Глава 5 Око за око, или Как опалить многострадальн

Наш Лёха мчится без оглядки,
Спасая органов остатки.

Тем временем в хорошо уже вам знакомой деревушке под названием Косы, этой своеобразной провинциальной Вероне, кипели нешуточные, сугубо местного значения, страсти. Палыч и Толик, подобно Монтекки и Капулетти, но только советского, так сказать, розлива, вели свою неспешную, но принципиальную вендетту.

Соседка Татьяна Васильевна, женщина с уязвлённым самолюбием и весьма гибкими принципами, руководствуясь мудрым правилом «враг моего врага — мой друг», действовала в лучших традициях серых кардиналов. Она усердно принялась подзуживать Толика, щедро подбрасывая ему планы мести, один изощреннее другого.
И надо отдать ей должное: фантазия Татьяны Васильевны оказалась богаче, чем у сценаристов индийского кино, а мстительность — изощрённее, чем у средневекового инквизитора на строгой диете.

Толик, человек, в общем-то, не промах, хотя его интеллектуальный багаж и не подавал особых признаков жизни, под чутким руководством соседки постепенно превращался в грозную машину возмездия.

— Око за око, — шептала ему на ухо Татьяна Васильевна, и глаза её в такие моменты приобретали фанатичный блеск. — А в идеале, Толик, за наше око — оба Палычевых разом!

Так, на склоне лет, Палыч нежданно-негаданно оказался в роли мишени для двух нехороших личностей. Втихомолку он окрестил их «редисками» — в честь обожаемого героя из старой доброй советской комедии. И всякий раз, мысленно произнося это ёмкое определение, Палыч испытывал сладостное чувство ностальгии. Тоска охватывала его по той, навсегда канувшей в Лету, ясности, где враг был виден невооружённым глазом, узнаваемый с первого взгляда и во всей своей «красе».

Первой шаг к отмщению за свои поруганные надежды предприняла Татьяна Васильевна. Она надоумила Толика ночью насыпать пшена и семечек на подоконники Палычу. Мол, пусть пернатые будят его первыми лучами солнца своей барабанной дробью. Чем не месть?!.. Толик же, недолго думая, тут же воплотил это в реальность.

Под утро у Палыча от страха чуть не прорвало, простите за выражение, все шлюзы в штанах! Он совершенно не понимал, что происходит! «Что, где, кто?» — именно этот вопрос колотился в его бедной голове, в унисон адскому шуму за окнами.

От жуткого грохота, поднявшего его с постели, Палыч в семейных трусах заметался по дому, будто угорелый. Крестился он, грешным делом, сквозь мат перемат, воображая себе тот самый конец света, который в этом году не ждал, разве что, только ничего не знающий об индейцах майя!

Каково же было его удивление, когда в окнах вместо огненных колесниц и трубного гласа он узрел стаю голодных пернатых, облепивших его подоконники! Полтора часа Палыч, аки цербер, гонял эту летучую саранчу, ощущая себя героем фильма ужасов. Можете себе представить, дорогой читатель, весь этот ужас, испытанный одиноким пенсионером!

А ведь потом ему ещё пришлось мучительно отмывать эти самые подоконники от последствий птичьего налёта!

В общем, ответная месть не заставила себя долго ждать. «Зуб за зуб!» — эпично провозгласил теперь уже Палыч, потрясая у раковины зубной щёткой. А мой «Зуб» дорогого стоит! И хлебнув своей фирменной облепиховой настоечки, он мгновенно восстал из пепла унижения и, отринув священный ритуал утреннего бритья, ринулся ни свет, ни заря в местный магазинчик — за солидным запасом спичек.

Удивлённая продавщица, глядя на удаляющегося, помятого и небритого Палыча с полной авоськой спичечных коробков, округлила глаза и чего-то там про себя подумала. Но тут подошли другие покупатели, и ей стало не до Палыча.

С тщательностью маниакального алхимика он соскрёб всю серу со спичек в чистейшую пустую баночку. Действуя аналогично прошлому плану с валерьянкой, он собрался было пойти тем же путём, что и в прошлый раз. Но, вовремя вспомнив, что теперь за ним наверняка с утроенной силой следит всевидящее око Мордора — незабвенная Татьяна Васильевна, передумал.

