След в След

Кладбище успело сильно разрастись за прошедшие годы. Поэтому, да и по причине долгого отсутствия он сначала испугался, что не найдёт нужную могилу. Но, как оказалось, зря. Ноги всё помнили, будто и не прошло между этим и прошлым визитом четырнадцати бесконечных лет. Так что и зеленовато-серый гранит надгробья, и низкую скамейку подле него он увидел уже минут через пять.

Увидел – и сначала всё же решил, что ошибся. Ведь на столь знакомой скамейке рядом со знакомым камнем сидела чужая девушка. Гладила, как котят, разросшиеся за годы в ковёр «солнышки», тихонько мурлыкала что-то под нос, и вообще вела себя так, будто кого-то родного пришла навестить. Так что он, естественно, на секунду замер в нерешительности. А потом, шаг через пол-шага, начал приближаться к девушке и памятнику. Очень ему хотелось понять, не ошибся ли он, всё же прийдя не туда. Увидеть же с того места, где замер, фото на могильном камне увы, не выходило. Но и беспокоить, и тем более пугать девушку ему не хотелось. Тем более что, ведь даже если могила и окажется правильной, в смысле, он не ошибся... К его брату много кто помимо него приходил. Даже если учесть, что девушка была слишком уж молода чтобы знать того лично, кто мог поручиться, что она не из детей тех, кто когда-то верил его брату больше, чем себе? То-то же!

Девушку он всё же потревожил – нечаянно, в пяти метрах от камня, где уже точно видел, что он-то пришел куда надо, наступив на дико хрусткую ветку. Она даже вздрогнула, так резко прозвучал этот хруст в блаженном покое летнего кладбища. Подняла на него глубокие, чёрные, как теперь в городе говорили, «ведьмины» глаза, перевела взгляд на памятник. Встала поспешно. Сказала голосом, в котором чудилось мурчание:

- Извините. Вы же... к нему? Он ваш родственник был, да?

- Да. Это мой брат, - кивнул он.

- Вы очень похожи, - улыбнулась девушка. – Как повзрослевшее отражение.

- Мы были близнецами, - улыбнулся и он. То ли ей в ответ, то ли тому, как она это сказала. «Повзрослевшее отражение», это надо же! Добавил уже серьёзно: - И вам совсем не обязательно уходить! Я могу подождать!

Потому что девушка, по всему судя, собралась именно уйти чтобы ему не мешать. И от этого было совсем неловко. Получается, пришел тут, прогнал...

- Ну, вы всё же к брату пришли, - смутилась она.

- К нему много кто ходит. Не я один, - резонно возразил он. – Многим из тех, кто его при жизни знал, важно оказывается... побывать. А то, что мы с ним родные, вовсе же не должно значить, что у меня прав с ним быть больше! Ну и... я вам, получается, помешал. Так что вы, если не прямо вот уйти хотите... останьтесь!

- Спасибо, - снова улыбнулась она. Добавила: - Но и вы тоже. Ну, то есть, оставайтесь! Я же вижу, вы готовы прямо уйти куда-то, лишь бы мне не мешать! А вы не мешаете. Я и правда же скоро, наверное... Потому что я не совсем к вашему брату пришла, понимаете? Просто это место с моей семьёй связано.

Он кивнул и подошел ближе. Протянул для знакомства руку – как раз когда она, явно подумав о том же, предложила:

- Только тогда, наверное, нам лучше познакомиться? Раз мы всё равно вместе?

- Конечно. Сарал, - представился он.

- Альма, - мурлыкнула девушка.

Потом они сели рядом и некоторое время молча глядели – он на камень, она на цветы.

- Я рад, что сюда всё ещё приходят, - сказал он наконец. – Четырнадцать лет сам не мог, боялся – вдруг всё пришло в запустение, раз я за могилой ухаживать не могу? И так тепло на душе стало, когда увидел – зря боялся!

- Вы уезжали из-за войны? – понимающе спросила девушка.

- Из-за войны, да, - горько хмыкнул он. – В горы, в тюремное поселение. Не любил наш градоначальник когда с ним спорят. А я промолчать не смог. Тут я как мой брат, наверное, - добавил он, прикоснувшись к камню.

