Чижик Пыжик

 Этого интересного кота  во дворе знали многие. Кто-то звал его Чижик, кто-то – Пыжик, а чаще всего – Чижик-Пыжик. Неизвестно, откуда он появился здесь, но пришёл он во двор уже котом. Правда, молодым и ещё немного глупым, но зато очень добрым и воспитанным. Он очень любил играть с детьми и никогда никого не покусал и не поцарапал, даже если «проявление детской любви» переходило все границы. Крутился он всегда около квартиры бабы Веры, что жила в 4-ом подъезде на первом этаже. Окно на её кухне никогда не закрывалось, разве что, может быть, в очень сильные морозы. Сколько у неё было своих котов, а сколько приблудных – не знал никто. Даже сама бабушка, наверное, тоже не знала. Поскольку хвостатые создания «смело» заскакивали к ней в квартиру через кухонную форточку, быстро завтракали или ужинали и тем же «макаром» отправлялись обратно по своим неотложным кошачьим делам. Иногда на крыше входа в подвал, что был прямо под окнами бабушки, случались небольшие «эксцессы» между котами, редко переходящими в полноценную драку. Но чаще всего, особенно летом, на этой железной оцинкованной крыше валялись в разных позах сытые пушистые тела, вовсе не помышлявшие о драке. Во-первых, драться было не из-за чего. А во-вторых, с набитым пузом драться было как-то неудобно…  Но Чижик-Пыжик не любил ни «эксцессы», ни тем более драки. И не потому что не умел драться, а просто не любил. Если же кто-то из его сородичей проявлял к нему излишнюю агрессию и лез в драку, то мог получить вполне заслуженный и достойный отпор.  Котом он был сильным и, поскольку последние годы жил на улице, драться научился. Он старался есть из тех мисок, что бабушка выносила на улицу, да и то после того, как поедят другие коты, а особенно котята. Маленьких котов он любил особенно. Даже иногда играл с ними. Если же во время его трапезы котёнок подбегал к его миске, Чижик-Пыжик безропотно отходил в сторону….   Так продолжалось несколько лет. А потом бабушка Вера умерла…..  Он не мог вначале понять, что случилось: сначала им перестали выносить еду, потом закрыли форточку. Потом в её крохотную квартирку приехало очень много разных людей, причём многие женщины очень сильно плакали. А через 2 дня состоялись похороны. Во двор вынесли небольшой, обшитый дешёвой ситцевой материей  гроб и поставили его на две табуретки под большим кустом сирени, где так сладко спалось ему летом в тени после сытного обеда….   После чего  бабушку Веру куда-то увезли.  Он ничего не понимал. Вроде бы это была ИХ бабушка, даже запах был её, только перебивал его запах страшной непоправимой беды. Больше их не кормили в этой квартире и форточку не открывали.  Кто-то иногда выносил им еду в небольшой мисочке, но на всю их «пушистую» компанию не хватало.  И кампания стала распадаться и уменьшаться….  Тогда он начал ходить к бывшим складам «Заготзерна», где продавали комбикорм для домашнего скота и птицы.  Там раньше было много мышей, но сейчас, даже чтобы поймать одну, приходилось затрачивать невероятные усилия. Контора эта уже больше года не работала, и зерна в ней, очевидно, было уже не так много. Здорово его выручал дядя Коля, который жил в первом подъезде. Это был дядька предпенсионного возраста, сильно пьющий, но при этом очень  любивший котов.  Да и не только котов.  Чижик-Пыжик нередко видел, как он кормил зимой синиц и воробьёв прямо с руки. С работы этот мужчина возвращался довольно поздно, но, если он видел кошаков у своего подъезда, обязательно лез в карман и доставал им что-нибудь вкусненькое. Очень вкусным у него было сало. Чижик сало не любил, но у этого дядьки оно было бесподобным, особенно зимой. Но самыми вкусными у него были котлеты. Он, как правило, нес в кармане половинку котлеты на кусочке хлебушка. И, если встречал Чижика, то котлета и хлеб доставались ему. Хлеб тоже был вкусный и пахнул котлетой, поэтому нередко съедался вслед за ней. После смерти бабушки дядя Коля почему-то стал встречаться ему всё реже и реже, а последний месяц Чижик не видел его вообще. А между тем наступила осень. С её длинными тоскливыми дождями и ночными заморозками. Есть хотелось страшно, причём постоянно. Он ходил вокруг складов бывшего «Заготзерна», частных гаражей, охотился в подвалах. Но удача улыбалась ему редко. А живот сводило от голода так, что казалось, что кто-то там накручивает кишки на шомпол. Бегать же между людей, выпрашивая еду, или бежать в магазин он не мог. Не привык он попрошайничать. И в этот холодный осенний вечер он сидел под лестницей в подъезд в надежде, что может быть, кто-то бросит ему сосиску или кусок хлеба. Или, наконец, появится дядя Коля. И он тогда поест досыта за последние недели. Но дядя Коля не шёл… Другие же люди проходили мимо, не обращая на него никакого внимания. А из некоторых сумок запах шёл просто одурманивающий. Он захотел уснуть, но сон не шёл. Его колотило в мелком ознобе и сильно болел пустой живот. Но вдруг рядом послышались чьи-то осторожные шаги, появились ноги в красных кроссовках и джинсах и кто-то, нагнувшись под лестницу, осторожно позвал:
   - Кыс-кыс-кыс-кс-кс-кс-с-с……
Запах шёл от человека неприятный, и энергетика его тоже была не очень хорошей, но в этот момент он почувствовал запах варёной курятины!!! Он готов был пулей вылететь из-под лестницы и побежать к этим красным кроссовкам, но сдержался и вышел, как подобает воспитанному коту. Человек сидел на корточках и протягивал ему внушительный кусок курицы. Чижик подошёл к нему, осторожно взял курицу и, с опаской поглядывая в сторону незнакомого человека, начал есть. Что-то не так было с этим мясом, присутствовал какой-то непонятный привкус, но голод взял своё. Он уплетал этот кусок за обе щеки, предвкушая, как после такого царского ужина он вымоет лапы и мордочку и, забившись в самый дальний угол ниши под лестницей, где рядом проходили трубы центрального отопления, вдоволь выспится за последние недели. По животу уже растекалось приятное тепло, уходил озноб. А человек в красных кроссовках и чёрных очках сидел на корточках и смотрел на кота. Это было немного странно: был поздний осенний вечер, туман, а человек был в чёрных очках. Он сидел на корточках, смотрел на кота и улыбался. Чижик уже собрался умыться, как вдруг в животе появилась сильная боль. Она нарастала с каждой секундой и становилась всё сильней и сильней. Как будто кто-то действительно наматывал его кишки на кулак. Он хотел отползти в спасительную нишу под лестницей, но не смог даже пошевелиться. Изо рта полились слюни, а потом пошла пена. Дышать стало абсолютно невозможно, словно ему в трахею вогнали резиновую пробку. Он пытался лапой достать эту пробку, пихал лапу прямо в рот, но у него ничего не получалось…..  Человек сидел так же напротив него и продолжал улыбаться. Постепенно окружающее пространство стало меняться. Уличные фонари стали светить всё более тусклым светом, туман вокруг становился более «густым», а светящиеся окошки в соседних домах стали просто пятнами света. Боль в животе стала слабеть, удушье – тоже. А вместе с ними стали слабеть и лапы, и шея, и спина.  А ещё через несколько секунд соседние дома, человек в красных кроссовках и уличные фонари повалились набок…..
  Человек встал, потянулся, разминая затёкшие спину и ноги, негромко сказал куда-то в темноту:
   - Ну всё, Аркаша, этот кажется, уже готов. Иди, забирай…
  Метрах в 20-ти стояла 4-я модель «Жигулей» зловещего чёрного цвета и с открытой «багажной» дверцей. Причём крыша над багажником зачем-то была приподнята сантиметров на 15 – 20. Из неё вылез небольшого росточка парень с редкими усиками и бородой и большой лысиной на голове. Он надел на правую руку длинную, до локтя, перчатку и направился к парню в красных кроссовках. Кот, лежащий у его ног, уже почти не подавал признаков жизни. Изредка дёргались лапы в предсмертной агонии, да изо рта вытекала слюна с клочьями пены. И ещё он описался… Увидев это, парень в чёрных очках расхохотался и крикнул в сторону автомашины:
   - Слышь, Аркаша, а он ещё, мля, и обоссался!!!
  Но, повернувшись обратно к коту, он боковым зрением заметил надвигающуюся на него из тумана фигуру в странном, наверное, ещё довоенном, плаще-макинтоше с надетым на голову островерхим капюшоном.  Человек в плаще двигался на него медленно, беззвучно, но неотвратимо и как-то зловеще, как двигались в 41 году танки «КВ» на позиции немецких 37-мм противотанковых пушек.  Ехали медленно, даже не стреляя, несмотря на то, что у немецких артиллеристов часто начиналась истерика, и они посылали в сторону наших танков снаряд за снарядом, которые не могли причинить их мощной лобовой броне серьёзного вреда…   И это медленное, зловещее движение не предвещало ничего хорошего хозяину красных кроссовок. И он почувствовал это каким-то своим звериным чутьём, встал в «боевую стойку», выставив вперёд кулаки, будучи абсолютно уверенным, что уж вдвоём с Аркашей они «уделают» этого незнакомца. Человек в плаще приблизился к подонку в чёрных очках почти вплотную. Тот попытался его ударить, махнув несколько раз руками, но те рассекли только воздух. А человек в плаще как-то уж легко поднырнул под правый локоть этого негодяя, и через секунду раздался характерный хруст, с которым ломаются старые и не очень прочные палки.  Майор армейского спецназа знал, КУДА бить, и КАК бить….   Живодёр простоял ещё около секунды, а потом рухнул вниз, как подкошенный, страшно  разбив себе лицо о бетонные плитки дорожки, что вела к подъезду. И тут майор услышал, как к нему приближается второй подонок, насвистывая весёлую мелодию. Он обогнул куст сирени и вышел на дорожку. От увиденного у него перекосилось лицо и сразу же прекратился «художественный свист». Он развернулся и, что есть силы рванул к машине, на ходу стягивая с руки длинную кожаную перчатку. Он рванул водительскую дверь, нырнул внутрь салона и вылез оттуда, уже сжимая в руке нож-бабочку:
   - А – а – а – а – а, сука,  не подходи,  хуже будет!
  Майор видел, как дёргается в темноте из стороны в сторону блестящее змеевидное  лезвие балисонга, как стекленеют  обезумевшие от страха глаза с застывшими зрачками, уже увидевшие свой финал, как блестят от слюней губы мерзавца, но продолжал движение к вопящему и, скорее всего, уже обоссавшемуся, человекообразному существу.  И тут он вспомнил одного из своих главных учителей «по жизни» - их инструктора по рукопашному бою, Начфиза Учебного Центра – Кондрата Григорьевича Кайду. Особенно их первое занятие, когда «Дядя Кондрат» прочитал им свою первую лекцию:
   - Помните, салаги, что лучший приём в рукопашном бою – это автомат  Калашникова! Но бывают случаи, когда автоматом пользоваться нельзя, или его попросту нет! Бывают случаи, когда «особо опытный» говнюк прох… просрёт на поле боя всё: не только автомат, но и нож, и пистолет, и сапёрную лопатку, а если сильно повезёт, то и поясной ремень. Вот тогда он должен встретить  такого же распи… разгильдяя, как он, найти ровную чистую полянку без камней и битого стекла и вступить с ним в рукопашный бой! Тогда в ход идут ваши руки, ноги, а ещё лучше, если с ними вместе в бой идёт голова! Ну, это для тех, у кого она есть…. Ноги, кстати, очень немаловажный фактор в скоротечном рукопашном или ножевом бою. Если вы не сможете двигаться быстро и легко – вы труп.  Ещё запомните один очень важный момент: оружие – это продолжение вашей руки!!! Движения как с оружием, так и без него должны быть взаимосвязанными и взаимодополняющими! Очень плохо, если вы будете хорошо отбиваться от врага, вооружённого ножом, но завладев этим ножом, вы не будете знать, что делать, поскольку нож будет сковывать ваши движения. Ещё хуже, если потеряв нож, вы тоже не будете знать, что делать.  И не должно быть никаких лишних движений.  Эти движения хороши для урок в подворотне и для клоунов в цирке.  Но клоуны в бою быстро расплачиваются своей кровью. Кстати, ваши ноги, обутые в надёжную и крепкую обувь – тоже отличное оружие против ножа! Помните об этом! Да, убивать человека плохо и недостойно! Но если это – ваш враг, который идёт убивать Вас, то ничего зазорного в этом нет! Запомните одну простую истину: право на морализаторство имеет только живой человек. Если вы уничтожили вашего противника — морализируйте, сколько вам влезет на здоровье, хоть до посинения - вы это заслужили. Если вы – мазохисты  и вам нравится  уничтожать собственные нервные клетки  — барабан на шею и – Вперёд! Но если это морализаторство активизируется в тот момент, когда ваш враг наводит на вас автомат или лезет в кобуру за пистолетом, или же просто идёт на вас с монтировкой в руках – постарайтесь забыть о законах морали. Ибо вашей потревоженной совести потом не к кому будет обращать свои взывания, поскольку, как говорили древние: «… мёртвые срама не имут…»  Очень часто такие моральные предрассудки будут мешать вам работать на Упреждение.  Запомните: «Лучшее Упреждение – это когда ваш враг не только успел подготовиться к атаке,  достать нож или навести на вас оружие, а только успел об этом подумать – а ваш нож уже оказался у него в сердце или в шее! Запомните это!»  Упреждение позволяет нейтрализовать любого противника с любым оружием даже на минимальной дистанции. И ещё: никогда не старайтесь выбрать себе клинок побольше и подлиннее. Это хорошо в фильмах для идиотов.  Помните старую восточную поговорку: «Чем короче клинок, тем опаснее противник».
  Он спокойно, как на тренировке, перехватил левой рукой руку с ножом, «подломил» её и резко ударил правой прямо в кисть. Балисонг вылетел, действительно, словно «бабочка» высоко вверх, вращая в воздухе половинкой рукоятки, словно крылом и приземлился уже в руку майора. Хват получился «обратный», да ещё и диагональный, особенно нелюбимый «Дядей Кондратом». Далее последовал мах пустой левой рукой перед мордой противника, а правая, практически не замахиваясь, с хрустом  всадила нож ему  в шею.  Длинное, отвратительного вида змеевидное лезвие вошло в шею, как в масло.  Тот постоял секунды три, обхватил свою шею обеими руками, как-то жалобно и по-детски посмотрел на своего палача, упал на колени и повалился набок…..