Лезть через забор ему категорически не хотелось, но отступать было поздно. И вот, глубоко за полночь, хлебнув для пущего настроя своей смелой воды в виде настоечки, он решился на штурм.

Палыч был мужчиной не просто крупным, а весьма монументальным! Фигура его, если отбросить ложную скромность, напоминала очень упитанного бульдога, вставшего на задние лапки.

Представ перед забором, он обнаружил, что совершенно не владеет растяжкой, а слова «гибкость» и «ловкость» были для него так же далеки, как Туманность Андромеды. Покорить забор с наскока не вышло. Сопя, кряхтя и чертыхаясь, он плюнул и пошёл искать подходящую чурку.

Нашёл, подкатил к забору, задрал ногу, словно бравый гусар, навалился пузом на штакетины и принялся выписывать в воздухе немыслимые па. Нога разверзлась максимум градусов на тридцать (хотя Палыч готов был поклясться, что ощущал себя сейчас как минимум Цискаридзе), однако обетованной тверди под ногами всё не было и не было.

Елозя пузом по скрипучему забору, Палыч вдруг осознал всю безвыходность ситуации. Глаза забегали, на лице мелькнула тень сомнения: «А надо ли мне всё это?» Он повисел так, тяжко вздыхая, но страх рухнуть вниз пересилил желание отступить.
Вокруг царила ночная тишина, нарушаемая лишь скрипом старого забора да тяжкими воздыханиями самого Палыча. Звёзды с недоумением взирали сверху на эквилибрирующего пенсионера. Но неумолимая жажда справедливости всё-таки пересилила! И он, словно мешок с навозом, с громким шмяком брякнулся на спину по ту сторону, издав подозрительно хлюпающий звук, похожий то ли на лопнувший бурдюк с вином, то ли на вздох разочарования самой госпожи Фортуны.

Соседский огород встретил Палыча негостеприимно — густыми зарослями крапивы. Постонав и поохав (не забывая сдобрить процесс забористым словцом), он раскорячился, ухватился за забор и с неимоверным усилием водрузил своё бренное тело в вертикальное положение.

Сделав пару тестовых наклонов — дабы проверить, все ли кости на месте, — он извлёк из кармана баночку. Свой Святой Грааль отмщения. Поглядел на неё, как скряга на последний дукат, и, позабыв про крапиву и акробатику, с видом Наполеона, вступающего в Москву, торжественно прошествовал к крыльцу.
Там стояла неполная пепельница в виде старой консервной банки. Высыпав содержимое своего сосуда в эту импровизированную урну, Палыч усмехнулся «добрейшей» улыбкой Мефистофеля и с особым воодушевлением отправился штурмовать непокорный забор в обратном порядке.

Улику в виде подставки на вражеской территории ему оставлять не хотелось. Пришлось изгаляться: просовывать ногу в галоше между штакетинами, чтобы зацепиться носком за чурбак с той стороны. Изрядно посопев, попыхтев и едва уцепившись самым носочком, Палыч мысленно перекрестился, сделал мощный замах второй ногой и… с воплем «И-и-и-ти-ё-ё ма-ать!», влекомый неумолимой силой притяжения, под скрежет падающего забора, вместе с этим самым забором рухнул в объятия матушки-земли, разорвав благословенную тишину деревенской ночи.

Штакетины вместе с прожилинами, с громким треском оторвавшись от столбов, рухнули и, широкой лентой распластавшись, легли по его же огороду. А поверх этого грандиозного разрушения, ничком, лежал ни жив ни мёртв сам виновник этого внезапного торжества — Палыч. В воздухе повисла гробовая тишина. Притихли даже неугомонные домовые сверчки и собаки. Луна, пытаясь разглядеть очередное фиаско неугомонного пенсионера за этот вечер, включила своё освещение на полную мощность. Она, замерев от любопытства, как и любая женщина, застыла в ожидании продолжения этого ночного шоу.

