Тщета Глава 22

Так бы и жили они тихо и спокойно: он бы баловал премилую женушку, она бы на досуге писала свои картины, а в будущем он даже готов был открыть для неё салон, где для неискушенной публики выставлялись бы её холсты. Кто знает, - возможно, Эльвира нашла бы и своих почитателей, ведь очень часто толпа признает великими бесталанных, а тут, в принципе, было и старание, и уроки живописи, и, вообщем-то, живое воображение… Но во все эти идеалистические прожекты внесла разлад мадам Угрюмова - и откуда она только взялась!

Известно, откуда: Эрнест уже много раз слышал восторженную историю уличного знакомства. Его не удивляло то, что его жена могла вот так завязать беседу, не будучи представленной, - это было вполне в её духе. Она всегда отличалась детской непосредственностью, которую ей хотелось, чтобы другие отмечали и ценили. Она нравилась себе такой неизмеримо больше. И доверилась она людям тоже с поистине детской беспечностью, видя во всех лишь друзей и благородных особ. Но тут и она скоро начала сомневаться…

Только вот, сомневаться в чём? В том, что супруг любит ее и печется только лишь о её благе. Не скрывается ли за его благодушной улыбкой желание помешать ей заниматься любимым увлечением? Разве такое можно было подумать, получая от него всяческую поддержку? Но Эльвира заметно похолодела к нему, стала осторожна и избирательна в словах, стала меньше распространяться про Олимпиаду. Эрнест неожиданно перестал быть в курсе бесед, которые отныне велись за закрытыми дверьми или в его отсутствие. Будучи от природы проницательным человеком и не ожидая наступления катастрофы, он первым решился поговорить с Эльвирой и, как оказалось, интуиция не обманула его и тревоги его были не беспочвенны.

Эля, с некоторым огорчением ребёнка, которого раскусили, но и с горячей готовностью того же ребёнка, словно бы ищущего защиты, рассказала Эрнесту, что, да, разговоры, показавшиеся ей странными и тягостными, действительно имели место быть. Возможно, Олимпиада не желала ничего дурного и её порывы шли от души… Скорее всего, от души: она восторженно отзывалась о таланте подруги и осторожно высказывала опасения, что талант этот, конечно, задушат в зачатке, не дадут ему развиться должным образом.

Олимпиада рассказывала, между прочим, что раньше никогда не любила собрания студентов, даже презирала этих желторотых юнцов, сидящих под крылом у родителей и галдящих оттуда, как надоела им всяческая опека. Она, в свои восемнадцать лет, пережила и увидела столько, сколько им и не снилось на их тёплых перинах, присланных матушкой. Или оборванцев, кричащих на весь свет о том, что их ничем более не удивишь, - а видели ли они смерть так близко, как видела её Олимпиада, - в Кантоне, в китайских фанзах, посреди грязи и экскрементов, когда совершенно непонятно, наступила ли она от чумы или от угара опиумом?

Но, со временем Олимпиада перестала, кажется, испытывать нетерпимость к студенческим кружкам и даже начала прислушиваться к голосам, раздающимся оттуда. Замечания, которые звучали на этих собраниях, уже не казались ей тявканьем недовольных щенков, они были не лишены смысла и справедливости. Лозунги их были очень правильными, - во всяком случае, Оля лично для себя хотела все, что провозглашалось молодежью: и избирательного права, и возможности учиться наравне с мужчинами, и разрешения заниматься наукой. Последнее, наверное, было самым заветным её желанием. И этого же - свободы самовыражения в творчестве - Олимпиада желала и для своей подруги Эли.

Эльвира, далекая от политических перипетий, если бы ей даровали избирательное право, не знала бы, что ей с этим правом делать. Тонкая и проницательная в своих женских делах, в мастерстве кокетства и обольщения, в умении красиво и по моде одеться, она искренне недоумевала, что ей делать с политическими свободами для женщин, которых многие, и мужчины, и женщины, столь рьяно добивались - и даже умирали за это. У неё, конечно, язык не поворачивался назвать их глупцами - по причине абсолютного непонимания их мотивов - но в жизни она предпочитала держаться от них подальше.

В глубине души Эля, несмотря на всю её браваду о прогрессивности, была большая трусиха. Вернее, на деле она оказалась большой любительницей тишины и комфорта, которые обеспечивал ей муж, - и трусила все это потерять. Зов баррикад мерк по сравнению с умиротворяющим скрипом половиц в доме, мелодичной песней старой кухарки, которую в часы затишья можно было расслышать на первом этаже, звуками мирного, трудового утра, проникавшими в покои через приоткрытые окна… Эля и сама не осознавала, насколько сроднилась и не могла прожить без этих звуков, которые во многом направляли и её творчество…

А тут, бац, - и Олимпиада принесла на своих решительных плечах, припорошенных снегом, неожиданное предложение, скорее приглашение, ненавязчивое, но отчего-то произнесенное многозначительным шепотом, посетить «одно собрание», где можно услышать «много интересного и полезного». Эльвира толком не понимала, что полезного она может почерпнуть на этих сходках, происходивших на грязных квартирах, вдали от надзора блюстителей правопорядка, где юноши и девушки перемешивались друг с другом, словно ингредиенты в знаменитом салате мэтра Оливье.

Ей тут же вспомнились грозные отголоски минувших дней и свежие новости, превратившиеся в её голове в хлюпающую и вязкую кашу, которую Эля не могла переварить. Народовольцы, террористы, бросающие бомбы в министров и подрывающие себя на улицах, среди ни в чем неповинных людей, во имя каких-то таинственных идей. Она не вникала в тихие разговоры мужа и гостей его кабинета, - до нее лишь доносились сказанные взволнованным голосом фразы, обрывки фраз о «раскачивании матросов и рабочих», про «полыхающий пожар революции, который, если начнется, пожрет всех, в том числе и самих поджигателей».