  Офицер снял с рук тонкие кожаные перчатки и направился к первому «пострадавшему». Тот был ещё живой, хрипел и еле-еле скрёб пальцами по холодным бетонным плитам, пытаясь куда-то ползти, причём «от подъезда». Одного удара каблуком хватило бы, чтобы эта погань навсегда прекратила бы своё земное существование, но майор не стал этого делать. Он подошёл к лежащему на дорожке мёртвому коту и взял его на руки. Тельце было ещё тёплым, но уже остывающим и каменеющим. А ещё невероятно тяжёлым. И мёртвый зверь, словно стараясь помочь майору, вцепился своими уже неживыми лапами в его левое плечо. Он обнял его правой рукой и они пошли прочь от этого места:
   - Ты прости меня, зверь! Опоздал я. Не успел… Но эти мрази уже больше никого не убьют, и не будут ни над кем издеваться! Я отомстил….. Потому что нельзя убивать моих друзей…  Так что ты не переживай… Пойдём, я тебя где-нибудь похороню…
  Проходя мимо машины живодёров, он посмотрел на своего «второго клиента». Он лежал неподвижно, с «бабочкой» в шее и широко раскрытыми глазами смотрел в хмурое ночное небо. Из-за  дома примерно в двухстах метрах от них вышла женщина с собакой и медленно направилась в их сторону. В любом случае, минуты две  у него были. Майор не знал, что делать с машиной, пока не заглянул внутрь. На переднем пассажирском сиденье стояла огромная алюминиевая кастрюля с остатками варёной курятины, а рядом с ней стояла коробка с какими-то химикатами. Прижимая к себе мёртвого кошака, он лихорадочно думал, что же можно сделать в данной ситуации. Подбежал к багажнику машины, дверь которого уже была открыта. Заглянул внутрь и остолбенел. Внутри багажника машины стояла огромная коробка то ли от стиральной машины, то ли от посудомоечной. В общем, от чего-то большого. И почти вся она  была заполнена мёртвыми животными. Собаками и кошками. Но больше кошками. А сверху лежал большой кобель, очень похожий на овчарку, и при этом ещё почти живой. Его сильное тело всячески сопротивлялось смерти, не хотело уходить в «другой мир». Но яд сделал своё дело, и пёс уже практически умер, только изредка делал короткие, еле заметные вздохи через забитый хлопьями кровавой пены открытый рот. Запах шёл от этой коробки невыносимый. Пахло кровью, мочой, а больше всего – смертью. И тут майор заметил небольшую канистру, стоящую рядом с коробкой. Решение созрело мгновенно. Он наплескал бензином внутрь салона машины, особенно под сиденья, опустил стекло в левой задней дверце, положил кота на землю и оторвал от своей футболки длинную матерчатую ленту. Через секунду одумался, скомкал эту ленту и сунул её в карман плаща. Снова осмотрел багажник и заднее сидение машины. Нашёл полотенце, несколько тряпок, связал их вместе в длинный жгут.  Обильно смочил этот жгут  бензином, открыл крышку бензобака, сунул туда этот «фитиль», другой конец которого положил на край стекла. Тщательно осмотрел всё вокруг, понимая, что опасности для других стоящих в отдалении машин нет.  Но спичек у него не было! Пришлось обшаривать карманы куртки хозяина «Балисонга». Но в куртке зажигалки не было. Лезть же в джинсы и рубаху не хотелось, поскольку подручный главного живодёра не только сильно обмочился, но и обильно пропитал свою одежду кровью. Пришлось взять кусочек материи, смочить её бензином и, вырвав из-под руля жгут проводов, «коротнуть» их. Клочок тряпки вспыхнул у него между пальцами, и он кинул его на импровизированный фитиль. Пламя медленно, как бы нехотя, заплясало по обшивке салона и кресел и поползло в сторону бензобака. Подхватив на руки кота, майор подошёл к распахнутой дверце багажника. Посмотрел на мёртвых зверят и уже почти мёртвого пса. Коснулся его рукой:
   - Ты прости меня, братишка! Прости….. Нету  у меня другого выхода. Прости…
  Пёс уже практически не дышал, а пламя в салоне, наоборот, набирало силу, захватывая новые участки, подбиралось к бензобаку.  Майор повернулся к машине спиной и пошёл прочь, в сторону большого тёмного пустыря, в густой непроглядный туман, прижимая к левому плечу мёртвого зверька. Ещё секунд через пять он остановился и посмотрел на машину. Пламя уже полностью охватило салон и вырывалось наружу вместе с клубами мохнатого чёрного дыма. Где-то вдали раздались истошные крики. Но что именно кричал человек, разобрать было трудно. А ещё через пять секунд рванул бензобак. Да так сильно, что к небу взметнулся огромный коптящий огненно – дымный гриб, немного похожий на ядерный.  Но человек в брезентовом плаще этого уже не видел. Он медленно и спокойно уходил от этого большого Г – образного дома, в котором стремительно зажигался свет во всё большем количестве окон, и в них появлялись силуэты испуганных людей и как заведенный повторял: «Нельзя убивать моих друзей! Нельзя убивать моих друзей… Нельзя…»  Он нёс на левом плече мёртвого кота, который продолжал,  хотя бы немного помогая человеку, держаться за него уже холодными лапами. И стремительно тяжелел, словно набирая вес из воздуха. Как несколько лет назад так же тяжелел на его плече Славик, оставшийся их прикрывать от преследования боевиков после ликвидации известного полевого командира и его ближайшего окружения. Операцию под руководством майора они провели блестяще, уничтожив четыре автомашины вместе с бандитами, обезглавив огромную группировку, но уже при отходе были обстреляны боевиками из неизвестно откуда взявшейся ещё одной машины. Двое бойцов были ранены, причём один – довольно серьёзно. А в голом ущелье даже спрятаться было негде. Они начали отходить к «зелёнке», а Слава остался их прикрывать, укрывшись за огромным валуном. Он оставил ему ещё две «лимонки» и один магазин и стал отходить с группой до спасительных деревьев, помогая нести раненых.  Уже был слышен такой родной  гул летевшего за ними вертолёта, и кто-то впереди зажёг оранжевые сигнальные дымы. Они дотащили раненых до «зелёнки», и тогда майор решил вернуться за другом. Слава уничтожил трёх боевиков, а последних двух добил майор, срезав одной короткой очередью, даже не целясь, когда они стояли над капитаном, громко разговаривая и  размахивая огромным ножом, похожим на «кукри», очевидно решая, как они будут «свежевать» раненого русского офицера.  Бандиты повалились на землю, словно огромные кули с картошкой. Причём майор успел заметить, как у того, который  хотел добить Славу, страшно «брызнули» в стороны шея и плечевой сустав правой руки, в которой он держал тесак. Когда командир подбежал к другу, бандит лежал на нём, дёргаясь в конвульсиях и поливая Славу своей кровью. Майор схватил труп бандита за лямки разгрузки и со словами «Нельзя убивать моих друзей!» с силой отшвырнул его в сторону.  Капитан был ещё жив, только как-то грустно и виновато улыбался, кашляя густой тёмно-вишнёвой кровью. Разгрузка на его груди была пуста, разорвана и вся мокрая от крови. Хватанув несколько раз воздух, словно рыбина, выброшенная на сушу, повернулся к майору:
   - Ну всё, командир, добегался я, кажется, до конца…. Прости…  Подвёл вас немного….
   - Ты спас нас немного, Славка! Ты чего удумал!? Ну ка давай поднимайся, мы тебя сейчас до вертушки дотащим – и в госпиталь! А там тебя доктора отремонтируют, и будешь, как новый!
 Майор специально старался выглядеть «бодрячком» и не смотреть Славке в глаза, чтобы тот не заметил  в глазах командира смертную тоску по уходящему товарищу и слёзы. Едва заметные, чуть-чуть проклюнувшиеся, но слёзы.
   - Не буду я как новый, командир…. Всё, сломался….  И на этот  раз окончательно….  Ты знаешь….
  Тут он снова сильно закашлялся тёмной кровью, причём так сильно, что забрызгал лицо и себе, и майора. Но он уже не видел этого. Взгляд его стал совершенно отсутствующим, устремлённым куда-то вдаль, где находились  только ему ведомые миры. Он опять хватанул воздуха и продолжил:
   - В средние века у палачей такой обычай был: после 100 казней они хоронили в земле свой меч или топор, поскольку орудие правосудия, напившись и пресытившись крови, далее может творить злодеяния. Мы ведь тоже – меч…  Тоже отсекаем головы преступникам….  Но всегда ли мы правы??? Я только недавно стал над этим задумываться…  Как говорил мой дед,  Сатана  имеет много обличий.  И, если ты борешься со злом с позиции силы,  то не..  не…   невольно всё равно встаёшь на его сторону и встраиваешься в эту систему.  И кормишь её своей энергией…  Имеем ли мы право учить этих людей жить так, как хотим этого мы? Да, я согласен, что тех, кто лезет к нам со своей правдой, надо останавливать.  Но правы ли мы были сегодня? А, командир??? Мы сегодня использовали Третью Стратагему  согласно учению Сунь Цзы.  Она наз…. называется «Убить чужим ножом…. » Считается самой недостойной стратагемой.  Того, кто использует её, ждёт не очень хор….  хорошее будущее.  Вот так, командир…. Чего ты молчишь…. Я тебе ещё хотел ска……
 После тих слов голова Славы как-то нехорошо стала валиться набок, лицо побледнело, а глаза, всегда озорные и искрящиеся, начали «стекленеть».  Майор закинул за спину его автомат с изувеченным «рожком», а раненого взвалил к себе на правое плечо. И побежал в сторону вертолёта и ушедшей их группы. Надо было бы сделать Славе промедол, но он боялся, что могут подойти ещё боевики, и отбиться ему от них с раненым на плече и полупустым магазином будет сложно. Он периодически останавливался, поправляя Славу,  и смотрел вдаль ущелья, пытаясь разглядеть там хотя бы небольшое движение. Но ущелье было пустым, только тихо горели уничтоженные ими машины, и он бежал дальше. Пейзаж вокруг был «лунным»: голые камни, пыльная каменистая земля и редкие, едва заметные,  высохшие на солнце травинки. И эта картинка колотилась в его глазах то вверх – вниз, то влево – вправо. Иногда казалось, что эта «картинка» ударит его в лицо: так иногда близко казались проносящиеся внизу камни и пыль. И  Славин автомат как-то уж сильно молотил его в спину. Это чувствовалось даже через разгрузку. Словно не хотел он находиться на спине у другого хозяина. Да и спина его взмокла. То ли от напряжения, то ли из-за того, что у Славы шла горлом кровь. И, когда до спасительной листвы оставалось каких-то сто  метров, командир вдруг почувствовал, как вдруг резко «потяжелела» его ноша, словно поверх Славы положили трёхпудовый мешок картошки. От неимоверного напряжения затрещал позвоночник и кости на ногах. В глазах потемнело. На фоне почерневшего неба он видел, как впереди пыльным облаком садился вертолёт, отстреливая тепловые ловушки и закручивая мощным винтом оранжевые дымы в причудливые лохматые жгуты. Из деревьев навстречу ему выскочил Николай – самый сильный и выносливый из них, без своего любимого ПКМ, оставленного, вероятно, рядом с садящимся вертолётом. Подбежал, остановился, растопырив в стороны руки. Стал что-то кричать ему прямо в лицо, но командир не слышал его. Наверное, это были слова вроде: «Командир, стой! Давай я понесу! Давай, давай!!!» Понимая, что вряд ли чего-то добьётся сейчас от майора, он как-то уж очень легко переложил капитана к себе на плечо, и они втроём побежали к вертолёту. Но, глядя на Славу, и видя, как колотится по Колиной спине его голова, похожая на голову безжизненной тряпичной куклы, сознание командира пронзила одна мучительная мысль: «Друга у него больше нет». Новая реальность, жуткая и невыносимая, навалилась на майора многотонной тяжестью. Реальность, в которой уже не было Славы. Что-то непонятное сдавило вдруг грудную клетку и дышать стало вдруг очень тяжело. Ноги стали ватными, как у пьяницы и плохо слушались своего хозяина. А ещё по спине побежал неприятный липкий холодок, примерно такой же, какой он почувствовал много лет назад, когда увидел отца, лежащим в гробу. Вероятно из-за того, что спину его теперь прикрывать будет некому. Некому, кроме Барсика….
     Вертолёт стоял уже на земле, растопырив мощные «лапы»,  продолжая перемешивать могучим винтом пыль с сигнальными дымами, пригибая к земле мелкие кустики и травинки.  Они подбежали к нему, когда все уже были внутри и махали им руками. Командир экипажа что-то прокричал ему в открытый блистер, но он не расслышал, что именно. Только заметил несколько кровавых отпечатков человеческих ладоней на блистере и обшивке рядом с проёмом левой двери. А Витя, забрав Колин ПКМ, поставил его сошками прямо на пол десантного отсека, направив ствол в сторону ущелья на случай «непрошенных провожатых». Один из лётчиков что-то кричал, выставив вперёд правую руку с поднятым кверху пальцем, хлопнул себя по правому предплечью левой рукой и показал три пальца. Майор не понял, кому адресованы эти жесты и крики и подходил к машине, словно пьяный или контуженный. Николай же с ходу подбежал к вертолёту и переложил Славу в несколько протянутых крепких рук, которые затем  втащили внутрь и командира. Летунам даже не пришлось ставить лесенку. И уже через несколько секунд вертолёт взмыл в воздух. Майора поразила хирургически  чистая белизна отсека и лавок по бортам. Даже ремни с массивными пряжками  на лавках были белого цвета. И необычная внешняя раскраска вертолёта разноцветными крупными «пиксельными» квадратиками. Только это всё немного не вязалось с сильно закопчёнными «бочками» НУРСов по бортам. Раненых ребята уже положили на лавки, а сами разместились, где смогли. Славу пронесли сразу вглубь отсека и положили на чистый серый клёпаный пол. Он лежал и улыбался, словно живой, какой-то немного грустной улыбкой. Лицо его было сильно забрызгано кровью. Только сейчас командир смог рассмотреть, какие у Славы были красивые голубые  глаза. Но теперь они были не искрящиеся и весёлые, а стеклянные и неподвижно смотрели на потолок отсека. Майор положил руку к нему на сонные артерии. Но тело уже было холодным, и пульса на сосудах уже не было…   Вертолёт  уходил низко, между гор, по ущелью, выписывая такие виражи, что захватывало дух, а иногда и подпрыгивая на невидимых небесных ухабах. И тогда голова Славы стукалась о такой чистый, с заклёпками, светло-серый пол.  Он достал из ранца чистую футболку, снял с себя кепку и положил их Славе под голову, заодно закрыв ему глаза. Смотрел на друга, пытаясь смириться с новой реальностью.   Смотрел на проплывающие в иллюминаторе горы и ярко-красный большой рычаг в нише как раз напротив него с надписью «Аварийный выход», красную изогнутую стрелку и надпись рядом с ней «Повернуть до упора».  Вспоминал, как именно Слава нашёл ему Барсика и познакомил их. Случилось это давно, на границе, где ожидался прорыв боевиков. И их группу послали на усиление пограничников. Он с другими офицерами исползал на брюхе весь передний край по нескольку раз. Часами сидел на замаскированном передовом НП, осматривая через мощную оптику территорию возможного противника, пытаясь предугадать его действия. А руководство пока решало: ждать нападения или же нанести врагу превентивный удар? И как-то раз, сидя с офицером-пограничником на НП, он услышал, как к ним приближается Слава, негромко с кем-то разговаривая. Командир повернулся и увидел в руках капитана крошечного кота, который поместился бы на ладони любого взрослого человека. Котёнок дрожал (то ли от страха, то ли от голода) и негромко мяукал. Слава подошёл ближе:
   - Смотри, командир, какого зверя я у ручья в тростнике нашёл. Мы там все изделия поставили, как нужно, а на обратном пути слышу, что кто-то пищит. Сидит и пищит тихонько. Ни мамки рядом, ни папки. Голодный, наверное. Покормить бы его….  Но чем?...