- Ничего себе! – охнула она. Потом сказала понимающе: - Так вот почему мама про главу вашего города никогда хорошо не говорила. И почему они с папой убежали.

- Тоже перед войной? – спросил он.

- Ой, что вы, намного раньше. Даже я уже в Летни родилась, - объяснила девушка. – Мне поэтому-то и было интересно прийти сюда. Увидеть... Я же до сих пор мало что об их жизни в Гран Росс понимаю. А сейчас лучше поняла. Они же тут встретились, у могилы вашего брата. Из-за цветов, - она снова погладила «солнышки».

- Что, ваш папа из них ей букет нарвал? – усмехнулся он. – Интересная история!

- Папа их рвал, да. Но не на букет, - стала рассказывать она. – Мама говорила, он в какой-то группе в школе был. «Молодые охранники», или что-то вроде...

- «Юные стражи», - теряя улыбку, кивнул он. – Была такая проправительственная подростковая организация. И с цветами тогда понятно всё. Они, вслед за своим начальством, считали их некоей безмолвной формой протеста, и рвали везде, где видели. Я даже удивлялся, что тут в какой-то момент всё же перестали.

- Вот из-за мамы и перестали, - улыбнулась девушка. – Она их тут несколько раз сажала, и несколько раз их выдёргивали подчистую. Тогда она обиделась, пришла, и села ждать. И дождалась папу. Который ей то же, что вы мне сейчас, стал говорить – мол, нельзя, мол, протест. А мама моя... она как кошка. С кем нравится, с теми мягкая и ласковая, а с кем не нравится, когти показывает. Ну вот папе и показала, отругала его по страшному. Он, столько лет спустя, вспоминая и мне рассказывая, всё равно краснел! Назвала его, говорил, тварью и вандалом, потому что а кем ещё надо быть чтоб цветы на могиле рвать? Разве люди так делают?

- Бывает, что ещё и не так делают, - грустно подтвердил он. Заинтересовался: - Но получается, папу вашего проняло? И он цветы рвать перестал?

- Перестал, - кивнула она. – Ну то есть те, которые прорастали вне ограды как раз рвал, с ненавистью, мама говорила. Но на самой могиле –никогда. И своим друзьям из той группы отсоветовал. Они с мамой потом тут ещё несколько раз встретились, а после и в городе стали видеться, и даже общаться. И как-то подружились, да так, что до меня дошло. Потому и убежали вместе когда у вас тут «ведьм» уничтожать начали.

- Правильно сделали. После того тут и правда много лет жить не стоило никому, у кого совесть не спит, - согласился он. Спросил: - Но теперь, получается, вернулись?

- Мы не вернулись, - отозвалась девушка. – Я только ненадолго приехала, с Детским Конгрессом. Он вчера закончился, вы же знаете?

Он кивнул – знал. Хотя сам из тюремного поселения вернулся только в день его роспуска, а потому совершенно обалдел от зрелища сотен бродящих по улицам Гран Росс детей. Но не прерывать же девушку этим замечанием.

- Ну и вот. Я решила после Конгресса на пару дней остаться, - продолжила она. – Зайти туда, где папа с мамой жили, здесь побыть... хоть немножко, но увидеть их город. А потом домой поеду.

- К ним? – улыбнулся он.

- К тёте в Сфара, - покачала она головой. – Папы с мамой и братика уже двенадцать лет как нет. Они под самый конец войны погибли, так уж вышло.

Его будто холодом окатило от собственной бестактности. Запинаясь в словах, он начал путано и дёргано извиняться.

- Ну что вы, не надо так! – девушка успокаивающе коснулась тёплой ладошкой его нервно ищущих нужные слова рук. – Вы же не могли знать. Большинство детей из Конгресса ведь и правда с родителями приехали.

- И всё же мне неприятно, что причинил вам боль воспоминаниями, - не удержался, продолжил оправдываться он.

Девушка задумалась над этими словами. Качнула головой, будто не зная, что сказать. Потом проговорила:

- Да, память бывает иногда болью. Но я очень долго сживалась со своей. Очень долго танцевала её. Так долго, что она перестала мучительно болеть. Только иногда ноет, как старая рана. Но это, наверное, никогда не уйдёт уже?

- Никогда, - со вздохом согласился он. – Моего брата уже больше двадцати лет нет рядом, а я всё ещё не привык. Но – и тут вы очень правы – и умереть от этой боли больше не стремлюсь.