Эля успокаивала себя тем, что они-то как раз никакие не поджигатели и не подстрекатели, - поэтому горькая чаша должна быть пронесена мимо них! Мужчины, конечно, во всём разберутся, и её ненаглядный Эрник, несомненно, защитит её от любых катастроф. Поэтому сейчас, положив на одну чашу весов всю безмятежную и счастливую жизнь с Эрнестом, а на другую - короткую дружбу с Олимпиадой, неплохой, в принципе, девушкой, но которая и сама была, словно корабль со сломанным штурвалом посреди бушующего моря, Эля в глубине души сделала свой выбор. Она, любительница мелких вод, которая годами стояла на якоре в своей тихой гавани, как оказалось, была неготова к встрече со штормами, которые предлагала Эле подруга.

Красавица Премилова искренне, с блестящими от слез глазами, призналась мужу, что наигралась в прогрессистку и хочет пресечь это прямо сейчас, только не знает, как объясниться с Олимпиадой.

- Напрямую. Скажи, чтобы никаких приглашений подобного рода тебе не делала, что ты заранее отказываешься.  Может быть, её муж священник слишком занят на службе, чтобы следить за своей женой, но, если оставить все, как есть, он много из-за неё наплачется.

- А это не прозвучит слишком грубо? Можно я не буду говорить про мужа, - он в общем-то хороший человек.

- Не говори. Но мне его искренне жаль.

Когда Олимпиада принесла Эльвире радостную весть о том, что написанная ею статья вышла в свет, у той тоже была новость, которой она не преминула поделиться с подругой.

- Я искренне рада, что ты достигала того, к чему так долго стремилась! Это истинное счастье! - и добавила, когда ажиотаж слегка улегся и девушки сели пить чай. - К сожалению, я не смогу долго делить с тобой радость этого события - потому что мы с Эрнестом скоро уезжаем в Париж, - но и там я буду продолжать думать о тебе и радоваться за тебя!

- С Эрнестом? Кто такой Эрнест? - заметно помрачнела Оля.

- Это мой муж, ты разве забыла?

- Ах да, конечно, просто мы так редко о нём говорим… Что ж, желаю вам замечательной поездки! Надолго уезжаете?

- На месяц, иначе и смысла нет, зная, сколько времени занимает дорога… Знаешь, нас пригласил в Париж господин Сезанн, мы познакомились на Всемирной Выставке в 1900 году. А в грядущем году у него там персональная выставка…

- Да-да, прекрасно… - и снова Олимпиада будто бы не слушала собеседницу. Ей было поистине тяжело сосредоточиться, когда речь шла о чем-то, не касающимся её саму. Гораздо проще было углубиться в свои мысли и переживания…

Оле стало неимоверно жаль себя, что вот, она снова остается одна, что не к кому ей станет приходить и делиться сокровенными мыслями. Всё-таки Эльвира, пусть и на короткое время, стала отдушиной, поверенной Олиного сердца, которое от переизбытка чувств нуждалось в том, чтобы перед кем-то опрастываться. До конца завтрака Оля сидела хмурная, но на вопрос, что случилось, отговорилась тем, что она просто сосредоточена.

Выйдя от Премиловых, Оля попала под снегопад. Спрятав газету за пазуху, чтобы не намокла, она подняла лицо к небу и ещё раз пожалела себя в своем одиночестве. Маленькие, колкие снежинки впивались в губы, щеки, веки, - отчего Оле становилось ещё больше жаль себя. Хотя эти ощущения одинокой волчицы, способной огрызаться и защищаться, эта личина роковой женщины тоже доставляли некоторое удовольствие. Так человек, презирающий простые радости, получает какое-то больное удовольствие от страдания, и ищет, чего же ещё такого может с ним случится, что ударит его ещё сильней. И это не преминуло случиться…

У парадного Премиловых на ступенях вдруг возникла долговязая фигура Мстислава, - Оля сразу узнала его и полезла обратно за газетой.

- Ты уже видел? - поспешила она поделиться своей радостью. Но не успела Оля докончить фразу, как почувствовала, что прижата к чему-то плотному сильной рукой и что губы Урванцева ловко, настойчиво и безо всякого стыда обхватили в плотное кольцо её губы. Оля замычала, но тело её обмякло и поддалось. Сопротивляться - этот первый и естественный порыв через секунду уже улетучился куда-то под снегоносные облака. Их поцелуй длился и длился, и за это время Оля успела передумать многое: и то, что предчувствовала, что нравится Урванцеву, и то, что однажды он потребует от неё этого поцелуя. Когда - было лишь вопросом времени. Оля знала, что не ответит ему взаимностью. Внешне он был слишком странен, непривлекателен и абсолютно не в её вкусе. Но теперь, когда поцелуй случился, Оля не отпрянула, не оттолкнула навязчивого поклонника и нашла его объятия даже в чем-то очаровательными.

В этом поцелуе было признание Мстислава в том, что он повержен к её ногам, - так, во всяком случае, представлялось самой Олимпиаде. Она не допускала и мысли о том, что этот циничный человек не желал выступать в роли сломленного льва, но скорее в роли дрессировщика. Это было признание в жажде обладания, нежели признание в любви. Но даже если и так, быть посему, - Оля не боялась, уверенная, что ничем не грозит ей этот поцелуй и что никакого продолжения она ему не даст.

Возможно, Олимпиада напряглась бы куда больше, если бы знала, что из-за пелены снегопада за ними внимательно наблюдают два глаза. Два ненавидящих серых глаза…


Продолжить чтение http://proza.ru/2026/07/19/1335