  Ни молока, ни тем более кошачьего корма (для котят!) у них не было. Но майора сейчас волновали более серьёзные вещи, и он с сочувственной улыбкой посоветовал Славе самому решить этот непростой вопрос. Уже в сумерках, возвращаясь к казарме на заставе, он увидел очень трогательную картину: капитан стоял на открытой веранде, держа в руках открытую  банку своей любимой индюшачьей тушенки, а с его пальца крохотный зверь своим маленьким ртом хватал кусочки мяса и застывшего холодца. Слава повернулся к майору:
   - Во, смотри, смотри, командир! Пока проблему решили! Хотя бы на время! Сейчас немного поправим дела, а потом ребята ещё молока нам принесут с кишлака. Так что жить будем! Вырастем большими и сильными! И кусачими!!!
  В этот момент котёнок перестал есть и как-то странно и задумчиво посмотрел на майора. Тот тоже, в свою очередь, стал смотреть на маленького кота. Их глаза встретились и несколько секунд они не отрываясь смотрели друг на друга. После чего командир забросил автомат за спину, подошёл к котёнку и потрепал его по голове и по холке. Зверь еле слышно затарахтел и «боднул» человека в ладонь. Человек снова погладил его, надолго задумался о чём-то, вглядываясь в далекие лиловые вершины на фоне немного жуткого багровеющего заката, повернулся к своему другу:
   - Нет, Слава, не надо….
   - Что не надо-то, командир?
   - Кусачим не надо…..
  Похлопал кота по крошечной тёплой спинке и пошёл в свою комнату. После этого прошло три относительно спокойных дня. Они с командиром заставы часами просиживали на передовом НП. Но ничего особо подозрительного не наблюдали. Только нехорошие предчувствия и появление неизвестных людей в соседнем кишлаке тревожили их обоих, и наэлектризованный бедой воздух, забираясь в лёгкие, нехорошо сдавливал изнутри грудь. Группа занималась на заставе «умеренной» физподготовкой, что-то даже показывая погранцам, а Слава без устали занимался котом. Где-то, видимо, не без помощи пограничников, достал ему молока и кормил его ещё чем-то вкусным. Глядя на то, как капитан носится по заставе с котёнком, другой бы командир, наверное, прибил бы его тапком, но майор знал, что если Слава ходит без дела, значит, все нужные дела уже сделаны. Это был удивительный человек и офицер. Он всё делал тихо, незаметно, без лишних воплей и суеты. Причём, очень быстро и качественно. И его работу не нужно было контролировать и проверять. Он мог, наверное, в центре пустыни отыскать воду. Отремонтировать танк или космический корабль при полном «отсутствии наличия» запчастей. Найти в безлюдных горах боеприпасы к редкому виду оружия. Вот и здесь, на заставе, он смог отыскать для маленького кота вкусную еду и молоко. Сытый и счастливый зверь был ему за это очень признателен и ел за троих. И на улицу выходил редко. В основном он спал, вероятно, «отсыпаясь» за предыдущие голодные и бессонные ночи. Причём спал он исключительно на кровати майора. В ногах, на шерстяном одеяле. И ни разу не «напакостил» в комнате, справляя нужду исключительно только на улице. А на пятый день он, как ни в чём не бывало, «припёрся» на замаскированный НП в гости к командиру, где он с двумя бойцами продолжал осматривать сопредельную сторону. Маленький пятнистый зверь с набитым животом молча смотрел на майора и почему-то щурился, а иногда и сладко зевал. В этот момент где-то километрах в двух от них, намного левее в воздух взмыли две малиновые ракеты.  Развернуть туда прибор не было никакой возможности. Или пришлось бы разгребать лопатой бруствер, тем самым демаскировать НП. Поэтому один пограничник продолжал смотреть на сопредельную сторону в своём правом секторе, а второй, старшина-контрактник, внимательно вглядывался в падающие ракеты.  Потом повернулся к бойцу:
   - Так, боец, смотрим в четыре глаза, слышишь! Может быть, сахарку тебе дать?
  И, улыбаясь, повернулся к майору:
   - А Вы знаете, товарищ майор, я всегда, когда на НП находился, или в дозоре, сахар грыз! Мог несколько больших кусков сожрать! Это у меня ещё со срочной осталась привычка! Говорят, остроту зрения повышает.
     Майору сразу понравился этот старшина, строгий, но доброжелательный человек, немного похожий фигурой на медведя, с широким открытым лицом, единственный, кто ходил на заставе в зелёной фуражке. Он очень радушно встретил его бойцов и приготовил роскошный ужин для них. Объяснял он своё пристрастие к такому головному убору очень просто:
   - Так, а как же иначе? Мы же, как летуны – ходим без погон, если в маскхалатах. Ну, допустим, командира всё равно видно. А меня как узнать? Только по фуражке…
   А ещё через несколько секунд на НП влетел запыхавшийся и возбуждённый Слава:
   - Командир, на левом две сигналки сработали! Но никого не видно! Что делать будем???
   - Да пока ничего не будем, Слава. Наблюдать пока будем. Вот как старшина сказал – в четыре глаза! Ты осторожнее тут ходи. Зверя не задави мне….
  Слава посмотрел себе под ноги и громко присвистнул:
   - Вот те на! А мы его обыскались у казармы! Думали всё, пропал! А он к тебе пришёл, командир! Да как он тебя здесь нашёл? Ведь не пять метров до тебя было….
  Пограничники смотрели на зверя и улыбались. А командир подхватил его рукой под живот и поставил рядом с бруствером, под самый маскировочный шатёр. Кот стоял очень важный, оглядывая с любопытством окружающих его людей, щурился и пытался «тарахтеть». За эти пять дней он, казалось, заметно подрос и прибавил в весе. Стал более серьёзным и перестал пищать. Командир разговаривал со Славой, когда вдруг ни с того, ни с сего котёнок немного неуклюже спрыгнул с бруствера в траншею, ударившись об землю, и засеменил в сторону хода сообщения. Майор толкнул капитана в спину:
   - Ну, ты чего, уснул? Давай беги! Лови это существо! А то сейчас вылезет отсюда в ход сообщения, а там его сослепу могут и не заметить! Беги, говорю!
  И, желая самому принять участие в поимке беглеца, побежал вслед за Славой….
    Первая мина с неприятным «скрипучим» звуком пролетела, казалось, прямо у них над головой и разорвалась с длинным «рокочущим» звуком далеко позади НП, разбрасывая вокруг себя целый сноп искр то ли от несдетонировавшей взрывчатки, то ли от специальной огнесмеси. После взрыва  образовалось целое облако  желтоватого дыма, которое понесло ветром вдоль границы.  Возможно, что эта мина была пристрелочной. Командир, обогнав Славу, схватил кота, сунул его к себе за пазуху и лёг на дно окопа, опираясь на локти, чтобы не придавить юного «путешественника». Котёнок сидел у него за пазухой, под брезентовой курткой, даже не делая попыток вырваться и только мелко дрожал.  Следующие две разорвались уже намного ближе к ним, но всё равно в стороне.  Звуки разрывов были уже другие, намного сильнее и, судя по всему, мины были от 120 мм  миномёта.  Ещё четыре  разорвались перед бруствером, осыпая их градом мелких разбитых камней и обдав тротиловым перегаром.  А уже следующая попала прямо в НП.   Оба находившихся там пограничника  погибли сразу…..
      Майор сразу почувствовал беду: он обернулся, но стенки траншеи, выкопанной, как положено, зигзагами, не давали ему возможности увидеть уничтоженный НП. Только высоко в небе медленно кувыркался кусок кривого сучковатого бревна, возвращаясь обратно на землю, да ветер особо не торопясь  уносил вдаль обрывок дымящейся маскировочной сетки и пыль вместе с дымом от сгоревшей взрывчатки.  Вокруг оседала на траншеи земля, поднятая взрывом, и сыпались мелкие камушки. В ушах неприятно гудело, словно там пытался заработать неисправный электроприбор. На зубах противно скрипела земля с песком. Слезились глаза. Сзади возился в траншее Слава, дёргая его за штанину и что-то пытаясь сказать.  Почти беззвучно для майора прилетели ещё две мины и разорвались ближе к заставе. Он выждал ещё минут пять и попытался сесть в траншее, привалившись к её стене. Кот сидел там, где ему положено, огромными глазёнками глядя на человека. Славы рядом не было. Судя по тому, что он не переходил через них, то он, скорее всего, был на уничтоженном НП. Снова далеко на левом фланге взлетела ракета от «сигналки» и короткими очередями застрекотали автоматы. А когда они затихли, более «солидным» голосом заговорил ПКМ. И через несколько секунд всё стихло…  Майор, аккуратно перебирая руками по краю траншеи, пошёл в сторону НП. Кот сидел за пазухой и продолжал дрожать. Первое, кого он увидел, был старшина, лежащий на спине в траншее метрах в трёх от НП с разорванным в клочья лицом и обгорелыми волосами. Фуражка  отлетела от него ещё на метр назад и лежала на дне траншеи с аккуратно сломанным посередине козырьком и порванным зелёным околышем. Рядом с его головой тоже на дне траншеи лежал большой кусок сахара, уже сильно  испачканный кровью и прилипшей к нему землёй…..    Второй пограничник лежал на животе, обнимая отброшенную к брустверу и  разбитую треногу ПНБ-2. Его камуфляж на спине и ногах был продырявлен в нескольких местах и весь промок от крови. Рядом с треногой валялся журнал наблюдений, сильно обгоревший, порванный и немного засыпанный землёй. От развороченной земли местами шёл дым, и очень противно воняло сгоревшей взрывчаткой. Слава сидел примерно в метре от треноги, смотрел куда-то на противоположную стенку совершенно отсутствующим взглядом и курил. Увидев командира, выбросил окурок за бруствер, тряхнул головой и встал:
   - Ну что, командир, надо на заставу идти, доложить…
   - Да – да…   Сейчас пойдём…
  Майор подошёл к пограничнику, собираясь осмотреть его, но капитан перехватил его руку:
   - Не надо… Он всё….
Командир помог Славе подняться, и они двинулись в сторону хода сообщения, аккуратно переступая через старшину и стараясь не смотреть на него. Капитан всё же остановился на несколько секунд, поднял фуражку и опустил её старшине на лицо. Точнее на то, что осталось от лица. Но как только они дошли до основной траншеи, навстречу им влетел начальник заставы с несколькими бойцами:
   - Ну что тут у Вас, майор? Все живы??
   - Нет, капитан, не все…  Твоих нету….  Обоих….
  Капитан несколько невежливо оттолкнул их со Славой в сторону и побежал на НП. А они втроём (включая кота) двинулись на заставу. Через несколько минут все бойцы его группы собрались вместе. Они сидели в просторной светлой комнате с большими пальмой и фикусом и ждали начальника заставы. Ожидали нового обстрела, готовые в любую минуту вскочить, кинуться в укрытие, отразить нападение супостата, если таковое случится. Но было тихо. Так тихо, что было слышно, как на стене тикают большие механические часы.  Они слышали беготню на улице, негромкие команды, что отдавал начальник заставы, урчание моторов «Шишиги» и БТРа. Примерно через час он появился сам, подошёл к майору:
   - Ну что, мужики, через полчасика вас покормят, а потом – отдыхайте. Ближе к вечеру обещали вертолёт, подкрепление. Он вас заберёт. Только что приказ пришёл. Да и моих двоих – тоже. Всё, пока покурите…
  Они вышли на улицу, расположившись, кто где хотел. Майор вытащил из-за пазухи зверя и поставил его на землю. Котёнок смотрел на окружающий мир во все глаза, очевидно, до конца не понимая, что же здесь всё-таки произошло. К ним подошёл Слава:
   - А ты понял, командир, что если бы не это существо, мы бы с тобой сейчас тоже на НП лежали бы. Мёртвые и холодные...
Он наклонился к маленькому зверю, поцеловал его в маленький мокрый кожаный нос и погладил.
А через полчаса их ждал обед: очень вкусный украинский борщ и гречка с мясом. Но после случившегося, особенно ему и Славе, «кусок в горло не лез». Только кот перекусил с удовольствием вытащенными из каши кусочками мяса.
Около 18 часов прилетел МИ-8 в сопровождении «Крокодила», выгрузил отряд человек в двадцать, два 82-мм миномёта и очень много  ящиков с боеприпасами. Начальник заставы снова собрал их в комнате с пальмой и фикусом, принёс фляжку со спиртом, тёплую буханку хлеба. Они выпили стоя и молча, закусив горячим хлебушком. И пошли к вертолёту, рядом с которым уже лежали два погибших бойца в чёрных мешках. И молоденький лейтенант рассовывал по боковым карманам этих мешков сопроводительные документы. У старшины почему-то папка получилась довольно большая. Рядом с вертолётом выстроилась почти вся застава. Прощаясь с погибшими друзьями и группой спецназа, они долго стояли у вертолёта, отдавая честь.  Котёнок тоже полетел вместе с ними, спокойный и, похоже, вполне довольный своей судьбой. Очень ему обрадовался сынишка, постоянно тиская его и играя. Зверь оказался очень умным, воспитанным и чистоплотным, несмотря на свой ещё очень детский возраст. Даже жена, не очень любившая зверей в квартире, поначалу отнеслась к нему очень хорошо, называя его «леопардик мой», за столь экзотичную окраску. А через 3 месяца она ушла…. Без скандала, без разбирательств. Оставив после себя записку: «Я выходила замуж за будущего, как минимум, полковника! А не за Ваньку – взводного. Не пытайся меня вернуть – я всё решила! С ребёнком сможешь видеться на выходных. Если на это у тебя будет время. Спасай свой мир дальше, если ты – ИДИОТ!»  Слово «идиот» было почему то написано заглавными буквами и более жирным шрифтом, словно тот, кто писал, старался вложить в это слово как можно больше своей злости и неприязни к майору. Он долго сидел на диване, переосмысливая обстановку, прикидывая, как теперь жить в новых условиях. Служба научила его принимать иногда мгновенные решения в непростых ситуациях.  Но здесь принять решение было непросто. Он никак не мог принять то, что больше не будут они вместе ездить на природу, жарить шашлыки, проводить отпуск в таком любимом для него Светлогорске, куда после смерти отца, деда и бабушки переехала жить мама. Ему всегда казалось, что этот крошечный домик, построенный дедом после войны, будет стоять вечно. Дед воевал в этих местах. Сапёры его бригады штурмовали  Кенигсберг, «прогрызая» в его обороне одну брешь за другой. А после войны дед остался служить в этих краях, разминируя поля, леса и пляжи, помогая восстанавливать разрушенные войной города. Майору, особенно в детстве, всегда казалось, что  дед с бабулей, и отец с мамой тоже будут вечно….  Но жизнь внесла свои страшные коррективы.  Его отец, тоже будучи сапёром, как и его дед, в 1986 году работал на ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС под руководством великого учёного – академика Валерия Легасова. Так же, как и академик, заболел лучевой болезнью.  Боролся с которой ровно 10 лет.  Потом, видимо, у отца уже не хватило на это сил. В этот же год ушли и дед с бабушкой… Он плохо помнил события того страшного года. Он тогда ещё только стал  молодым курсантом инженерного училища. Тоже мечтал стать сапёром, как дед и отец. И он стал офицером, как мечтали дед и батя, и не просто сапёром, а сапёром «специального назначения». Он выполнил данное ещё в детстве отцу обещание стать настоящим офицером, но смог доложить ему о первом сделанном шаге по этому непростому пути только тогда, когда батя лежал уже в гробу….   На это было тогда невозможно смотреть: его отец, его лучший друг и учитель, неподвижно и строго лежал в военной форме в гробу. Именно отец первым просто и доходчиво объяснял ему, кто такие сапёры. Почему их раньше называли «пионерами». Что такое «тихой сапой». Почему ещё 3 века назад военные инженеры ценились на вес золота. Они часто уходили  гулять куда-нибудь далеко: в лес, на берег  реки или озера, где отец подолгу рассказывал ему о чём-нибудь интересном. Ему на всю жизнь запомнился разговор с батей, когда он объяснял ему, что такое кумулятивный боеприпас. Тогда для примера отец взял спичечный коробок и положил его на большой камень на берегу моря. После чего сказал, что после подрыва такой тротиловой шашки на камне даже не останется следов. Но если в центре шашки сделать небольшое воронкообразное углубление и поставить взрывчатку «на ножки» (тут отец воткнул в коробок четыре спиченки), то тротил расколет камень пополам… Это было так интересно и так неожиданно, что он даже вначале не до конца поверил отцу. Но, видя, что тот говорит вполне серьёзно, отнёсся к сказанному с должным уважением. А сколько ещё всего интересного батя успел ему рассказать! А сколько не успел…..
