12. Павел Суровой Жанна д. Арк из Марьиной рощи

"Бабушка русской демократии"

 Эпоха «Демократического союза» стала для Валерии временем, когда она вышла из тени подполья на площадь — под прицелы телекамер, милицейских дубинок и яростных взглядов тех, кто до последнего цеплялся за уходящую советскую натуру. Теперь её лицо, ставшее олицетворением бескомпромиссности, знала вся страна.
Это были годы, когда воздух стал электрическим. Валерия больше не прятала статьи в рукавах — она печатала их открыто, она говорила их на митингах, она швыряла их в лицо системе, которая уже начинала расползаться по швам.
— Горбачев? — она усмехалась, глядя в объектив камеры на несанкционированном митинге, где вокруг неё плотным кольцом стояли омоновцы. — Он не реформатор. Он — реаниматор трупа, который сам же пытается скрыть, что пациент давно мертв. Вы посмотрите на его руки — они в крови, как и у всех его предшественников. Просто перчатки теперь импортные, мягкие!
Она рвала портреты Генсека с таким изяществом, словно совершала ритуал очищения. Для неё это не было хулиганством. Это был акт освобождения — и себя, и тысяч людей, стоявших за ограждениями. Она была их голосом, тем самым, который они сами боялись подать.
Её арестовывали семнадцать раз. Семнадцать раз её увозили в «воронках», семнадцать раз она проходила через конвейер административных арестов. Но каждый раз, выходя на свободу, она не становилась тише. Она становилась яростнее.
В 1990 году, когда она опубликовала свою статью «Хайль, Горбачёв!», поднялась буря. Её обвинили в оскорблении «чести и достоинства президента СССР». Это было смешно и страшно одновременно: государство, державшееся на штыках и лагерях, вдруг почувствовало себя уязвленным из-за слов женщины.
— Они подают на меня в суд за честь, которой у них никогда не было? — говорила она соратникам в штабе ДС, наскоро попивая остывший чай. — Это самый лучший комплимент моей работе. Значит, я бью в самое больное место.
Её жизнь в те годы превратилась в хронику политической драмы. Она жила на чемоданах, спала урывками, питалась чем придется, но её интеллект, её невероятная способность анализировать ситуацию оставались кристально чистыми. В то время как многие «демократы» первого призыва начинали осторожничать, пытаясь договориться с властью, Валерия оставалась верна себе. Она не умела договариваться. Она умела только сражаться.
Май 1991 года. Лефортово. Снова знакомые коридоры, снова холод казенных стен. Её обвиняли в призывах к свержению государственного строя. Ирония судьбы была в том, что строй уже сам себя свергал, разваливаясь на куски под тяжестью собственных преступлений.

Она сидела в камере и писала — статьи, эссе, заметки. Она знала, что за стенами тюрьмы начинается финал.
Когда в августе 1991-го рухнул ГКЧП, когда танки ушли с улиц Москвы, Валерия вышла на свободу. Она вышла в новую страну, которая еще не знала, как распорядиться своей свободой.
Она стояла на площади, глядя на людей, которые праздновали победу, и чувствовала странную опустошенность. Она прошла через всё: через пытки в Казани, через издевательства в тюрьмах, через одиночество, когда от неё отворачивались даже вчерашние друзья. Она победила систему, которой объявила войну еще в девятнадцать лет.
— Ну что, Лера, — сказал ей кто-то из соратников, обнимая её на радостях. — Мы победили. Теперь всё будет иначе.
Она посмотрела на него тем самым взглядом — пронзительным, чуть насмешливым, в котором светилась мудрость человека, видевшего слишком много.
— Понимаешь, — ответила она, — победить режим — это только половина дела. Самое сложное — это научить людей не быть рабами внутри самих себя. Режимы приходят и уходят, а привычка ходить строем — она очень живучая.
Она стала депутатом, публицистом, медийной фигурой, но в глубине души она оставалась той самой девочкой с дачи, которая когда-то задала вопрос, на который не было ответа в школьной программе. Она не стала «политиком» в привычном смысле слова. Она осталась рыцарем — одиноким, часто непонятым, порой колючим, но невероятно порядочным в мире, где порядочность всё ещё стоила очень дорого.
Она не была иконой. Она была самой настоящей живой жизнью, которая отказалась превращаться в стандартную деталь советского механизма. И именно эта её победа — победа человеческого духа над государственной машиной — навсегда останется в истории как самый главный урок Валерии Новодворской.