- А вы стремились? – охнула она. И тут же грустно улыбнулась. – Хотя что это я! Сама же тоже... пока привыкала, что одна, без них теперь, не раз так думала. А зачем я, если их нет? Для чего я в этом мире, если без них? Но в конце-концов придумала.

Он не стал спрашивать, что именно. Просто ждал, ощущая тепло её так и оставшейся лежать на его руке ладошки.

- Я так для себя решила, - наконец заговорила девушка. – Мои родные... пока я их помню и люблю, они в мире всё равно есть. Через меня. Смотрят моими глазами, ходят моими ногами, радуются моей радостью. Когда я что-то делаю – они в этом вместе со мной. Когда закатом или звёздами любуюсь, или танцую под дождём – их эта красота тоже касается. Они по этим следам продолжают через мир идти. И раз так, то как раз нельзя сдаться и захотеть умереть! Ведь кто им будет прокладывать эти следы, если я лягу и умру? Некому окажется.

Он покивал, соглашаясь. Сказал негромко:

- Вот и я к тому же пришел. С другой стороны только. Сначала же тоже... с ума сходил, о смерти мечтал. Потому что больно было без брата, как будто половину души моей отрезали! Смелости только не находил с собой что-то сделать. А потом задумался. Ко мне ведь продолжали приходить те, кто его знал и любил. Говорили со мной, и снова приходили, и снова говорили. Хотя с одного разговора же должно было быть ясно – я не такой как он, не смелый, не сильный душой. И вот как стал о них думать, понял то, про что вы говорили. Что я стал – памятью. И пусть я не совсем как мой брат, но я достаточно похож, чтоб им было легче его помнить и легче идти по тому пути, который выбрал бы он. Близнецы же... а где не схожи, то они своей памятью наполняют. И заставил себя жить, потому что не дело это – себя убить, и тем стольким людям мостик к моему брату порушить. А потом тоже научился... как вы. Вспоминал, как мой брат на что-то реагировал, что ему нравилось, и... Будто им становился и им проживал какие-то минуты. Тогда он снова шел по миру рядом со мной, оставлял в нём следы. Моими ногами – но это лучше, чем совсем никак.

- Лучше, - эхом откликнулась девушка. Посмотрела на него, глаза в глаза, и улыбнулась, светло но горько. Добавила – как мечту рассказала: - Очень помогает, когда так себе говоришь. Но знаете, так иногда хочется знать, что они... ну пусть и даже очень далеко, а есть! Пусть и не скажут ничего в ответ! А всё же как-то – видят, слышат, чувствуют нас! И рады!

[Чувствуют. И рады. Так – есть!]

Старик и девушка вздрогнули, услышав этот беззвучный голос. И с удивлением уставились на присоединившегося к ним третьего собеседника – сидящую по ту сторону цветов «ведьму», крупную, лохматую, с мудрыми глазами и всполохами серебра в густой шерсти. Та сидела неподвижно и спокойно, словно ожидая вопросов.
И девушка наконец спросила, преодолев смущение и удивление:

- Это правда? Ты не врёшь и не шутишь?

Хотя никто никогда не слышал чтобы левмара лгали в любой из своих ипостасей. Но и поверить словам неожиданной гостьи было всё же трудно.

[Это правда. Все, кто был жив, остаются памятью. Те, чьё сознание сложно, могут себя там осознавать. Для вас – продолжать быть.]

- То есть жизнь после смерти всё же есть? – хрипло переспросил старик.

«Ведьма» задумчиво посмотрела на него – будто два чёрных солнца взошло над сине-
золотистой полянкой. Ответила молча:

[Есть – жизнь. Жизнь меняет формы. Память – одна из.]

- Память жива только когда есть кому помнить, - чуть разочарованно отметил старик.

[Память – свойство пространства. Здесь. Может дальше тоже. Я не знаю, как быстро движется изменение. Надо считать и узнать. С пространством взаимодействуют. С памятью тоже. Увидь!]