Несмотря на загруженность по службе, всё же изредка старался выбираться к матери. А когда появилась семья, и родился сынишка, лучшего места отдыха придумать было сложно. Однако жена не всегда разделяла его точку зрения. И вдруг всё рухнуло….  Не будут больше они гулять по берегу моря все втроём, взявшись за руки, собирая на мокром песке кусочки янтаря, словно частички окаменевшего солнца. Не будут сидеть у костра в зарослях тростника, среди песчаных дюн, на тёплом ещё песке и смотреть на «янтарные» угли костра и проплывающие вдали корабли. Он чувствовал нарастающее отчуждение и напряжение при общении с супругой последние три месяца, но мало что понимал. И ничего не мог сделать.  Но такой финал он не мог ожидать никак. В баре он нашёл недопитую бутылку рома, налил себе целый стакан. Выпил его залпом, до дна. В голове приятно зашумело, ушли сильные боли из висков. И в этот момент к нему на диван запрыгнул Барсик (так они назвали кота) и сильно боднул своей маленькой головой в руку и лицо. Словно хотел сказать: «Ничего, Хозяин! Переживём и эту беду! Не горюй! Всё потом наладится!!!»  Трудно сказать, стала ли налаживаться жизнь, или нет. Он продолжал служить, гонял своих «подопечных» до полусмерти, готовил их к новым заданиям. Но серьёзных заданий не было…  Впрочем, прошли достаточно крупные учения, где его бойцы показали высочайший класс, впрочем, как всегда.  Слава навещал его чаще, чем прежде. Иногда даже засиживался у него до утра, особенно если они «закладывали за воротник» боевые 200 грамм. И Лида, его жена, особо не сердилась. Ругалась, конечно, но больше так, для порядка. Мать сильно переживала их расставание, но ничего поделать не смогла. Она даже приехала из своего Светлогорска. Но  неоднократные её разговоры с «бывшей» (как он потом узнал) ни к чему не привели. Но с сынишкой он виделся, они ездили на рыбалку, на дачу, брали с собой Барсика. Сын любил его «до потери сознания», часто целовал, ещё чаще тискал. Но кот терпел всё с редким хладнокровием. Если планировалась командировка, они увозили кота на дачу, под присмотр соседки – бабушки Дуни. Она была редкой доброты человеком и часто подкармливала Барсика собственными припасами. Одного он боялся больше всего – если вдруг когда-нибудь не вернётся с задания. Куда тогда девать зверя? Кому он будет нужен??? Только если матери….   Но как его туда везти? Сын бы с радостью взял бы себе, но бывшая супруга была категорически против.  Хорошо, что зима прошла без длительных отъездов. Кошак подрос, стал настоящим матёрым зверем. Весной он поехал на дачу, под двойной присмотр: хозяина и бабы Дуни. А через неделю их подняли по тревоге и бросили на ликвидацию одной из самых опасных банд. Операция была подготовлена отвратительно. Точнее, вообще не подготовлена. После ухода Виктора Петровича, точнее, после того, как его «ушли», качество управления упало в разы. Самое главное – плохо было выбрано место проведения. И тут уже командир ничего поделать не мог – у нового «руководства» были слишком «твёрдые» принципы. И, вероятно, мозги тоже. При отходе группы Слава погиб….   Он ещё до начала операции начал чувствовать что-то недоброе. Для уничтожения колонны им выдали новые «умные» мины американского производства SM - 97. Ещё не до конца проверенные и доведённые, с кучей «электронных» мозгов, с несколькими сейсмодатчиками, громоздким ПИМом (предохранительно-исполнительным механизмом), новым инфракрасным прицелом и кассетной боевой частью. Но от этого вряд ли ставших очень надёжными и умными. Целеуказание им вообще не пришло. Пришлось действовать «с ходу». Они уже заканчивали установку мин, когда наблюдатель доложил о приближении колонны машин. Им пришлось минировать и основной путь, и запасной, а мин всего было только три. Майор почувствовал что-то неладное со второй миной, поскольку после выдёргивании предохранительной чеки не раздалось характерного звука включения  режима «ожидания». Но времени на раздумья, а тем более на осмотр «изделия» просто не оставалось. Они только успели подняться на склоны, как вдали уже ясно было видно огромное облако пыли, поднимаемое колёсами.
        Наблюдая за головной машиной в сильную оптику, майор почему-то вместо запылённой «морды» Хаммера  вдруг отчётливо увидел расплывающуюся  и дрожащую в раскалённом воздухе маску смерти. Струи разогретого солнцем воздуха поднимались вверх, выгибая причудливым куполом крышу автомобиля, «растягивая» вверх лобовое стекло и решётку радиатора, делая её похожей на зубы человеческого скелета. Слава сидел рядом и молчал, подкручивая маховички на прицеле своей «Немочки» - снайперской винтовки Blaser R93. Колонна появилась в ущелье под ними примерно через минуту. Командир увидел на дисплее загоревшиеся индикаторы сработавших сейсмодатчиков, что свидетельствовало о том, что мины встали на боевой взвод, и жить разбойникам оставались считанные секунды. Ровно до того момента, как изображение проходящих машин окажется в инфракрасных «глазиках» разбуженных мин, а их электронные мозги примут решение о ликвидации целей. Майор даже невольно представил себе, как бежит по проводкам сигнал от «глазика» к ПИМу мины, словно крохотная жёлтая искорка. Но вторая мина не сработала. И головная машина проехала далеко вперёд….  Первая же всё сделала «как положено»: выбросила поочерёдно убойные элементы, которые изорвали в клочья вторую машину и частично - третью. По крайней мере те, кто ехал в третьем автомобиле, не смогли оказать серьёзного противодействия их группе. Только пришлось повозиться с замыкающей машиной и особенно – с головной…..  Боевики, что ехали в головной машине, оказались на редкость хорошо подготовленными и сразу вступили в бой. Их уничтожили. Но двоих бойцов они всё же зацепили, причём одного – серьёзно.  Пока оказывали им помощь, пока расстреливали из снайперской винтовки поставленные на неизвлекаемость оставшиеся две мины, пока тащили раненых к вертолёту,  подъехала ещё одна машина, под завязку набитая боевиками….
  Он плохо помнил похороны капитана. Могила, отрытая на окраине кладбища, заплаканная, обезумевшая Лида, которая не могла даже плакать на похоронах. Очень запомнилась ему тогда мать Славы – Елена Алексеевна. Вмиг постаревшая, не до конца, вероятно, понимающая, что в гробу в красивой военной форме лежит не кто-нибудь, а её родной сын. Ещё до того, как зарыли могилу, она ходила среди стоящих вокруг людей и глазами бездомной собаки заглядывала им в лица, пытаясь хотя бы что-нибудь узнать о гибели единственного сына. Подошла она и к майору. Дольше других смотрела на него, а потом еле слышно спросила:
   - Здравствуй…  Ты же был со Славиком там, да?  Скажи, пожалуйста, а этих преступников…  ну тех, кто Славика….   Их поймали?... 
  Майор долго смотрел на очумевшую от горя женщину, которая, наверное, так и не узнала до конца, что сын её служил не в СОБРе или ОМОНе, а в спецназе ГРУ. Разлепил спёкшиеся губы и выдавил из себя с трудом:
   - Нет, не поймали…. Мы их уничтожили….
  Елена Алексеевна едва заметно закивала головой и, комкая в руке носовой платок, нетвёрдой походкой, словно пьяная,  пошла куда-то в сторону от могилы. Потом был залп почётного караула.  И поминки в местном доме культуры. В зале воинской славы….
      После гибели Славы отряд начал разваливаться. Сначала ушёл один боец. Потом ушёл Коля. Дали двух новых, но им было далеко до тех, кого они пытались заменить. Он не знал, как создать прежнее подразделение. Как он ни старался, ничего не получалось. Он уже подумывал о том, что надо подавать рапорт об уходе в запас, но всё не решался. А потом их бросили на разведку и «подсветку» целей для работы ТУ – 22. Бомбардировщики отработали на отлично.  Даже лучше.  Колонны автомашин, бронетехника и даже штаб боевиков были уничтожены. Вероятно, бандиты так и не успели понять, что же всё-таки произошло. Погода была облачной, и солнца почти не было видно. Только сквозь облака просвечивал едва различимый медный диск.  Не было видно и наших самолётов. Их и не было слышно.  Только земля вдруг вскипела от сотен разрывов, которые перемешали с землёй и технику боевиков, и их опорный пункт.  Но на отходе их опять «накрыли».
       Бой шёл в заброшенном кишлаке, построенном из необычной красной глины. Огневое воздействие противника было столь интенсивным, что в воздухе стоял «красный дым», который не мог унести даже ветер. Казалось, что ветер не хотел вмешиваться в дела людей и обходил место боя стороной. Как не хватало здесь Николая со своим ПКМ-мом! Он бы угомонил этих «волосатых проституток» или «Бармалеев», как он любил называть боевиков. ПКМ в его огромных руках творил чудеса: на противника летел «шквал» огня! Новый молодой пулемётчик  явно не дотягивал до Коли, несмотря на то, что у него уже был не ПКМ, а «Печенег».  Но они всё же сумели отойти почти до окраины кишлака. И пока без потерь. И тут командир увидел очень неприятную вещь: по правой окраине, вдоль забора, пронеслись два «джихад-мобиля» с ДШК в маленьких «кузовках», перекрывая им дорогу домой. Два крупнокалиберных пулемёта – это было серьёзно….  От бегающих между глиняными домиками полутора десятков боевиков они отбились бы. Тем более, что, скорее всего, их там уже было меньше пятнадцати…  Но крупнокалиберные пулемёты… 
          Он хотел скомандовать одному из «новеньких» бойцов, которого звали Вовчик, чтобы он «загасил» хотя бы одну «тачанку», но тот понял это ещё до приказа командира и исчез за постройками. Следом за ним побежал его напарник. Секунд через пять  хлопнула «Муха», точнее РШГ-1, раздался взрыв, и к небу начало  медленно подниматься керосиново-коптящее облако со всполохами ярко-жёлтого пламени, похожий на ядерный гриб. «Ну всё, кажись с одним покончили!» - подумал командир, дал две короткие очереди по перебегающим переулок фигуркам и начал отходить в сторону небольшого мостика через арык. Он видел, что его группа действует всё же слаженно и грамотно, несмотря на то, что в её составе уже не было ни Славы, ни Коли. Даже новички действовали толково, прикрывая друг друга, ориентируясь на всю группу. Он улыбнулся чему-то немного грустно, вытер тыльной стороной ладони запылённые глаза и побежал в сторону мостика, где был спасительный мощный глинобитный забор, успевая заметить боковым зрением внезапно возникший силуэт человека в проходе между домиками, но уже не успевая развернуться к нему оружием….
      Уже  в следующую секунду в него попала первая пуля.  Она попала под правую лопатку,  распарывая разгрузку, скользнув по рёбрам, парализуя дыхание. Будто мясник полоснул его «от души» гигантским разделочным ножом. Он понял, что ранен, но продолжал бежать. Пытался достать стрелка, но правая рука уже слушалась плохо, несмотря на то, что ещё могла удерживать автомат.  До спасительного забора оставалось метра три, когда в спину ему впилась вторая, сломав ребро и пробив правое лёгкое.  А две следующие пули попали в поясницу….  И сразу невыносимо заломило ноги у майора, одновременно делая их слабыми, непослушными и ватными. Он сделал ещё несколько неуверенных шагов «на полусогнутых» в сторону заборчика и шлёпнулся лицом в невесомую красную пыль….   
  Очнулся он уже в вертолёте, на «лавочке» у самого борта, пристёгнутый ремнями. Обвёл плохо понимающим чумным взглядом весь отсек. Пытался сфокусировать зрение на своих бойцах. Похоже, что группа была вся.  В рваных камуфляжах, чумазая, покрытая толстым слоем этой противной красной пыли.  Несколько бойцов были ранены, в грязных окровавленных повязках. Но все были живы!!! Сквозь рёв мотора кто-то даже кричал:
   - Да ты уши продуй! Не жопу, а уши!!! Продуй, бл..ь, я тебе говорю! Придурок!
    Вероятно, эти «нежные», идущие от самого сердца, слова были адресованы кому-то из молодых спецназовцев. Больше всех досталось Василию Ивановичу, самому «старому» бойцу в подразделении. Он сидел без каски, с обожжённым и покрытым копотью и кровью лицом. Даже его седая коротко стриженная шевелюра тоже сильно пострадала. Волосы над левым ухом и на виске почти отсутствовали, частично превратившись в коричневые комочки. Левая рука его тоже была сильно обожжена, причём так, что с неё свисали даже лоскуты кожи, замотанная какими-то тряпками и сильно тряслась. Он посмотрел на командира и понимающе улыбнулся ему. В этот раз потерь не было!  Понимание этого растеклось в душе приятным теплом, согрело изнутри. Несмотря на то, что его знобило и трясло. А ещё сильно болела спина и поясница справа. И он не чувствовал ног….
          Потом был госпиталь.  Отделение нейрохирургии.  И многочасовая операция, в процессе которой врачи удалили пулю из позвоночника, костные отломки, выполнили пластику и остеосинтез. Всё было сделано на высочайшем уровне. Оперировал его сам заведующий отделением, руки у которого, по словам раненых и персонала, были «золотыми».  Но ноги всё равно отказывались работать. Не стало лучше и через неделю. И даже через месяц…  Ребята навещали его в госпитале, приносили всякие вкусности. Даже откуда-то издалека приехал Николай.  Долго «тискал» его на кровати своими огромными ручищами, иногда вызывая невыносимую боль в области перебитого ребра. Но идущая от него позитивная энергетика перекрывала с лихвой все неприятные моменты. Жаль, что не могла эта энергетика вдохнуть прежние силы в его «безжизненные» ноги. Он привёз своему командиру огромную рыбину, банку красной икры и мазь на травах  с  мумиё, которую делал его знакомый народный целитель. Если бы он только знал, как хотелось его командиру вернуться в свою часть, устроить им всем «Кузькину мать» в городке рукопашного боя и на полосе препятствий! Но майор понимал, что такое не случится уже больше никогда. Не будут они вместе на полосе препятствий, не будет он учить своих бойцов премудростям рукопашного и ножевого боя, и не будут они вместе больше никогда на боевых операциях…..   