Придя в себя и осознав масштабы случившегося с ним и с их общим злосчастным забором, Палыч не спешил подниматься. Лежал, сопел и размышлял. Во-первых, не разбудил ли он своим грохотом алкаша-соседа, да и других? Во-вторых, как теперь избавиться от этой вопиющей улики — поваленного забора? И, наконец, самое главное: как избежать очередного прокола и снова не попасть под подозрение к брату Толика, а чего еще хуже — незабвенной Татьяне Васильевне?
Сам Толик — алкаш, чего с него взять. А вот брат его — дело другое. Связываться с ним Палычу не хотелось категорически. А уж про соседку — так и вовсе думать не хотелось.

Делать нечего — пришлось ему взяться за экстренную ликвидацию собственного преступления. Вооружившись налобным фонариком и молотком, он, озираясь по сторонам, принялся загонять гвоздь за гвоздём в родные отверстия. Для сокрытия неподобающего этому времени суток деяния он подложил под молоток несколько слоёв тряпки, отчего процесс стал напоминать не столярные работы, а странный ночной ритуал.

Дело, к его удивлению, спорилось. Гвозди входили в гнёзда как по маслу. С опаской поглядывая на тёмные окна соседа и вокруг, Палыч наспех подлатал конструкцию, отложив капитальный ремонт на потом, когда Толик куда-нибудь отлучится.
«Вот… И не видно совсем! Да он даже бы и не заметил, если б я просто доски к столбам прислонил — потому что опять, наверное, нахлебался своей амброзии!» — резонно заключил он, облегчённо вытирая пот со лба.

И, как всегда, семеня на полусогнутых, поспешил домой — отметить если уж пока ещё не победу, то удачное возвращение из стана врага своим фирменным элексиром для бодрости духа и ясности ума.

Наутро Палыч старался носу из дома не казать и, прильнув к окну, словно разведчик-диверсант к амбразуре, вёл стратегическое наблюдение из-за плотного тюля. Он вновь героически отложил свой утренний моцион и решил не сходить с места, пока самолично не узрит триумф справедливости и не насладится зрелищем взлетающего от испуга Толика.

Палыч за долгие годы соседства изучил привычки своего визави до мелочей. Каждое утро, после обязательного посещения помещения для раздумий, сосед водружал себя на крыльцо, прикуривал папиросу, и, не удосуживаясь потушить спичку, с лёгкостью небрежного художника швырял её в пепельницу, стоявшую под ногами. Посему расчёт у Палыча, надо сказать, был железный.

Но кто же мог предвидеть, что в это прекрасное осеннее утро нагрянет Лёха — верный друг и товарищ по неформальному отдыху. Лёха был, можно сказать, копией Толика, только с двумя принципиальными отличиями: наличием официальной супруги и такой же официальной работы. На вахте он являлся эталоном трудолюбия и трезвости, но дома… дома Лёха «расслаблялся» с упорством, достойным если не Нобелевской премии, то уж точно всеобщего неодобрительного изумления.

Его благоверная пыталась закодировать его раз десять, если не больше — но Лёху никак не отпускало Толиково зелье. К этому времени абсолютно зажил его героический зад. Как вы помните, он пострадал в прошлый раз при известных обстоятельствах, и Лёха тогда даже — о, чудо! — чуть было не бросил пить. Но не срослось. Толик тогда не бросил друга в беде.

Лёха, словно курьер с важным донесением, барабанил в дверь к своему закадычному другу-собутыльнику. Чуть погодя на порог выплыл Толик, сонно потирая очи. На нём красовалась старая, застиранная майка, штаны с вытянутыми коленками и небрежно накинутая куртка. Обменявшись дежурными фразами, они приземлились на крылечке, и Лёха извлёк из недр кармана пачку папирос…

Всё как-то сразу пошло не по плану Палыча. «Вот принесла нелёгкая!..» — возмутился он вслух.

Лёха достал зажигалку…

Палыч, забывая дышать, наблюдал из-за тюля, как его план с громким треском терпит фиаско. Сера от спичек и так уже долго томилась на улице, рискуя окончательно отсыреть, а перспектива снова покорять забор и полдня крошить спичечную серу его совсем не прельщала. Палыч начал было отчаиваться. Лёха, тем временем, долго и безуспешно щёлкал зажигалкой, но так и не смог прикурить. Почти новая китайская зажигалка, купленная за три копейки, приказала долго жить.

