

- В чем, собственно, молодцы, - зажатый похвалой, как завалом, задыхаясь и обливаясь потом, так как доктор одной своей молодой, сильной рукой вдавил мой пах тибидох к могилам предков, а локоть второй всладил в грудину, доставшуюся нам от птиц. Или от древней саранчи.

- поздравляю, шер ами., ты перешел в другую эманацию.
До того ты смотрел на мир через орган, который мирно дремлет в трусах и  не говорит тебе, что делать. Как ноомальный пенсионер, которому кроме кефира и ряженки нужен только советский спорт.
А ведь раньше именно он, этот парень и был твоим боссом. Говорил посмотри туда, посмотри сюда. Командовал парадом. Приглашал ее в общепит, подливал ей горячительных напитков, говорил якобы слова, а на самом деле ...
- Доктор, что со мной!
- я тебе и говорю по русски: мон шер, тю а гранди! Ты стал старше, вот что случилось. Ты теперь смотришь на мир иначе. И другим местом. Так то, мог шер.
И доктор вынул из меня длани и стряхнул с них, как мне показалось, раков отшельников и приготовленных в соусе из волчьих ягод.

- но я по прежнему вижу  всякую мелочь в карманах и кошельках и клады в стенах.
- понимаешь, это скорее всего стадия стрекозы. Вслушаяся стре и сразу козы.
Доктор изнутри содрогался от смеха.
Но снаружи, как чистый чингачгук, хранил только добрую улыбку.
Раньше у тебя был роман с женским полом. Теперь у тебя роман, как это по русски ... дамур авек ларжент.
Роман с серебром
- но я вижу даже нержавейку.
Тем более, тем более, мой друг
И я понял, что сеанс окончен
На левой груди девушки, от коротой была видна только ее верхняя половина, было написано «Кристина»
красивым почерком.
Но у девушки была смятая улыбке и правый клык подмигивал металлом.


Каждая береза нам что то пишет своими шрамами

Ты живешь параллельно в двух, минимум в двух пространствах - в жизни и в романе. Роман пишется, а в нем, как в гостинице, кто то живет, кого-то ждет,  кого-то любит. Но при одном условии, шер ами, если его кто то купит и прочтет.

Только так. Иначе это просто комок перепуганных глаголов, слипшихся причастий, заблудших деепричастий, забытых запятых, засохших точек и беспомощных тире.
С романами всегда так.
А вот с жизнью - все иначе.
Вот ты в своей жизни кто?
Или я. Кто я? Допустим, у меня на двери написано, кто я.
Но ведь на мне это никак не сказывается!
Я могу быть тем, про кого написано на двери, а могу оказаться совсем другим. Уборщицей, цветком наконец.
Мысль потерял.
Пустяки!
Все равно мысль изречённая - есть ложь.
Хотя, вот что. Возможно, вероятно, может быть, я - есть мое представление о себе. А так же твое представление обо мне.
Ведь я примерно точно знаю, как ты меня видишь и представляешь.
Иногда я для тебя что то вроде домашнего бога. Иногда думаешь, что я обычный шарлатан, который живёт за счет таких как ты. Иногда боишься меня. Иногда клянешь. Но чаще всего ... хотя, как знать, как знать ...
Ведь половой акт прекрасен, соитие двух тел рождает третье. Вот она простая и непостижная тайна трёх тел. Непостижная для человека, ибо тайна, но факт любви сам факт, делает эту тайну практической , то есть делает ее работой тела во славу любви. Душа? Ну душа тоже принимает участие. Но в в эту тайну трёх тел душа старается не вмешиваться. Она как бы парит в сторонке, она наблюдатель. Наблюдатель и немного завистник - ведь она, как как те старцы, что слюнявым взором лижут сусанну желают, но не могут. Так то, мой, друг. Порношрафия это просто плохо снятый и плохо разыгранный великолепный акт любви двух тел во имя жизни. Хоть и пафосно слышится но все тут просто.
И аме неопределённости, все недомолвки в нашем теле в этот миг становятся логичными, нужными и прекрасными. Нет ничего прекраснее соития .это воистину рай на земле а душа вновь соединяется с телом. Говоря поэтически, рифмуется -  в душе. Вот почему на двери моего кабинета вы можете прочитать бессмертные строки про душ.
А впрочем, рвите бутоны роз смолоду.


Строго говоря мы вроде астрономов
Догадываемся о существовании планеты по тому, как меркнет блеск звёзды

Понимаешь, в чем весь ужас твоего положения
Ты норовишь залесть каждой мысли под юбку.
???
И даже не только мысли, но каждой вещи, каждому явлению, даже если у них совсем нет юбки.
И вот теперь ты видишь мир как ты подсознательно стремишься. Не просто голым, а сверх прозрачным!
До некоторой степени.
А молния - что молния! Только усугубила.

Когда у молодого поэта вздохи и охи под луной, под звездой закончатся, замолкнут, только тут и начнётся настоящая, поэзия.
Что останется после меня?
И нужно ли , чтобы что то осталось? А?
Может лучше стереть отпечатки пальцев и прочее, чтобы без препятственно перебраться с листка на листок и жить там дальше, но уже на другой ветке


- Свеженькая анатомия!
















(из романа «Телохранитель»)