         К нему стала приходить Вика – прекрасная добрая девушка, врач лечебной физкультуры, которая занималась с ним иногда часами, постепенно увеличивая время занятий и нагрузки на позвоночник и ноги. Но улучшения не было. А потом его выписали….  И перевели в реабилитационный центр недалеко от города. Там условия для работы были лучше: было много разных тренажёров, огромное физиотерапевтическое отделение,  хорошие массажисты, «сработавшийся» и очень доброжелательный персонал. А ещё туда стала приезжать Виктория. И это обстоятельство радовало его больше всего. Ему очень нравилась эта кареглазая стройная девушка с безупречной выправкой, что выдавало в ней бывшую спортсменку, причём достаточно высокого уровня. Отец у неё работал слесарем-инструментальщиком и делал по заказу дочери разные причудливые «прибамбасы». Только спустя два месяца лечения и занятий в реабилитационном центре майор начал чувствовать иногда нестерпимый зуд в ногах, а иногда – и сильную боль. А ещё через месяц он встал на ноги!!! Правда, с помощью Вики….  И с этого дня он начал ходить по палате, потом – выходить в коридор, а ещё через пару недель вышел на улицу! Здание санатория было огромным и очень красивым, ещё довоенной постройки. Потом, правда, оно постоянно расширялось и обрастало различными отделениями, но «Сталинский» стиль выдерживался неукоснительно и дополнительные корпуса не портили архитектуру всего здания. Не менее шикарными здесь были клумбы. Разнообразные цветы, розы всевозможных расцветок и огромные кусты гортензий. Говорят, что во время войны немцы планировали устроить здесь санаторий или дом отдыха для элиты Люфтваффе. Но не дошли всего каких-то несколько десятков километров. Ему очень повезло с соседом по палате – весёлым и очень доброжелательным парнем по имени Виталий. Он летал борттехником на МИ – 8. У него тоже были проблемы со спиной: не послушав командира, полез в дождь на вертолёт  и навернулся оттуда, сильно ударившись спиной о пилон.  До операции, правда, дело не дошло: он неплохо поправлялся и так, но травма давала о себе знать.
       Они ходили вдвоём на некоторые процедуры, выходили на улицу. И всегда Виталий старался невзначай «страховать» майора, чтобы тот, не дай Бог, не навернулся бы где-нибудь. Вместе сидели на скамейках в парке, разговаривая о том, что будут делать дальше. Борттехник мечтал вернуться в свой экипаж, летать дальше. А майор молчал. Он не знал, что будет делать дальше: со службы его выкинут, в этом никто даже сомневаться не мог. Семьи уже не было. Только мама, которой он ничего не сообщил о ранении, сказав, что улетает в командировку, и Барсик должны были обязательно дождаться его. Он несколько раз звонил бабушке Дуне, узнавая судьбу зверя, но та уверяла его, что всё в порядке: зверь накормлен, напоен, гуляет по садоводству, но, похоже, немного скучает по хозяину. Майор регулярно переводил деньги племяннику бабы Дуне деньги, чтобы она могла покупать коту всякие вкусности, и очень хотел домой. Поскорее увидеть сына  и кота. А если повезёт, то и съездить к матери.  Больше ни о чём он и не мечтал. Не о чем было мечтать.  Всё: он стал сбитым лётчиком, причём, никому не нужным. Только Виктория  продолжала с ним занятия, выматываясь до предела и сама, и его. Даже несколько раз приезжала с отцом. Отец у неё был удивительным человеком: очень спокойным, рассудительным, с огромными ручищами и цепким, острым умом, который бывает разве что только у талантливых инженеров или даже конструкторов. Он с ходу понял идею майора и дочери  сделать брусья на шарнирных рычагах и тут же, «не отходя от кассы», модернизировал их.  Дополнил он и их совместную разработку  новой системы подвески пострадавших с травмами позвоночника на тросах. Причём детали он делал быстро, буквально за день – два, и сам же привозил их сюда и монтировал. Дело двигалось в нужном направлении.  Они уже могли гулять с Виталием по аллеям парка, подолгу разговаривая о разном. Иногда сидели на скамейке, играя в шахматы.  Виталик был сам не свой до этой игры: мог играть часами. Правда, не всегда удачно…   
      А через несколько дней произошло досадное происшествие, чуть не стоившее им и прекращением курса реабилитации, а, возможно, и более серьёзными проблемами.  В тот день майор вышел на улицу один, неся шахматы под мышкой и размахивая костылём в правой руке. Ходунки ему уже были не нужны. А Виталик побежал на кухню попросить ещё по одной кружке какао. Оказалось, что они оба были большими любителями этого прекрасного напитка, тем более что варили его здесь превосходно.  В ожидании вертолётчика майор расставил шахматы и стал понемногу разминать спину, как его учила Виктория. В этот момент к одному из входов в санаторий подъехал внушительных размеров «членовоз», как говорили про такие автомобили ещё во времена Л. И. Брежнева, и из него вышел просто лопающийся от собственной значимости «слуга народа» и прошёл внутрь здания. А его водитель начал разворачиваться и заехал задними колёсами на клумбу, изрядно покалечив розы и другие цветы. За этим его и застал Виталик с двумя кружками какао в руках. Майор не слышал, что говорил этому подонку за рулём борттехник. Вероятно, не очень хорошие и добрые слова, но зато он увидел, как водитель,  вне себя от ярости, попытался ударить Виталия. Тот успел уклониться, плеснув в рожу негодяя какао сразу из двух кружек. Но водитель оказался «тренированным» негодяем и ещё через пару секунд борттехник оказался лежащим на газоне. Мало того, «победитель» отправился к машине и, захватив в ней какой-то продолговатый предмет, снова отправился к Виталию,  намереваясь, очевидно, нанести ему более существенные повреждения. Майор даже не понял, как он оказался рядом с местом потасовки за несколько секунд. Возможно, у борттехника просто был хороший Ангел – Хранитель, который перенёс майора по воздуху, чтобы тот воспрепятствовал бы злодейству водителя «слуги народа». Наверное, этот парень неплохо водил машину, может быть, обладал ещё какими-нибудь достоинствами, но по его лицу можно было смело говорить о двух неоспоримых вещах: звериной жестокости и абсолютной тупости. Увидев майора, он двинулся ему навстречу, сжимая в руке внушительную монтировку:
   - А вот ещё один недобиток… Ну, мля, иди сюда, козёл! Я сейчас тебя уму-разуму учить буду. Иди, тварь….
  Майор двигался навстречу ему медленно и спокойно, как его когда-то учили. Ноги были ещё немного ватными, слабыми и не очень хорошо слушались его. «Помните: в бою главное – это ваши ноги!!! Научитесь правильно  двигаться, и будет вам счастье!» - вспоминал он в который раз слова дядьки Кондрата.  Спасённый борттехник уже пытался встать  на ноги, потирая ушибленную грудь и мотая головой. Не отрывая глаз, смотрел на обезумевшего подонка, вероятно собираясь напасть на него со спины. Но майор спокойным кивком головы остановил Виталика.  Когда до водителя осталось всего три метра, он кинулся с поднятой монтировкой на майора….   Никто вокруг даже не поняли, что случилось: всего в каких-то пятидесяти сантиметрах от офицера водитель встал, как вкопанный, потом после непонятного «хрустящего» звука присел на колени, а после страшного удара в челюсть отлетел на газон. Только монтировка из нержавеющей стали  с жалобным звуком упала на бетонные плитки дорожки и осталась на них лежать. Майор медленно, с усилием передвигая враз онемевшие ноги, подошёл к лежащему и упёрся ручкой костыля ему в горло:
   - Ну что, мразь, жить, наверное, хочешь??...
  Водитель был уже не тем грозным суперменом с монтажкой в руках, мгновенно превратившись в нашкодившего пятилетнего мальчишку:
   - Всё, всё!!! Прости, братан….  Погорячился я…. Всё, прости….
   - Учти, гадина: тронул бы Виталика – я бы тебя здесь прямо на газоне насмерть забил бы этим костылём. Ты понял, животное?...
      На удивление собравшихся на крылечке медсестёр,  мерзавец очень учтиво закивал головой, сплёвывая густую кровавую слюну. Брошенная красивая блестящая монтировка валялась примерно в метре от него. Тяжело поднявшись, водитель медленно побрёл к своему автомобилю, размазывая кровь по лицу и, не забрав монтировку, уселся за руль. Секунд через пять  чуть слышно заработал двигатель машины, и она медленно выехала за территорию санатория.  Девчонки на крылечке бурно обсуждали увиденное, а майор помог Виталику подняться и они медленно, как два пенсионера, пошли играть в шахматы. Но уже без какао….
Уже вечером его ждала настоящая «баня», которую ему устроила Виктория. Он видел совсем близко перед собой её милые глаза, наполненные слезами, из которых периодически вылетали зелёные всполохи, а из прекрасного, очень ладно скроенного и красивого рта также вылетали не менее «интересные» фразы:
   - Как Вам не стыдно! Вы – офицер, а связались с гопником, причём на глазах у всего санатория!!!  А если бы он Вас ударил этим ломиком?! Вам двух пуль было мало??? Вам ещё нужны приключения? А если Вас выгонят завтра за нарушение режима? А? Что Вы будете делать? Где будете восстанавливаться?
   - Ну, во-первых, не двух пуль, а четырёх.  А во-вторых, я буду приезжать к Вам в поликлинику на ЛФК, Виктория…  Вы же меня не выгоните?...
   - Выгоню!
   - А я всё равно буду приезжать….
   - Зачем?
   - На Вас смотреть….
   - Зачем?
   - А мне нравится смотреть на Вас, Вика….  Когда я на Вас смотрю, мне становится легче….  И спина не болит, и ноги обретают былую силу. Вы у меня теперь здесь, доктор, - с этими словами он погладил себя по левой половинке груди, там, где у него было сердце. – И я оттуда Вас уже не выпущу никогда. Вы уж меня извините за это. Такой уж я дубина….
       Она непритворно злилась на него, а сама в это время держала его правое предплечье у себя в руках, усиленно делая вид, что рассматривает  замысловатый  рисунок из многочисленных рубцов, оставшихся на коже после различных «эксцессов», и гладила его правую руку,  периодически вытирая тыльной стороной ладошки бегущие по щекам слёзы.  В этот день они занимались совсем недолго, как в первые дни, и Виктория была какая-то сама не своя. Возможно, торопилась куда-то. Но уже вечером, уезжая из санатория она поцеловала его и попросила больше «не хулиганить». Она уехала, а у него на предплечье осталось ни с чем не сравнимое приятное ощущение от её ладошек. И спина в этот день стала болеть намного меньше, и силы в ногах прибавилось, и ужина он ждал с нетерпением, такой у него разыгрался аппетит. Наверное, впервые после ранения. А после ужина, уже в палате, ему очень захотелось выпить водки, но водки в санатории не было, а изобретать что-то противозаконное не хотелось. Виталик очень рано лёг спать и очень быстро заснул. Очевидно, сказывались переживания этого дня. А к нему сон почему-то не шёл. Он всё думал о Вике, вспоминая её заплаканные глаза и тёплые ладошки. И очень хотел выпить…
      Гоняла она теперь его безжалостно, до полного изнеможения, когда с него сходило не семь, а двадцать потов! А через пять дней после занятий она увела его на лесное озеро, что было примерно в полутора километрах от санатория. Он слышал про него, но не думал, что когда-нибудь сможет до него дойти. Несмотря на то, что вода была уже довольно прохладной, Вика затащила его в воду. В воде ему стало так хорошо, что описать словами было невозможно. В тело вернулись прежние силы, вода забрала остатки боли. А ещё он увидел Викторию в купальнике. Она была так ладно скроена и крепко сшита, что у него перехватило дыхание. Ему так стало стыдно за свои тёмно-синие старые семейные трусы, что он уплыл далеко от берега и Вики и бултыхался там, словно не видевший целый месяц воду тюлень. А потом  они просидели на берегу прижавшись друг к другу несколько часов, пропустив ужин, и вернулись в санаторий уже в полной темноте.  Виталика выписали через четыре дня. Им даже не дали как следует попрощаться, поскольку за вертолётчиком раньше времени приехал «УАЗик» из части, а в их палату «вселился» очень пожилой и не очень разговорчивый полковник-артиллерист. Но они всё же успели обменяться телефонами и договорились встретиться «ещё потом, как-нибудь», не особо, вероятно, веря в эту встречу.
         А через восемь дней выписали и его. Он отнёсся к этому абсолютно спокойно, без особой радости, но и без особого огорчения. Очень хотелось домой, пусть даже и в пустую холостяцкую квартиру, но домой! Только одно обстоятельство сильно его огорчало: Вика жила в соседнем городе, и если в санаторий она могла ещё как-то выбираться после основной работы в госпитале, то к нему ей приезжать было уже немного сложнее. Их разделяло почти 70 километров. Но он надеялся позже как-нибудь решить эту проблему. Главное сейчас было съездить на дачу, забрать Барсика. Вспомнить, как он появился у него, вспомнить Славку. Барсик был словно тонкой связующей нитью, что помогала ему держать в памяти ушедшего друга где-то совсем рядом, словно капитан уехал куда-то  ненадолго и скоро вернётся обратно, и всё будет опять как прежде. А ещё надо было навестить Лиду и могилу Славы. Погулять с сыном. Он специально не звонил ему, не говорил, что тяжело ранен. Чтобы не радовать бывшую супругу. Ему казалось, что известие о его ранении может вызвать у неё если и не радость, то  хотя бы чувство собственной правоты, поскольку в последние месяцы перед расставанием она нередко говорила ему: «Вот смотри, случится что-нибудь с тобой страшное, так никто о тебе и не вспомнит! Никто не позаботится! Тоже мне, спаситель человечества….»  Эти слова били сильнее, чем приклад автомата.  Причём нередко после этих слов ломило виски и болело сердце. Она, естественно была не совсем права. Ребята его навещали, медики, что смогли – сделали. Наверное, дадут неплохую пенсию. Но со службы выкинут. Это уж точно. Калеки никому не нужны. Тем более на такой «работе». Но он сейчас особо по этому поводу и не переживал. Жизнь и его учителя научили его одному неплохому правилу: решать задачи надо по мере их возникновения и не переживать заранее, тем более из-за пустяков.
    За ним никто не приехал, что в принципе его не сильно удивило. Он медленно, не торопясь, вышел на дорогу и зашагал в сторону железнодорожной станции, где была стоянка такси.  Доехал до автовокзала, сел в автобус и поехал домой. Он решил, во что бы то ни стало, сегодня же, поехать в садоводство и забрать кота к себе. По дороге он позвонил маме и Виктории, сообщив им, что возвращается домой. Мама очень звала его к себе хотя бы на пару дней, обещав напечь пирогов и наварить борща. А Вика сказала, что, скорее всего, завтра приедет к нему, и они продолжат «тренировки»…. Пассажиров в автобусе было немного, всего семь человек, и майор сидел на своём сидении один, как барин,  глядя в окно на проносящийся за окном лес, улыбаясь каким-то своим мыслям. Наверное, он радовался тому, что остался жив, радовался возвращению домой,  радовался, что увидит кота, а особенно – приезду Виктории. Посмотрев на соседнее, через проход, пассажирское сиденье, он увидел на нём одиноко лежащую сумку. Но тут  же понял, что это сумка сидящей сзади женщины с ребёнком. Еле заметно улыбнулся своей сверхбдительности.