У Палыча забрезжила надежда.

— А-а, Китай… вот фуфло… — Лёха с досадой швырнул зажигалку в консервную банку.
Толик, оценив ситуацию, скрылся в доме и вернулся с арсеналом: спички, пузырь прозрачного, как слеза самогона и две стопки. Настроение у друзей мгновенно взлетело ввысь, на лицах расцвели улыбки, и Толик, с видом заговорщика, начал наполнять рюмки, попутно увлечённо что-то вещая корешу. Лёха, наконец-то прикурив, тщательно загасил спичку и с наслаждением затянулся дымом, взял в руки пепельницу и приготовился стряхивать пепел. Толик, с блаженной улыбкой на устах, тоже закурил, не прерывая свою увлекательную повесть.

Палыч нетерпеливо наблюдал за всем этим, и ему уже не нравилось, как разворачиваются события.

Быстрыми шагами засеменил он перед окном спальни, хватаясь то за грудь, то за живот, то за затылок и бубня себе под нос ругательства в адрес так не вовремя припёршегося Лёхи.

Кореша быстренько перекурили. Лёха водрузил пепельницу между своих ног и бросил туда недокуренную папиросу.

Палыч в этот момент застыл, как соляной столп, и схватился за грудь.
Недокуренная папироса тлела. Тихий красный огонёк коснулся порошкообразной серы...

Как вдруг… ПЫХ-ХХ!

Промеж Лёхиных ног вспыхнул мощный фейерверк! Лёха как сидел, так и взмыл в воздух, словно подброшенный пружиной, спасая самое ценное, что у него пока ещё имелось. Толик, поражённый новым маленьким «Армагеддоном», случившимся в его владениях, с визгом рухнул с крыльца и, подобно черепахе, «резво» пополз в безопасное место.

Огненный столб, шипя и взрываясь, заплясал безумный танец вместе с крутящейся жестяной банкой. Лёха отчаянно пытался увернуться от этого дьявольского салюта, но ноги вместо того, чтобы унести пока ещё целый и здоровый организм куда подальше, предательски норовили усадить его задом прямиком на пепельницу, изрыгающую адское пламя. Несчастный из последних сил пытался избежать неизбежного…

И тут… БА-БАХ! Это в банке взорвалась новенькая Лёхина зажигалка! Голубой огненный гриб мгновенно опалил только-только зажившее Лёхино достояние. Трико в районе пятой точки вспыхнуло алым маком, веселее и азартнее, чем гирлянда на главной ёлке страны.

Вмиг проявив гений смекалки и акробатики, он проделал в воздухе эпичный кульбит и с сочным хрустом впечатался задом в ближайшую влажную грядку. Тут же подскочил, как ошпаренный (хотя почему «как»?), и щедро делясь с миром отборнейшими эпитетами по этому поводу, рванул к родному порогу со скоростью, от которой молодой сайгак снял бы в изумлении свои рога.

Неловко раскорячившись, он нёсся в родную обитель, выписывая по улице замысловатые зигзаги и издавая такие вопли, что им внимали не только местные псы, но и собаки из соседних деревень. Скорость его нарастала с каждой секундой; он мчал в родные пенаты, проклиная Толикову «амброзию», алкоголь вообще и все дурные привычки разом, прикрывая руками дымящийся тыл и судорожно надеясь, что самое «драгоценное» всё-таки уцелело и не сварилось вкрутую.

Толик, в позе, которую можно было бы назвать «позой отчаяния» или «лёгкого алкогольного опьянения», стоял и наблюдал, как его друг-собутыльник, словно неудачно запущенная ракета, удалялся куда-то вдаль, оставляя за собой лишь облако пыли и привкус вины. Глянув себе под ноги, он озадаченно обнаружил небольшую, но красноречивую лужицу. Да… Утро решительно не оправдало его ожиданий. Всё пошло как-то не так.

