Борзый минус. Глава 92. Поэтический фестиваль

        Сегодня нам всем сразу не повезло – на небе произошла какая-то авария, и вода, начав падать с неба еще до обеда, так и продолжает лить, не переставая. Шлюзы неба закрыть забыли, и нам даже в столовую пришлось бежать в плащ-палатках. Ну, туда еще ладно, а вот обратно с полными желудками бежать было совсем нехорошо.
        Но самое главное то, что сегодня суббота, а в увольнение никто идти не захотел. Пока до КПП дойдешь, то вымокнешь до нитки, и это безо всяких преувеличений.
Только мы расселись перед телевизором, как пропал свет. То ли где-то перестраховались энергетики, то ли авария какая-нибудь опять произошла, но уже на земле, но в любом случае остались мы еще и без света. Ответственный по роте – наш командир взвода, рассадил всю роту на взлетке. Над входом в роту зажгли две керосиновые лампы. До отбоя еще далеко, взводный вдруг предложил:
– Товарищи курсанты, мне известно, что многие из вас «грешат» стихами. Давайте проведем поэтический фестиваль. Тематика – любая. За первое место – три увольнения, за второе – два, за третье место – одно внеочередное увольнение. Понимаю, что это не много, но все, что могу!
Среди нас оживление, но выходить отчего-то никто не спешит. Первым поднялся Боря Ищук с балалайкой и запел частушки:
– Ты, подружка не дуй губки, ты и так губатая!
   Твой миленок меня любит, я не виноватая!
Взводный прервал Борькино выступление и снова объяснил, что нужно не петь, а читать стихи своего собственного сочинения. По-прежнему, никто не спешит выступать, и тогда вышел я. Меня встретили жиденькими, дежурными аплодисментами и смехом.
– Я любил тебя нежно, без печали и боли.
  Так, что рдело цветами наше русское поле, – начал я, и на какое-то время в расположении роты стало тихо.
– Я любил тебя щедро, так, что в летние грозы
  На тропинки свиданий ливнем падали росы.
Многие слушают спокойно, но некоторые зашевелились, шумно задышали и стали переглядываться друг с другом.
– Я любил тебя гордо, так любил, что метели
  Над твоей головою расставание пели.
Взводный тоже обратил внимание на мое чтение, и, наморщив лоб, о чем-то напряженно думает.
– Я любил тебя страшно, так любил, что однажды
   Задохнулся от горя, как в пустыне от жажды! – закончил я, а взводный, опередив всех, не дав разразиться аплодисментам, сказал:
– Иванов, так не годится. Мы же договаривались читать свои сочинения, а ты читаешь Безыменского. Для всех повторяю: читать только свои собственные стихи. Это обязательное условие!
Его слова потонули в смехе, свисте, улюлюканье и топанье ногами. Тут вышел Столб, и смех понемногу стих. Мне показалось, что Столб только ради того и вышел, чтобы больше не освистывали меня и мое выступление.
– «Дождь», – негромко объявил Саша, и в роте стало совершенно тихо.
– Пусть пройдет дождь, и пусть он все смоет.
                И пусть он твой лик от меня закроет.
                Пусть будут чужими мои тебе мысли.
                Тебе никогда не быть в моей жизни.
   Но будешь нужна ты кому-то и вечно.
     Дай Бог, чтоб жила всегда ты беспечно.
   И, пусть пройдет дождь, нас разъединяя,
     Тебя и меня, стеной из хрусталя.
Взводный пожал плечами, словно говоря: «При чем тут хрусталь?», но Столба проводили дружными рукоплесканиями. Миша с Лисом, как обычно, говорят о футболе, словно других тем для них и не существует.
– Миша, а какой рекорд по количеству забитых мячей одним игроком в одной игре?
– В декабре 1942 года во время матча на Кубок Франции в городе Ланс игрок команды «Расинг» Стефан Станис забил в ворота команды «Обри-Астюри» шестнадцать мячей! Это до сих пор мировой рекорд.
– Ну, ничего себе счет! – только и сказал Лис.
– Ну, ни фига себе оккупация! – сказал я. Впрочем, мои слова заглушили аплодисменты, которыми встречали Ежевского.
– Я привожу тебя к себе.
  Я лью в фужеры чуть-чуть лжи.
  Я оставляю лишь ночник
  И окунаюсь в миражи.