      Невольно вспомнил давнишнюю историю почти десятилетней давности, когда их ещё молодых офицеров-сапёров, подняли по тревоги в учебном центре и приказали срочно приехать в город и обезвредить неизвестную сумку, обнаруженную в трамвае. Взрывотехники ОМОНа были где-то за городом, а трамвай встал в очень неудобном месте. К тому же рядом была музыкальная школа. Их «Урал» нёсся, как ошпаренный, рыча своим могучим дизелем. Их группа, состоящая из капитана – преподавателя и трёх молоденьких старших лейтенантов, сидела в кузове, качаясь во все стороны на поворотах и перед светофорами. Задача была непростой: обезвредить самодельное, неизвестное взрывное устройство. Примерно на полпути у капитана заработала рация:
   - Рубин, я – Геодезия! Ответьте мне, пожалуйста! Приём!
 По голосу он узнал Любочку. Красавицу-связистку из штаба.
   - Рубин, почему молчим….
  Капитан схватил рацию:
   - Слушаю Вас, Любочка!
   - Не Любочка, а Геодезия! Рубин, не нарушайте правила радиосвязи! Слушайте меня! По основному заданию – отбой! Возвращайтесь на базу! Отбой!  Как поняли меня?
   - Как на базу, Люб….  Ой, извините, Геодезия! Что случилось?
   - Трамваи уже пошли.
   - Как пошли???  Что случилось?
   - Пассажиры сумку из трамвая  выбросили….
   - Как выбросили??? Куда?
   - Они её прямо на дорогу выбросили…. Возвращайтесь…
  Какое облегчение они испытали от этого немыслимого и в то же время смешного сообщения! Напряжение уходило, как боль после приёма сильнодействующего лекарства.  И наступал такой приятный «отходняк»,  который наступает  у любого нормального человека, который только что выполнил очень ответственное задание.  Или каким-то чудом избежал выполнения…. А как они потом ржали, уже на территории части.  Как молодые кони.  Даже чуть – чуть выпили!   И он опять еле заметно улыбнулся этому далёкому, к сожалению уже подёрнутому дымкой прошедших лет,  воспоминанию…
      Квартира встретила его пустым холодильником и целым ворохом платёжных документов за услуги ЖКХ. Но он быстро перекусил банкой фаршированного перца, что всегда были у него в запасе, положив туда полстакана сметаны, купленной по пути, попил чаю и пошёл на стоянку, где ждал его любимый «УАЗ – ПАТРИОТ». Уже через полчаса он был в садоводстве. Немного тревожило то, что бабе Дуне он сделал уже более десяти  звонков, но она всё не отвечала. Такого раньше не бывало никогда. Слышала она плоховато, но сын специально купил ей телефон с очень громким звонком и ярким огоньком, сигнализирующем о непринятых вызовах. Так что после двух - трёх звонков он всегда дожидался ответа.  А тут вдруг – тишина…  Она немного тревожила майора, но он сейчас старался думать о хорошем. В кармане куртки у него лежали три пакетика с любимым кормом для кота. Он уже представлял, как кормит Барсика, как тот благодарно «бодается» головой и тарахтит. Кот чаще всего требовал, чтобы хозяин кормил его с руки. И хотя корма чаще всего были жидкими и пачкали руку, Барсик «очищал» её потом невыносимо шершавым языком дочиста. Только надо было немного потерпеть, поскольку поверхность его язычка покрывали сотни невероятно твёрдых и острых щетинок. Если же было совсем невмоготу, и он пытался убрать от зверя руку, то кот сразу прихватывал её лапой, а иногда и зубами. И отпускал только тогда, когда по его мнению рука становилась чистой. Майор ходил по участку, звал кота, но тот не приходил. И бабушки Дуни на участке тоже не было. Вскоре он услышал на соседнем участке возню Лины Адольфовны, доктора-невропатолога на пенсии. И пошёл к ней. Она увидела его на удивление ещё на подходе:
   - Привет, дорогой! Что-то тебя давно не видно было. Где пропадал, дружочек? Как мама себя чувствует? Что-то она давно не приезжала к тебе….
   - Спасибо, Лина Адольфовна, вроде бы ничего. Я и сам у мамы давно  не был, вот только что вернулся из командировки.
   - А хромаешь чего?
 Майор не знал, что ответить старому опытному и очень педантичному доктору, сохранившему способность ясно и чётко мыслить в столь преклонном возрасте.  Она была способна  поставить диагноз ещё на расстоянии. И которая к тому же была ещё немкой. Но всё же решил схитрить:
   - Да подвернул тут ногу на учениях. Но пока не проходит…
   - Так лечить же надо! Знаю я вас, молодых. Носитесь всё, бегаете, о своём здоровье думать вам некогда. А здоровье смолоду беречь надо.
   - Спасибо, Лина Адольфовна! Буду лечиться! А Вы зверя моего не видели случайно? Что-то и бабы Дуни не видно….
   - Барсика я твоего сегодня не видела, а баба Дуня в реанимации, дружочек. Криз тут у неё случился серьёзный, так прямо отсюда и увезли дней пять назад. Но сейчас вроде как получше, так что может уже и на отделение перевели. Ты подойди через часик, я узнаю.
 Лина Адольфовна снова склонилась над грядкой и с немецкой педантичностью принялась доделывать что-то среди цветов. Вдруг она неожиданно распрямилась и снова позвала его:
   - Ты вот что, дружочек, кота своего найди обязательно и домой увези хотя бы на время! Тут у нас вчера какие-то мрази приезжие развлекались. Так у Петровны вон с того участка кошака гвоздями к столбу прибили. У Клавы-сторожихи собаку от цепи кусачками откусили и с собой увезли. Вот время какое страшное! Какой только мрази на свет не появится! Ищи, ищи своего зверюгу….
  Лина Адольфовна была очень позитивным и доброжелательным человеком. Он никогда не слышал от неё ни грубого слова, ни каких-либо гадостей. Выйдя на пенсию уже в достаточно приличном возрасте, жила в тёплое время года вместе с мужем на дачном участке. Что-то сажала на грядках и в теплицах. На участке было много цветов.  Но сейчас слова этой очень приятной женщины почему-то не на шутку встревожили майора. Он даже почувствовал какой-то холод внутри и необъяснимое беспокойство. Ещё раз позвал кота. Но вокруг было тихо, и никто к нему не бежал. Оставив машину на участке, он пошёл в сторону главной дороги в надежде там докричаться до кошака или узнать о нём что-нибудь. Людей и машин он не встретил, и на его зов никто не отзывался….
       Он нашёл Барсика совсем недалеко от своей улицы, в траве у самого края канавы. Получалось, что он несколько раз проходил мимо своего кота, а тот даже не смог подать ему знак. Кот лежал на боку, часто и тяжело дыша. Шубка его на боку и спине была сильно испачкана кровью. На мордочке тоже запеклась кровь. И только когда майор подошёл к зверьку вплотную, тот немного приподнял голову, как-то виновато, словно Славка, посмотрел на своего хозяина и еле слышно мяукнул, уронив голову обратно на траву. Майор вначале ничего не мог понять: что же всё-таки случилось с кошаком? Сбила машина? Порвали собаки? Ударил человек? Только когда он начал ощупывать маленькое изувеченное тельце, он всё понял: кота ударили, видимо, металлическим прутом поперёк тела, сломав ему позвоночник…. Он попытался взять зверька на руки и отвезти в город.  В надежде на то, что вдруг произойдёт чудо и тот поправится, но кот еле слышно застонал от боли. Жизнь уже покидала маленькое тельце.
          Майор сел на траву, опустив ноги в канаву, и легонько положил руку на зверя выше раны, ближе к голове и начал очень осторожно гладить его. А в ответ кот приподнял голову, посмотрел на своего хозяина и едва-едва слышно «затарахтел».  Так они и сидели примерно полчаса: покалеченный, но живой хозяин и умирающий изувеченный людьми кот. Постепенно «песенка» Барсика становилась всё тише и тише, пока не затихла совсем. Видимо, у разных людей имеется разный предел прочности. Майор почти не плакал, когда погиб Слава. Не плакал, когда его хоронили. Не плакал, когда начала разваливаться их легендарная группа. Не плакал, когда понял, что его выкинут из армии, как паршивую собаку. А тут уже не выдержал. Он даже не плакал, а еле слышно кричал, зажав рукою рот, вцепившись зубами в плотную материю куртки, чтобы вдруг ненароком его не услышали соседи….
  Барсик был для него не просто кот. Он, словно маленький трамвайчик, ездил между двумя станциями, соединяя их: прежней жизнью майора, где они были все вместе, где был живой Слава, и нынешней, где почти ничего не осталось. Пока живой был Барсик, то живым был и Слава. И их легендарная группа была, как и положено, в полном составе, готовая выполнить любой приказ командования. Так же играла в футбол, обедала в столовой, сидела у костра по вечерам, слушая песни под гитару и чуть-чуть выпивая. Но кто-то очень жестокий скинул этот маленький трамвайчик с рельсов, ударив вдобавок по нему арматурой. Майор постепенно совладал с собой, встал с земли, отряхнув брюки, и еле слышно прошептал:
   - Прости, зверь. Не уберёг…  Но я отомщу, ты не думай….  Найду и отомщу!  За вас за всех. За тебя, за Славку.  За всех!
        Он быстро, как мог, дошёл до машины, завёл двигатель и подъехал к убитому коту. Ноги опять плохо слушались, опять стали  ватными и слабыми. Он держался за борт машины, чтобы не упасть, когда вылез из неё.  Взял полотенце, переложил на него кота, с невыносимой болью  слушая, как хрустят сломанные косточки, перенёс на заднее сиденье. Он похоронил зверька в лесу, недалеко от садоводства, у большой и красивой берёзы. Здесь же, в лесу, он принял решение: ничего не говорить о смерти кота сыну и матери. Да, очевидно, боль, разделённая с близкими людьми, становится легче. Но он не хотел причинять боль ни матери, ни сыну. Встать с земли после того, как он зарыл могилу, было для него большим испытанием. Ноги не слушались совсем. Он вставал минут пять, обнимая ствол берёзы. Зрелище было отвратительное. Молодой и с виду здоровый мужик не смог встать с земли. Измазал брюки в земле и траве. Но до машины всё-таки дополз. И поехал домой. Самым потрясающим было то, что именно в этот момент, когда он выезжал из леса, позвонила Виктория. Она каким-то седьмым чувством поняла, что с ним творится что-то не то. И заставила всё рассказать. А он и не особо противился. Только остановил машину, прижавшись к обочине, и долго-долго рассказывал ей, что он пережил за последние пару часов. Вика потом долго говорила ему что-то хорошее и ободряющее, но он усвоил только одно из услышанного: она завтра утром приедет к нему. Подъехав к дому, он даже не стал отгонять машину на стоянку, а оставил её во дворе. Понимал, что не хватит сил доковылять  оттуда до дома и подняться на пятый этаж. Долго, почти час, сидел в салоне, привыкая к новой реальности, пытаясь набраться сил для подъёма в квартиру.  Вдыхал «мирные» запахи обычной человеческой жизни. Мало кто из гражданских лиц может в полной мере ощутить прелесть запаха салона машины, тёплого хлеба, вкусного ужина, скошенной травы,  волос любимой женщины.  Ему очень не хотелось сейчас идти в квартиру, где очень многие предметы напоминали ему об убитом дружке. Но наваливалась 10-титонная усталость от дороги и невыносимых переживаний сегодняшнего дня. Он очень медленно, опираясь на руки, сполз на землю. Резанула резкая боль в области сломанного ребра, но зато не упал, удержавшись на ногах. Ноги слушались его, но не в полной мере. Захлопнул дверцу, поставив машину на сигнализацию. Словно пьяный, осторожно, боясь потерять равновесие, пошёл к подъезду и поднялся в квартиру.
         Всего несколько часов назад он ходил по своей квартирке, в принципе, относительно счастливым человеком. Да, потерял работу, потерял здоровье, но зато у него были крыша над головой, сынуля, мама и кот, которые его любили. А ещё у него была Вика. Этой девушке он был благодарен безмерно. Поскольку он знал, что, если бы не она, он, возможно, никогда бы не встал на ноги. А теперь была уже новая реальность. У него было всё то же самое, только без кошака. Он прошёл на кухню, вскипятил чайник, заварил свой любимый чай. Но обжигающий ароматный напиток не лез почему-то в рот.  Даже водки не хотелось. Просидев около двух  часов перед телевизором, он с большим трудом принял душ и пошёл спать. Но сон не шёл. Он ворочался в постели всю ночь, применяя различные техники для засыпания, но ничего не помогало. Наверное, впервые в жизни он ощутил нестерпимую ломоту в области сердца. Раньше он даже представить себе не мог, что же это такое, когда «болит сердце».  А тут – пожалуйста. Только под утро он забылся на пару часов поверхностным неглубоким сном и проснулся с первыми лучами солнца. Долго лежал в кровати с открытыми глазами, «переваривая» вчерашнюю беду. Только сейчас вспомнил, что забыл позвонить матери и сыну. Но это было даже к лучшему: мама сразу бы поняла, что что-то случилось. Её обмануть в этих вопросах было весьма затруднительно. А сынишке он решил звякнуть уже днём, чтобы ненароком не разбудить его. Встал он с кровати с большим трудом: ноги после вчерашнего по-прежнему слушались его плохо.  Были какими-то «ватными» и в то же время «деревянными». Прошёл на кухню, поставив на плиту чайник, и сел за обеденный стол, наблюдая за тем, как синие огоньки пламени облизывают его донышко из нержавеющей стали. Вслушивался в такое уютное и домашнее шипение воды в чайнике. Смотрел на пустую миску Барсика и начатый пакет корма рядом с ней. Когда чайник засвистел невообразимо громким паровозным гудком, поднялся со стула, налил себе кипятка в кружку, бросил туда горсть заварки и, ещё раз взглянув на пустую кошачью мисочку, разрыдался. Плакал почти беззвучно, уже по привычке кусая себе предплечье, изредка поглядывая на ненужные теперь никому кошачий корм и мисочки. Чай пить он не смог, глотнул из банки холодной воды и пошёл в комнату смотреть телевизор. Он без конца переключал каналы, пытаясь отыскать что-нибудь стоящее, но найти ничего не смог…
         Вика так и застала его сидящим на диване с пультом в руке. Она непонятно каким образом проникла в подъезд и сразу позвонила ему в дверь. Он не сразу понял, кто это его тревожит в столь ранний час, но сразу побежал открывать дверь, точнее сказать постарался открыть дверь как можно быстрее на своих «нетвёрдых» ногах.  Увидев Викторию, он так обрадовался, что несколько секунд не мог произнести ни слова. Стоял, словно контуженный, и смотрел на девушку. На душе стало так хорошо, словно и не было вчерашнего несчастья. Словно в него влили несколько глотков живительной влаги, какого-то эликсира, может быть, даже «Живой воды». А Вика, обняв и поцеловав его,  сразу же прошла на кухню, достала привезённый с собою передник и стала доставать из сумки привезённые продукты и огромную бутыль самогона. Он зашёл на кухню следом за ней, но был сразу же выставлен оттуда в гостиную, а Вика занялась приготовлением завтрака. Она впорхнула в комнату минут через десять, захватив с собой огромное блюдо с  порезанными кусками мяса и зеленью. А ещё самогон и два стакана. Села рядом с ним, забравшись с ногами на диван, и протянула бутылку ему:
   - Наливай! Давай зверя твоего помянем…. Это самогон дяди Вити, родного брата моего отца. Он его сам делает. На можжевельнике и травах. Тебе надо сейчас, иначе сердце треснет.  Пей! А это индейка копчёная. Он вчера сам коптил, специально для офицеров спецподразделений.  Раненых и выздоравливающих офицеров.  И настоящих офицеров. Отец его попросил….  Попробуй!