Из-за неожиданного визита Лёхи он позабыл посетить пункт назначения №1, а уж когда разверзся этот… э-э-э… огненный хаос, Толик, погрузившись в пучину эмоциональных переживаний, попросту не заметил, как с ним приключился маленький конфуз.

А тем временем Палыч, в ужасе закрыв лицо руками, одним глазом — сквозь раздвинутые пальцы — со страхом, перемешанным со жгучим любопытством, наблюдал за безумным представлением, разворачивающимся на его глазах. Сердце его замерло в предчувствии неминуемой расплаты. Он уже видел себя на скамье подсудимых, слышал лязг тюремных замков и предвкушал всесоюзный позор… Он по старой памяти жил ещё этими мерками.

В порыве раскаяния он едва не рванул к соседу, дабы покаяться во всех грехах, предложить щедрую компенсацию за лечение опалённой Лёхиной задницы и даже возместить Толику моральный ущерб. Но… Но, как это всегда бывало у Палыча, то была лишь минутная слабость. Уже через некоторое время, приступив как ни в чём не бывало к утреннему моциону, он начисто выбрился и самым тщательнейшим образом вычистил зубы… И ни о чём уже не жалел. В такт бритве, поблёскивающей в лучах утреннего солнца, он удовлетворённо бормотал себе под нос: «Так им и надо! Алкашам!».

Но, на всякий случай, решил всё-таки поскорее замести следы своего ночного штурма соседского забора, дабы не оставлять улик, свидетельствующих о его недавних «подвигах».

Надо сказать, после этого происшествия Лёха — сам того не ожидая — бросил пить. Шутка ли: он едва не лишился самого дорогого для каждого мужчины — своего мужского достоинства! А с излечением предстояло помучиться изрядно.

Уже глубокой ночью, со страдальческим выражением лица, топтался он, словно тень отца Гамлета, по спящему дому. Представьте себе зрелище: мужчина в самом расцвете сил, с забинтованным «достоинством» и задом, густо умазан-ным мазью от ожогов, подобно подстреленному пингвину, постанывая и жалостно кряхтя, расхаживал из угла в угол, совсем как ночная сомнамбула.

Напрочь лишившись сна, он всю ночь размышлял: «Стоило ли оно того? А может, и правда завязать мне с этой выпивкой? А ну её, к чертям собачьим!..»

Неспешно брёл он по комнатам, заглядывая в лицо спящей жены — когда-то весёлой болтушки-красавицы, а теперь вечно уставшей и немногословной женщины.

Останавливался над кроватями сыновей-подростков, которые в последнее время видели его лишь в «приподнятом» настроении.

И не знал бедный Лёха, что его гложет сильнее — то ли душевная мука от осознания, сколько горя принёс своим близким, или невыносимая физическая боль, терзающая теперь его многострадальные мягкие места.

Совершая свои мучительные ночные бдения, он с огромным прискорбием признавал новую действительность. Трезвый взгляд на собственную жизнь и всё, что с ним приключилось, вызывал жгучую досаду. Особенно от мысли, что сидеть-то, как все нормальные люди, он ещё очень и очень долго не сможет.

«Вот она, расплата!» — размышлял бедолага, бережно поглаживая свой многострадальный зад.

А у Толика его уязвлённое самолюбие взвыло, словно раненый зверь. После вновь пережитого ужаса и последовавшей за ним вот такой унизительной оплеухи судьбы он поклялся отомстить Палычу любой ценой и во что бы то ни стало.

Татьяна Васильевна, чей кухонный Олимп позволял ей одновременно варить борщи и обозревать всю соседскую жизнь, подобно всевидящему оку Саурона, узрела ВСЁ: и зажигательный фейерверк, и Лёху, который улепётывал, держась за свой дымящийся «пятый элемент» оставляя за собой лишь шлейф из гари и отчаяния. Она мгновенно сообразила, кем был нанесён этот коварный террористический удар вглубь соседской территории, и, презрев все хлопоты по хозяйству, помчалась к Толику — для обсуждения незамедлительных ответных действий недружественному им обоим соседу.