Многопалая лапа, резко дёрнув, выхватила из цветочного ковра самый высокий стебель. Смяв, оборвала цветок – лепестки упали лазурными каплями. Отодвинулась. И... цветок снова возник из ниоткуда, опять опал и возник пока «ведьма» объясняла:

[Всё, что часть мира – часть памяти. Живое, которое есть и потом не стало, остаётся там. Можно найти эту память и вернуть живое. Для этого мы продолжаем познавать. Чтобы наполнить понимание и взаимодействовать точно. Поэтому создали память.]

- Создали? – переспросила девушка. – Но как такое можно создать?

[Не объясню. У вас нет слов для этой физики. Как нет слов для слияния.] «Ведьма» как-то очень по-человечески вздохнула. [Но так – есть. Наш разум был молод, как ваш. Узнал, что мир завершится. Не захотел, чтобы так стало. Изменил пространство. Теперь есть – память. В ней всё живое. Навсегда. Старшие левмара в ней часто. Мы младше, нам такое трудно. Мы больше среди живых. Взрослеем – уходим к ним.]

- А люди? – спросил старик.

[Людям трудно. Вы не умеете становиться. Не умеете говорить как мы. Без этого в памяти тяжело продолжать быть. Как слепому малышу зверя идти через лес. Но!]

«Ведьма» повернула голову, посмотрела на девушку. И, кажется, заурчала. Сказала, обращаясь к ней:

[Ты говорила правильно. Вы – следы. Люди в памяти учатся снова быть. Трудно этому учиться. С вами легче. Есть путь.]

Девушка задумчиво кивнула. Помолчала. Потом растеряно сказала почти шепотом:

- Это так странно. Я пришла сюда чтобы найти кусочек от моего прошлого, который больше нигде не взять. Спросить же не у кого. А получается, вместе с этим прошлым получила и новых знакомых, и... надежду. Самую старую и несбыточную мечту-надежду человечества, о том, что... ничего не кончается. Что мы – навсегда...

[Разум противится завершению. Так правильно.] подтвердила ведьма.

- Разум много чему противится, не всегда правильному, - отметил старик, улыбаясь «ведьме». – Но тут я с тобой согласен. И... благодарен. Альма права. То, что ты нам рассказала – это и правда... надежда и свет, за который люди многое готовы отдать.

[Отнеси это своим живым. Научи их.] «Ведьма» совершенно по-кошачьи торчком подняла уши, подчёркивая важность своих слов. [Тем кто в памяти легче учиться вместе. Они станут знать слияние и наш разговор. Научат вас. Тогда мы сможем быть вместе и идти вместе по общим следам. Новый путь.]

- Сначала он будет в основном ваш, всё же. Но так и логично. Вы ведь гораздо развитее нас, - заметила девушка.

«Ведьма» прищурилась – тоже совсем по-кошачьи, словно улыбнувшись глазами. Сказала с явно ощутимой улыбкой в неслышном голосе:

[Мы много знаем, да. Но много забыли, взрослея. Вы ещё помните. Научите нас тому, что мы забыли. Это важно для пути вперёд. Больше знаний – шире и сложнее мир.]

Потом вдруг распахнула глаза широко, на пол-морды. Запереступала в оживлении передними лапами, уставясь на старика. Попросила:

[Скажи! Скажи голосом! Ты красиво подумал!]

Тот сначала не понял, в чём дело. Только минуту спустя, осознав, что «ведьма» увидела его мысли, улыбнулся. Поправил, объясняя:

- Я ничего не придумал. Я вспомнил. Этот стих мой брат написал на первый день рождения своего младшего сына. Получилось, что за неделю где-то до собственной гибели. – Вздохнул, признал: - Но ты права. Он действительно красиво сказал.

И продекламировал негромко, нежно:
Я знал – ты малыш, и я буду
Тебя учить,
О мире, большом и сложном
С тобой говорить.
Но – как же так? – не проходит
Порой и дня
Чтобы ты, дитя, не учил
Чему-то меня.

Потом старик замолчал. Ощутил, всё ещё глядя в широко открытые, блестящие пониманием глаза своих собеседников, лёгкий и действительно уже почти безболезненный укол-усмешку. Такое всегда случалось, когда он вспоминал написаное братом, будто тот стоял за плечом и чуть с грустинкой улыбался – видишь, я тут? И ещё час назад он от этого внутреннего укола действительно загрустил бы.

Теперь же он светло и радостно улыбнулся в ответ.