 Ему стоило большого труда «влить» в себя стакан самогона, но он сделал это, подавив рвотный рефлекс.  Для него это было удивительно. Во-первых, на этом настаивала Вика, которая имела к алкоголю всё-таки больше отрицательное отношение. Во-вторых, он никогда не начинал пить так рано, прямо с раннего утра. Минут через пятнадцать  в голове приятно зашумело, он выпил ещё, и боль понемногу стала отступать.  Потом они долго сидели с Викой, прижавшись друг к другу, и ему от этого было очень хорошо. Водка всё-таки немного смогла снять у него жуткое напряжение и чуть-чуть «развязала»  язык, и через некоторое время он чуть слышно выдавил из себя:
   - Я убью их….  Найду и убью….
 Девушка ничего не сказала ему в ответ, только сильнее прижалась к нему и громко заплакала. А он, оказавшись через несколько минут на коленях Вики, крепко уснул. Проспал он, вероятно, около трёх часов, проснувшись уже в послеобеденное время. Он всё так же находился на коленях у Вики, только повернувшись лицом вверх. И первое, что он увидел после пробуждения, это были её прекрасные глаза, которые смотрели на него сверху с нескрываемой симпатией. Она так прекрасно улыбалась, что, казалось, из её лучистых  глаз не перестают сыпаться золотистые искорки. И ему было хорошо находиться под этим искрящимся дождиком. Она положила руки ему на лицо, поцеловала в губы:
   - Ну что, товарищ алкоголик, будем просыпаться? Или поспим ещё?
   - Будем просыпаться….
   - А пить ещё будете?
   - Нет, не будем.  Пьянству – бой!...
 Она провела у него два прекрасных, но отчего-то очень коротких дня. За это время они успели навестить Славину могилу,  покатались с сыном на каруселях в парке отдыха.  Потом Вика уехала….
              А дальше наступили обычные будни.  Он мотался по различным медкомиссиям, оформлял кучу документов.  И лишь изредка встречался с сыном и Викторией….  К матери съездить сейчас никак не представлялось возможным.  А ещё он  искал подонков, убивших Барсика. Искал днём и ночью, вычисляя маршруты их движения, пытаясь обнаружить их передвижную «душегубку». Пока вроде бы как случайные обстоятельства не свели его с удивительным человеком – Анатолием Викторовичем, полковником в отставке.   Он, по-видимому, имел в своё  время  какое-то отношение к группе «Зенит»,  поскольку на одной из множества  фотографий он стоял в группе офицеров, штурмовавших дворец  Тадж - Бек в Афганистане  во время проведения операции «Шторм – 333», во главе с легендарным полковником Г. И. Бояриновым.  Да и другие снимки неопровержимо говорили о том, что хозяин квартиры в прошлом был, по-видимому, офицером спецназа КГБ СССР.  Их познакомил его давний приятель Сашка Привалов, приходящийся Анатолию Викторовичу дальним родственником. У этого легендарного человека, как выяснилось, после смерти жены остался только один преданный друг – не очень молодой, но очень верный пёс и товарищ,  овчарка Грей.  Которого на прогулке отравили какие-то подонки.  Умирал Грей мучительно, несколько суток, и приехавшие ветеринары ничего не могли поделать, несмотря на целую кучу капельниц и уколов.  Полковник, когда рассказывал о своей собаке, не мог сдержать слёзы, как ни старался. Человек, прошедший не одну войну, здесь выглядел абсолютно беззащитным ребёнком, у которого случилось непоправимое горе. В который раз он убедился в том, что очень сильные люди бывают очень беззащитным в некоторых вопросах….  И здесь, в квартире старого офицера спецназа, ЕГО ТОВАРИЩА ПО ОРУЖИЮ, майор дал себе клятву искать этих  ублюдков с удвоенной силой. Искать и обязательно найти, во что бы то ни стало.  Найти и отомстить….
            Он вышел на них примерно через месяц после «чаепития» у полковника спецназа КГБ СССР. Он уже знал их ублюдочную  машину, знал примерные маршруты их движения, где они живут, в администрациях каких населённых пунктов заключают контракты….   Его удивляла АБСОЛЮТНАЯ уверенность этой погани в своей безнаказанности: они совершали свои «набеги» на садоводства, городские микрорайоны и  деревни даже днём, абсолютно уверенные в том, что за содеянное им ничего не будет.  Майор чувствовал, какое наслаждение испытывают эти нелюди от человеческих страданий.  Как им нравятся слёзы детей или стариков от потери иногда единственного живого и преданного существа рядом с ними. Как они смеются над людской болью. Он их искал и, наконец, нашёл….  Он пришёл во двор этого огромного дома, когда вакханалия, пусть даже в отношении всего лишь одного кота, подходила к концу.  Кота он спасти не сумел, но отомстил за его смерть сполна.  Да и за убийство Барсика тоже….  Мёртвые негодяи так и остались лежать на земле около первого и второго подъездов дома, а он, взвалив на плечо мёртвого зверёныша,  медленно уходил от дома и горящей машины….   
         Майор не торопясь шёл к своему автомобилю, оставленному за два квартала от места его последнего боя, окольным кружным путём, обходя освещённые дворики домов и редких прогуливающихся людей.  Даже следы на всякий случай он обработал «Кайенской смесью». Если по его следу пустят собаку. Вероятность этого была всего несколько процентов, но он должен был учитывать даже такую возможность. Его УАЗ стоял в тени под огромным разлапистым деревом с почти облетевшей кроной, рядом с непонятным одноэтажным  домиком за кованой оградой. Кота надо было бы снять с плеча и как-то спрятать от возможных свидетелей и видеокамер, но он не желал сейчас чрезмерно трусить и прятаться.  Не исключено, что если бы ему навстречу попался полицейский патруль, он всё равно не стал бы прятать кошака. Но и живым он всё равно бы не дался в руки полицейским: в заднем кармане брюк у него лежал маленький пистолетик Ruger LCP, который он захватил в кабинете офицера крайне недружественной страны, которую они несколько лет назад очень удачно принуждали к миру. Вражеский подполковник так быстро удирал из своей части, захваченной Русским спецназом, что оставил на столе дымящуюся сигарету и чашку горячего ароматного кофе. А также новенькую «Беретту» и сделанный из бронзы набор для ухода за ней фирмы «Браунинг» и второй компактный пистолетик. Пистолет был достаточно миниатюрный, лёгкий, помещался у него на ладони, но был в то же время «серьёзного» калибра в 9 мм, так что ему бы хватило… 
         Он открыл водительскую дверь, бросил на пассажирское сиденье старенькое полотенце и положил на него мёртвого кота. Потом вытащил пистолетик из кармана, выщелкнул магазин. Магазин был рассчитан на семь патронов, для чего в его стенках были проделаны столько же отверстий – индикаторов  на каждой стороне, чтобы было видно, сколько осталось патронов. Но тусклой желтизной латуни светились только четыре верхних окошка. В нём и изначально было всего шесть патронов, и два из них они со Славой отстреляли, чтобы проверить «аппарат».  Но четыре патрона было даже «много». Если бы что-то пошло не так, и возникла бы реальная угроза его задержания и ареста, он знал, КАК нужно поступить.  Жаль только было маму. И Вику. Он уже не представлял себе дальнейшую свою жизнь без этой девушки. Без её чудной улыбки.  Без запаха её волос.  Без её чудесного живота с бархатной кожей и едва различимыми «кубиками», что он успевал увидеть в свете крохотной красной лампы, которую Вика переставляла с прикроватной тумбочки  на пол, когда приезжала к нему домой. Боялась, что её могут увидеть в свете этой лампы из дома напротив. Он почувствовал в эти мгновения огромную усталость, навалившуюся на него внезапно, откуда-то сбоку, словно снежная лавина.  Вогнал обойму обратно в рукоятку пистолетика, проверил крохотный предохранитель и засунул его опять в задний карман брюк. Снимая с себя офицерскую плащ-палатку, заметил, что правый её рукав вымазан чем-то тёмным и липким. Понял, что это была кровь хозяина «Балисонга». Первым желанием было выбросить где-нибудь за городом испачканный плащ, но его подарил ему Анатолий Викторович в знак уважения и он не мог так просто расстаться с дорогим подарком. От него так приятно пахло хорошим табаком и чуть-чуть нафталином. Но и оставить эту кровь на плаще было для него невыносимо, словно это была кровь прокажённого больного. Он накрыл плащ-палаткой кота, спустив испачканный рукав на пол, ополоснул руку в луже, сел за руль и завёл двигатель.
       Где-то далеко послышался рёв пожарных машин, а ещё через несколько секунд в промежутке между домами, стоящими вдалеке, он на мгновение увидел две промелькнувшие пожарные машины, которые неслись на вызов, крутя фиолетовыми огоньками. Наверное, они очень спешили во двор большого Г – образного дома….  Майор сидел несколько отрешённо, прислушиваясь к мерной работе двигателя. Он почему-то именно сейчас вспомнил сегодняшний утренний телефонный звонок. Звонил ему полковник Павел Романович Рощин, его бывший преподаватель по минно-взрывному делу из учебного центра.  Этого офицера (тогда ещё подполковника) они очень уважали и откровенно побаивались. Всегда безупречно одетый, с идеальной выправкой и гладко выбритый, в строгих очках, он больше походил на преподавателя ядерной физики, чем на офицера-сапёра. Они мало что знали про него, но на его занятия шли с большим  удовольствием. Но и с некоторым испугом. Получить у Павла Романовича положительную оценку было делом весьма и весьма затруднительным.  Поговаривали, что он был учеником самого «Товарища Родольфо» - легендарного разведчика-диверсанта Ильи Григорьевича Старинова.  В Афганистане вроде бы служил в знаменитом 45-ом отдельном инженерно-сапёрном полку, наводя ужас на душманов своими минно-взрывными заграждениями, которые в принципе было невозможно не то чтобы разминировать, но даже обнаружить! Знаменитая «Звезда Рощина», «Шлагбаум», «Симфония», «Медуза» - это всё были его гениальные наработки, способные «запереть» в ущелье не только роту, а даже целый батальон.
     Поговаривали, что его даже представили к званию Героя Советского Союза, но за его язык и неумение ладить со «штабными», награду «снизили» до Боевого Красного Знамени….. Он был очень немногословным офицером, почти никогда никого не хвалил, получить у него на занятиях отличную оценку было почти невозможно. Они почти никогда не видели его смеющимся или улыбающимся. Сам же подполковник иногда шутил, сохраняя при этом абсолютно невозмутимое лицо. Майор запомнил несколько его «шуток»: «Чтобы сапёру не пораскинуть мозгами в прямом смысле, это почаще нужно делать в смысле переносном…», «Эффективность плаката «Осторожно, МИНЫ!» можно повысить, установив рядом второй – «Вперёд, идиоты!» Но особенно в память врезалась фраза, прозвучавшая неоднократно: «Запомните! В засадах НЕ СИДЯТ! ИХ ПРОВОДЯТ!!!» Зачем он вдруг спустя столько лет понадобился Павлу Романовичу? Почему он так настойчиво позвал его к себе на разговор?? О чём он хочет с ним говорить???  Дождавшись, когда мотор немного прогреется, он включил первую скорость и медленно покатил в сторону проспекта… 
      Машин на дорогах было мало, да и светофоры на перекрёстках мигали жёлтыми огнями, так что через три минуты  он уже выехал на городские окраины, а потом и на шоссе. Трасса была почти пустой: проехав несколько километров, он встретил только одну фуру и легковушку, спешившие в город. Километров через десять он подъехал к Т – образному перекрёстку и повернул в сторону Виктории. Но до неё нужно было проехать ещё более ста километров! И тут майор почувствовал такой непреодолимый голод, что, казалось, за горячую лепёшку и стакан чая он отдал бы тысячу рублей! На противоположной стороне дороги стояли несколько ларьков и два кафе, завлекая проезжающих водителей очень «вкусной» рекламой и разноцветными огоньками. Он припарковался на обочине, перешёл дорогу и направился к ближайшему кафе, где на больших окнах мигающими буквами было написано: «Самса. Хычины. Беляши». Его встретила очень доброжелательная девушка, которая мило улыбнулась ему, поздоровалась и спросила: «Что мы будем кушать?»  Запах стоял невозможный, его нельзя было ни с чем спутать: в глубине  этого заведения явно работал тандыр!  Он взял  хычин, две самсы и два стакана кофе с молоком, надеясь и перекусить, и отогнать сон и усталость.  Ел он с большим аппетитом, отвернувшись к оконному стеклу, чтобы наблюдающая за ним миловидная девушка за прилавком не видела его зверского выражения лица и быстро  пропадающих во рту пирогов. Пил обжигающий кофе, попутно желая согреться и отогнать от себя неприятный охватывающий всё тело  холод. Разделавшись достаточно быстро со столь поздним ужином, он поблагодарил девушку и направился к машине.
      Развезло его почти сразу, как он оказался в салоне автомобиля. И он понял, что нужно поспать, хотя бы часа два - три, чтобы были силы и похоронить убитого кота, и доехать до Вики. Проехав ещё метров сто, он припарковался на обочине просёлочной дороги, выключил двигатель, запустил автономный обогреватель и провалился в глубокий, обволакивающий всё тело мягкими перинами, сон….   За окнами машины творилось что-то невообразимое: завывая,  бушевал налетевший неизвестно откуда взявшийся северный ветер,  раскачивая висящие на ларьках разноцветные фонарики, ломая  ветки деревьев, попутно срывая с них последние листочки.  Словно откуда-то издалека,  из стран вечного льда и вечного холода, из-за тысячи километров, прилетели сюда сотни голодных и злых демонов, обрушив на этот крохотный, но такой уютный придорожный посёлок всю свою злобу и мощь. Возможно, они были очень рассержены тем, что, как минимум, двое их слуг сегодня отправились «на тот свет».  Не выдержав  резких порывов ветра,  кое-где рвались даже электрические провода, которые, падая на землю, высекали целые снопы искр, словно из гигантских бенгальских огней.  Несколько сломанных веток  умудрились упасть на крышу внедорожника. Но майор этого уже не слышал. Он спал…. 
Проспал он около пяти часов и проснулся уже под утро. Было ещё темно, но ветер поутих. Обогреватель почему то не работал, но в машине было всё равно тепло. Окружающее его пространство было укутано сырым холодным туманом, в котором мимо него по шоссе медленно проплывали огромными светящимися клубками  проезжающие машины. Он потянулся, разминая затёкшие ноги и руки, одновременно удивляясь тому, сколько часов он смог вот так  «придавить». Чувствовал он себя неплохо: не болела спина, да и в ногах ощущалась сила. Захотелось умыться, но в данных обстоятельствах сделать это было практически невозможно. И, как ни странно, захотелось хотя бы немного перекусить. Идти в это уютное кафе с приготовленными в настоящем тандыре  самсой и удивительными  хычинами он посчитал не совсем удачным решением. Поэтому через несколько минут он завёл двигатель и поехал дальше по трассе, в сторону Виктории…. Километров через тридцать он смог неплохо перекусить и даже умыться. Теперь надо было где-то похоронить кошака. Он так и лежал рядом с ним на пассажирском сидении, накрытый плащом Анатолия Викторовича. Только задние лапы в белых «сапожках» торчали наружу. Майор решил похоронить зверя поближе к тому городку, где жила Вика, чтобы иногда, пусть изредка,  навещать его. И просить прощения за то, что не успел…. 