С целью поднятия боевого духа и моральной поддержки пострадавшей стороны Татьяна Васильевна прихватила с собой стопку свежеиспечённых блинов. Вообще-то она взялась подкармливать Толика вовсе не из человеколюбивых побуждений или из жалости к соседу, вечно голодному, холодному и поддатому. Нет, нет. Татьяна Васильевна действовала исключительно из корыстных соображений, а именно — для установления дополнительных коммуникационных связей. Или, если говорить проще — для того, чтобы манипулировать изголодавшимся по домашней кухне соседом.

Застигнув Толика врасплох в самый… щекотливый момент, она своим появлением ещё больше оконфузила своего временного союзника. Смущённо извиняясь, словно нашкодивший котёнок, Татьяна Васильевна выскочила обратно за калитку. Но, подобно Суворову, готовящемуся штурмовать Измаил, уходить и в помине не собиралась, громко возвестив Толику, что обождёт его немного для очень важного разговора.

Толику ничего не оставалось, как послушно сменить бельё и штаны и выйти к Татьяне Васильевне в чистом виде, но с подмоченной репутацией — в прямом и переносном смысле этого печального выражения.

Татьяна Васильевна тут же вручила ему стопку блинов, благоухающих соблазном и домашним теплом. Толик, конечно, чувствовал себя смущённо и неловко, но отказать этому командиру в юбке — «дары дарящему» — никак не мог. Немного помявшись, словно провинившийся кот, и соблазнившись аппетитными ароматами ещё горячих блинов, он всё-таки пригласил её в дом.

На сей раз Татьяна Васильевна была необычайно кратка и лаконична, точно телеграмма. Отказавшись от своей извечной привычки подходить к теме издалека и долгими кругами, они с Толиком вкратце обсудили фееричный провал в обороне и потерю ещё одного союзника — Лёхи. Татьяна Васильевна решительно настаивала на наступлении. Оба они искренне полагали, что Лёха, воскреснув, словно Феникс из пламени супостата, непременно вернётся в круг любителей «амброзии», и они то с Толиком уж отомстят как следует за причинённый вред его здоровью. Более того, Татьяна Васильевна уже предприняла решительные меры, закинув удочку в мутные воды местной прессы: в свежей газете красовалось объявление: «Пропал кот по кличке Лапусик, серо-полосатого окраса. Очень дорог, любимый член семьи. Нашедшему — пять тысяч и вечная благодарность. Обращаться по адресу: такой-то, спросить Палыча».

— Ну, представляешь, что завтра здесь твориться будет?! — возбуждённо вещала Татьяна Васильевна, пылая боевым задором. — К Палычу очередь выстроится, как в Мавзолей!..

(В силу своего почтенного возраста она принадлежала к тому поколению, что не просто стояло в той самой знаменитой очереди, а можно сказать, являлось её костяком — и уж отлично её помнило.)

Толик, конечно, в своих буйных фантазиях видел месть «немного» иной — с огненными пожарищами, грохотом взрывов и всеобъемлющим Палыча смятением. Но, поскольку в его голове не нашлось ни одной внятной идеи, пришлось молча капитулировать перед стратегией новоявленного полководца. В душе же он, подобно Гамлету, страстно жаждал справедливого возмездия — и пусть на сей раз возмездие это будет усато-полосатым! Зато уж тогда-то они с Палычем будут точно квиты за Толиков огород, безжалостно угробленный Палычем летом при помощи валерьянки и котов со всей округи.

На следующий день ни свет ни заря возле дома Палыча и впрямь случился форменный фурор. Толпы людей, словно паломники, бредущие к святыне, потянулись нескончаемой вереницей, неся несчастных котов — кто в переноске, кто в руках, а кто и за пазухой. Палыч, завидев это кошачье цунами и алчные лица страждущих до его кровных, в срочном порядке заблокировал двери и наглухо зашторил окна, приготовившись к осаде.

Но страждущие, ослеплённые жаждой лёгкой наживы, с первыми лучами солнца перешли к штурму его баррикад. В их рядах зрел раздор: некоторые, в отчаянной попытке устранить конкурентов, с пеной у рта доказывали, что их Мурзик вовсе не так сер и полосат, как было написано в объявлении, и на пресловутого Лапусика ни капли не похож. В ответ противная сторона вздымала яростный вой, требуя немедленной экспертизы хвостатых компетентной комиссией в лице самого Палыча.

К полудню, когда жара людских страстей достигла апогея, терпение Палыча — лопнуло. Он вышел к осаждающим его цитадель, держа в руках плотную бумаженцию. И понёс её пред собою торжественно, с таким благоговением, словно Моисей — скрижали Завета. Толпа замерла, в едином порыве затаив дыхание в ожидании чуда.

Демонстративно миновав возбуждённых граждан, Палыч, в безмолвном вели-чии достиг калитки. С размаху, могучей пятернёй он прилепил к ней судьбоносное для собравшихся объявление, в котором значилось следующее: «Напечатанное в газете — грязная клевета и провокация! Котов никогда не имел и на дух не выношу! Все вопросы — к моему соседу, проживающему по адресу: ... Вознаграждение — там же…»
Под глухой аккомпанемент разочарованных вздохов да под явственно слышимый звон разбившихся надежд поиметь лёгкие деньги, Палыч, яко победитель, воззрел в сторону Толикова дома, будто на поверженного супостата. И, оставив за спиной дымящиеся руины несбывшейся наживы, неспешно потопал прочь — в свою крепость.

Вот тут уж Палыч в долгу не остался. Уже на следующий день его старенький «Москвич», словно верный конь, домчал его до районного центра Любавино, где он, не скупясь на слова, разместил объявление, звучавшее словно песнь сирены: «Сдам в добрые руки уютный дом с огородом, две комнаты да кухня светлая. В обители сей есть всё, чему только душа радуется! Плата — лишь за свет да дрова. Стучитесь в ворота по адресу…» — и указал, разумеется, адрес Толика.

Можете представить себе, многоуважаемый читатель, каково было ликование охватившее сердце пенсионера, когда он наблюдал агонию Толика, атакуемого — словно чайками, которым бросили кусок хлеба, — жаждущими пристанища людьми! Каждого такого «гостя» Палыч готов был расцеловать, будто родного сына, явившегося из дальних странствий.

Толик поначалу оправдывался, с некоторыми даже ругался — в силу того, что не всегда бывал трезв. Потом, действуя по совету Татьяны Васильевны, подобно Палычу, прилепил на забор картонку с надписью из потёкших букв: «ДОМ НЕ СДАЁТСЯ!!!». Но жаждущим почти дармовой аренды нужны были не слова, а личное уверение.
Таких-то настырных граждан Палыч был готов не просто расцеловать, а щедро угостить своей фирменной настоечкой.

Обменявшись столь изысканными «любезностями», соседи на время затихли, взяв негласную паузу. Татьяна Васильевна, в душе которой проснулась Екатерина Медичи, ломала голову, придумывая, как бы поизящнее столкнуть лбами и без того уже враждующие стороны. Цель её была прозаична, как пробка от дешёвого портвейна: узреть сокрушительное поражение и тотальные убытки некогда обожаемого соседа Палыча, дабы утолить своё израненное женское самолюбие.

Толик же, узнав, что его верный друг-собутыльник Лёха выбыл из круга почитателей его «божественной амброзии», даже приуныл. И, как ни странно, в голове его, мелькнула крамольная мысль: а не пора ли сменить тактику? Не зная, как избавиться теперь от тотального контроля этого Ришелье в юбке, он решил начать с себя. Решительно. Бесповоротно. И первой в списке его «великих преобразований» значилась любовь всей его жизни — чистейшая, словно слеза младенца, самогоночка. Толик решил, что пора тоже завязывать.

Его одолевала смутная тревога, что взятый Татьяной Васильевной воинственный курс «Око за око» в итоге оставит всё Любавино слепым. А его забор — и вовсе без ворот. Нет, подумал он, глядя на пустую бутылку из-под «амброзии». Пора что-то менять в этой жизни. И первой в списке его великих преобразований значилась... трезвость.

Продолжение http://proza.ru/cgi-bin/login/page.pl