    Километров за двадцать до «Викиного» города он увидел справа от трассы уходящую в лес «грунтовку» в окружении огромных вековых деревьев. Свернув на неё, он проехал не более ста  метров и остановился. Вокруг было так темно, что казалось, будто лес этот сказочный, и что через некоторое время из лесу может выйти Баба – Яга  или  Леший. Было уже достаточно холодно, но здесь приятно пахло осенней прелью и хвоёй. Взяв под сидением «древнюю» сапёрную лопатку 1907 года выпуска (Славин подарок!), он решил выкопать  маленькую могилку в корнях большой ели.  Но вынимая её из чехла,  заметил упавшую на землю небольшую открытку.  Поднял её и посветил фонариком. На обратной стороне тонким синим фломастером было написано: «Командир, будь счастлив и живи долго!» Это была Славина открытка, подаренная ему несколько лет назад на день рождения вместе с раритетной лопаткой. Но он не знал о её существовании! Лопатку берёг и практически ей не пользовался. И только здесь открытка сама «выпорхнула» из чехла.  Грудь сдавило жуткими тисками, затряслись губы, начали слабеть руки и ноги. Он медленно опустился на корень дерева, медленно и тихо повторяя: «Славка, Славка…..» Кусал губы, размазывая рукой побежавшие отчего-то по щекам  слёзы.  Просидел так несколько минут, пока не замёрз, и начал копать могилку. Земля была мягкой и в глубине ещё тёплой. От неё исходил очень приятный аромат прелых лесных листьев, который не встретишь больше нигде, особенно в городе.  Он опустил туда завёрнутое в полотенце тело бездомного кота, положив на свёрток  смоченную бензином тряпку, чтобы не разрыли дикие звери. Потом настал черёд его обуви, матерчатого коврика для ног  из машины с частицами грунта от Г-образного дома и отрезанного от плащ-палатки рукава ниже локтя с кровавым пятном.  Плохо было то, что он забыл в машине свои берцы и остался стоять на холодной и мокрой земле в одних носках. Он отнёс это подальше в лес, облил бензином и поджёг.  Яркое пламя высотой более двух метров взвилось вверх, словно ужаленное и заплясало на пожираемых им предметах, будто было живым и радовалось предоставленной возможности,  ярко освещая окружающие деревья. Майору на миг показалось, что всё происходившее с ним за последнее время ему просто приснилось. Что жена никуда не уходила, что цела вся его группа, живы Слава и Барсик, сынок тоже рядом и что все они сидят в лесу у костра в ожидании шашлыков, поют песни под гитару. И чуть-чуть выпивают. А под утро, сонные и сильно уставшие, поедут по домам «отдыхать» от отдыха.
     Но реальность напомнила о себе абсолютной тишиной ночного леса и отвратительным запахом сгоревшей одежды, коврика и кроссовок. Запах дыма от тлеющих угольков сильно напоминал отвратительный запах горевших автомашин, когда он отходил по ущелью со Славой на плече к вертолёту. У него продолжали немного трястись  руки, и сильно захотелось курить. Он дымил крайне редко, и многие его знакомые говорили ему, что так курить, как он, лучше вообще не курить. Но здесь вдруг захотелось. И захотелось так, что «сводило» зубы. И руки заходили «ходуном». А ещё он сильно замёрз: не став одевать испачканный кровью плащ, он остался в одной летней куртке, да ещё почти босиком. И вдобавок ко всему вдруг сильно заболела спина и рёбра в тех местах, куда его ранило. Боль была такой силы, словно в эти места  воткнули ножи или большие гвозди. Он попытался размять перекошенную окаменевшую спину, но быстро сообразил, что в таком состоянии, не разогрев толком связки и мышцы, он сделает только хуже. Подняв с земли лопатку и чехол, аккуратно положил туда открытку и медленно побрёл к машине. В одних носках. Мысленно улыбнулся от такого «весёлого» зрелища: майор спецназа ГРУ в носках гуляет по лесу с сапёрной лопаткой в руках… И, уже подходя к своему УАЗу, он вдруг невольно связал воедино целую цепочку событий: его ранение в позвоночник, гибель кота из-за тяжёлой травмы спины, Славину открытку… Погибший капитан своей открыткой что-то очень хотел сказать ему. Что-то очень важное. И первая мысль, что пришла майору в голову, была о том, что, вероятнее всего, его Барсик специально «подставился»  подонкам в садоводстве, чтобы погибнуть и забрать с собой болезнь своего хозяина и друга. Это умозаключение шарахнуло его по башке, словно железнодорожная шпала. Даже закружилась голова. Он остановился на несколько секунд, постоял, глубоко вдыхая холодный лесной воздух, после чего продолжил движение. Сев в машину, он быстро снял мокрые носки, одел берцы прямо на босые ноги, доехал по лесу до шоссе, проехал немного вперёд и остановился.  Надо было что-то делать: ехать в таком состоянии  дальше было нельзя. Он включил печку на полную мощность, но согреться не получалось: его трясло, как в лихорадке. То ли от холода, то ли от сделанного им открытия. А возможно, из-за того и другого вместе. Часы показывали уже почти восемь часов утра, движение по трассе заметно оживилось, но, к сожалению, больше в противоположном направлении. Майор решил, что остановит какую-нибудь машину и просто попросит покурить у водителя. Посидит, покурит, успокоится и поедет дальше. Но тормозить машину из-за такой ерунды было как-то неудобно и он решил изобразить разряд  аккумулятора, попросить его «прикурить», а уж после этого спросить сигаретку. Тем более, что это было недалеко от истины: просто подзарядка от простого человеческого общения нужна была сейчас именно ему самому. Причём нужна очень сильно. Он вышел из машины, открыл капот, вытащил провода и домкрат из багажника, откинул в сторону «калитку» с запасным колесом,  испачкал ладони землёй и вышел к дороге с вытянутой рукой. Несколько машин пронеслись мимо, даже не сбавив скорость. И только старенькая, видавшая виды ЛАДА ВАЗ 2107 включила правый «поворотник» и остановилась впереди. Из неё вышел очень пожилой, но крепко сбитый  дядька лет семидесяти с абсолютно седой коротко стриженой  шевелюрой и такими же усами. Что-то неуловимое подсказывало майору, что хозяин «Жигулей» был раньше военным. Подошёл к нему:
   - Что случилось, сынок?
   - Да вот, отец,  колесо спустило,  стал подкачивать компрессором и посадил аккумулятор. Можно прикурить от Вас?
 Ему было так неудобно врать этому пожилому мужчине, но курить хотелось очень сильно. Дядька улыбнулся и внимательно посмотрел на него:
   - А проводочки у нас имеются?
   - Имеются, отец! Конечно, имеются!
   - Ну, давай….
  Мужчина сел в свою «семёрку», проехал чуть-чуть вперёд, развернулся на обочине и подъехал к нему передком. Майор быстро приладил провода и завел свой УАЗ. Дядька вышел из машины, смотрел на него и почему-то улыбался.
   - Спасибо Вам! Выручили. А то кукарекал бы здесь….
   - Да не за что.  Делов то…
  Они быстро скинули и смотали провода. Майор поблагодарил мужчину и, когда тот уже почти дошёл до своих Жигулей, окликнул его:
   - Извините меня, пожалуйста! А можно у Вас попросить сигаретку?... Курить очень хочется….
   - Да конечно, сынок! Кури на здоровье….
  Мужчина, всё так же улыбаясь, протягивал ему пачку сигарет.  Майор извинился за грязные руки, вытащил сигарету. А через пару секунд попросил ещё одну. Дядька вытащил ему ещё одну сигарету, улыбнулся и пошёл к машине. Когда он дошёл до своей «семёрки», майор что есть силы крикнул ему в след:
   - Спасибо, отец!
  Мужчина махнул ему рукой, сел в машину, развернулся прямо на шоссе через «сплошную» и покатил в город. Майор отошёл прямо в лес, сел на кочку, затянулся сигаретой. Вряд ли сигареты у этого человека были дорогими, но табак в них был очень приятного вкуса.  А, может быть, просто хорошей была энергетика, переданная ему этим незнакомым мужчиной? Возможно, даже его коллегой? Он сидел, дрожал и дымил, глядя на проносящиеся мимо машины, пытаясь удержать сигарету пляшущей рукой.  Следом за первой он закурил вторую.  И почти никому не было никакого дела до стоящей на обочине машины и сидящего рядом с ней человека. Только проносящиеся фуры обдавали его волнами тугого воздуха и аэрозолем из выхлопных газов и влажной грязи. Как будто бывшая жена отвешивала ему одну оплеуху за другой, приговаривая: «Ванька взводный…..  Ванька взводный….  Ванька взводный….. »  Спустя несколько минут всё же одна машина остановилась рядом и высунувшийся через правую пассажирскую дверь водитель громко, но очень вежливо спросил:
   - Подломался, земляк? Помочь???
Майор улыбнулся ему, махнув рукой:
   - Благодарю! Я уже всё сделал! Покурю только…
 Водитель кивнул и поехал дальше. А майор докурил вторую сигарету и сел к себе в УАЗик, попутно убрав всё в багажник и  поставив калитку с запаской  на место. Завёл двигатель и, включив левый поворотник, выехал на шоссе. Он ехал к Вике. Его зубы и руки отплясывали  такой «танец с саблями», что ему даже трудно было управлять машиной. Печка «молотила» на полную мощность, но его всё равно трясло. Правда, уже меньше. Ему никак не давали  покоя его «открытие» и Славина открытка. Что всё это значило? Очень хотелось поскорее принять горячий душ у неё дома, одеть купленный ему халат, рассказать о случившемся, вкусно позавтракать, выпить стакан водки, посидеть с ней в обнимку на диване и уснуть у неё на коленях.
       Он не знал, как она отнесётся к тому, что услышит от него.  Сможет ли она выдержать это?  А вдруг не выдержит???  Но рассказать он всё равно планировал. И был уверен на двести процентов, что она его никогда не предаст.  Он никогда не врал бывшей жене.  А Виктории врать было просто  даже  невозможно. Но чтобы спокойно жить дальше, эту страницу жизни всё равно нужно было как-то закрыть. И он закрыл её так, как мог и умел. Но кем он сегодня стал? Палачом и убийцей? Или остался воином и офицером? В любом случае, он ни о чём не жалел и ничего не хотел изменить в своей жизни, если бы вдруг представилась такая возможность. За исключением двух случаев. Если бы какой-нибудь добрый волшебник предложил бы ему отмотать назад киноленту его жизни, и начать снимать снова, то он бы выписался из санатория на день раньше и забрал бы Барсика домой. Но, с другой стороны, если кот принял решение забрать его болячку, он сделал бы это где угодно. А ещё он остался бы вместо Славы в том жутком ущелье, где они ликвидировали банду. Но ему пока никто не предлагал сесть в машину времени, и поэтому ему придётся дальше жить со всем этим. 
      Несколько километров машина шла по шоссе, окружённым с обеих сторон вековым лесом. И вдруг неожиданно после небольшого поворота трасса вырвалась на открытое поле. Впереди, мигая светофорами и переливаясь огоньками, возвышался огромный мост через реку. А справа и слева от него стояло множество разных домиков, окружённых небольшими заборами. Кое-где над крышами поднимались струйки сизоватого дыма. Вдруг справа тренированным боковым взглядом майор заметил какое-то движение. Он повернулся. Примерно с такой же скоростью, как и его машина, справа летела сова.  А может быть, и филин.  Птица была большой, одетой в тёплую пышную шубу.  Летела, наверное, бесшумно и почти не махая крыльями. То поднимаясь выше уровня автомобиля, то пикируя вниз. Через несколько секунд она вдруг резко «затормозила», и, выставив вперёд мохнатые лапы, почти отвесно  упала на землю.  А он поехал дальше. 
        Навстречу ему шёл холодный декабрьский рассвет.  Небо становилось всё более красным, прозрачным и полосатым. Как будто бы где-то за горизонтом разгорался огромный пожар. Он однажды видел такой пожар после «работы» наших бомбардировщиков. Его было видно за двадцать километров: на ночном чёрном небе явственно  были видны зловещие  переливающиеся всполохи гигантского пламени. Это горели огромные нефтебаки, принадлежавшие боевикам.  А здесь ничего зловещего и угрожающего не было.  Даже красный свет был приятного цвета. И полосы на небе были разного, но не зловещего  цвета: розовые, малиновые, синие, тёмно-серые и даже чёрные. Закат разгорался всё сильнее и сильнее. Он походил больше не на пожар, а на тёплый семейный очаг, несущий окружающим его людям тепло и уют.  Уже слева появилось несколько облаков ослепительного  золотистого цвета, и рядом с ними ему навстречу летел искрящейся звёздочкой реактивный самолётик, оставляя после себя такой же ярко-золотистый  след.
       Далеко за мостом на другой стороне реки  появился мерцающий тысячами малюсеньких огоньков город. Но они с каждой секундой становились всё менее и менее различимыми на фоне полыхающего неба.  На светофоре  у моста в очередной раз загорелся зелёный сигнал. И этот  мощный луч, пронизывая пространство словно прожектор, протянулся до самой его машины, осветив салон ярко-зелёным светом и не пуская на дорогу другие автомобили. Постепенно увеличивался в размерах, закрывая собой и мост, и окружающие его домики. Майор ехал по своеобразной «зелёной улице», стараясь попасть на мост до того, как погаснет зелёный сигнал. Вдавливая в пол педаль газа, он нёсся к мосту на очень высокой скорости, не обращая внимания на камеры видеонаблюдения и буквально «пролетев» знак ограничения скорости в 60 километров в час. На мост он успел, и ехал теперь под мелькающими огромными стальными балками над головой, словно под стробоскопом на медкомиссии во время записи ЭЭГ. Ему даже захотелось закрыть глаза на несколько секунд. Почему-то от воспоминаний о медкомиссии в груди стало тепло и хорошо. Запах медикаментов,  хрустящие белоснежные халаты медсестричек,  улыбающиеся доброжелательные  лица докторов. 
          И, словно по мановению волшебной палочки, коричневая «шагреневая» приборная панель автомобиля стала так  похожей на бруствер окопа, по которому, слегка спотыкаясь, на широких и сильных лапках шёл маленький пятнистый зверёк с коричневым кожаным носом. И с  очень умной и сосредоточенной мордочкой. Смотрел на окружающий мир, зевал и жмурился. Совсем рядом, слегка подёрнутое дымкой, светилось улыбающееся лицо Славы, а за ним старшина-пограничник в зелёной фуражке протягивал ему кусочек сахара.  Стробоскоп над головой закончился. Машина снова мчалась по шоссе. Отсюда открывалась удивительной красоты панорама на весь Викин город, который уже проснулся. Проснулся и задышал в морозное прозрачное небо сотнями столбиков пара и дыма, уже окрашенными восходом в розовый цвет.  Он понимал, что начинающийся день будет морозным. И, возможно, ветреным. Но его это не беспокоило. Он ехал туда, где ему будет тепло….