Забыл сказать, что выглядит сегодня Ежевский весьма забавно. Дело в том, что вчера, отправляясь после вечерней поверки личного состава в умывальную комнату, он снял очки, а когда возвращался обратно, то поскользнулся и ударился лицом о кровать. При этом он заработал синяк под глазом, который теперь переливается всеми оттенками синего цвета и радует подчиненных.
– От цветомузыки и звука,
  От дыма импортных сигар,
  От водки, выпитой в разлуке,
  Ты обнажаешься сама.
Поскользнулся он из-за того, что наряд 32-й роты натер взлетку машинным маслом. Это хитрость такая, чтобы при посещении дежурного по училищу или его помощника, взлетка выглядела так, словно ее только что помыли. Правда, утром наряду приходится мыть полы от масла с посудомоем, чтобы полы не были жирными от масла, но 32-ю роту это не пугает. Они готовы помыть полы один раз хорошо, чем мыть полы ночью несколько раз, но так себе.
  – Ты хочешь, ты спешишь, ты веришь,
     В то, что нет прекраснее тебя.
                И зная, что ты просто бредишь,
     Тебе киваю с места я.
Но вечер только разгорелся,
А ночь в квартиру не спешит.
А ты, сквозь слезы, просишь секса,
Со мною прыгнув в миражи.
  Ты наслаждаешься и плачешь.
  Ты уж привыкла быть такой.
  Твоя профессия – быть падшей,
  В стране, где продана любовь.
Дружные аплодисменты, переходящие в овацию, перебил мама Жора. Очень похоже, что он не разделяет всеобщего восторга.
– Нет, ну это совсем уж никуда не годится. Это как понимать? – возмутился старший лейтенант Дядченко. – Это разве стихи будущего советского офицера? Что это у вас за представление о своей стране, о советских женщинах? В ваших стихах должно сквозить последовательное материалистическое мировоззрение, высокий идейно-политический уровень, богатство интересов, отвращение ко всякой мистике, мещанству и обывательщине; … интернационализм!
Вроде и правильные слова говорит наш взводный, а слушать его не хочется, и я стараюсь «отключиться». На самого Ежа, как успели окрестить своего «замка» курсанты четвертого взвода, критика взводного не произвела никакого впечатления. Он спокойно вернулся на свое место и беззаботно сказал:
– Ничего, моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед! Я буду ждать!
– Красиво сказал, – хмыкнул я.
– Толик, да ты что? – удивился Столб. – Он же просто процитировал слова Марины Цветаевой! Или у тебя проблемы со знанием поэтов серебряного века русской поэзии? Вот бы никогда не подумал!
– Серебряного? А что, был еще и золотой? – смущенно переспросил я.
– О, как все, оказывается запущено! Все, дружище, больше вслух ничего не говори, пока я в тебе не разочаровался! Завтра же начинаешь восполнять свой пробел по части поэзии, понял? Беру над тобой шефство в этом вопросе, – серьезно заявил Столб.
Взводный продолжает критиковать выступление Ежевского. Развить свои идеи взводному не дали – по телефону внутренней связи перезвонил дежурный по училищу и передал разрешение раньше «отбить» личный состав. Это значит, что нам разрешили раньше лечь спать. И хотя курсанты никогда не против «припасть на «массу», то есть поспать, тут многие сами стали упрашивать взводного разрешить, продолжить наш импровизированный поэтический фестиваль. Но взводный неумолим, после выступления Ежевского он больше не хочет экспромтов и неприятных неожиданностей.
– Кстати, товарищ Ежевский, – скалит зубы мама Жора, – вы уже кому-нибудь читали свои стихи? Ну, там, вчера, позавчера?
– Нет, а что? – оглянулся Чеслав на взводного.
– Да нет, ничего, – пытается подавить разбирающий его смех мама Жора, – просто я вижу, глаз у вас подбит!
Фестиваль не состоялся, а жаль. Увольнений мама Жора не дал ни Столбу, ни Ежу. Одно хорошо – спать мы легли на два с половиной часа раньше обычного. Знали бы вы, как я люблю спать в дождь! Впрочем, скорее всего, вам это не интересно. Однако, уснуть раньше смогли не все.
– Командир, а, командир, – тормошит меня Дима, – разреши сгонять в самоход? Я быстро!
– Там ведь ливень. И зачем?
– Ничего, я уже давно не сахарный, не растаю! Хочу купить брикет киселя.
– Ты что, будешь варить кисель? Здесь? – свесилась над Мишей со второго яруса голова Васи.
– Нет, я его буду так есть, в сухомятку. Кстати, командир, хочешь, я и для тебя куплю? Кто еще хочет?
– Спасибо, Дима, но я предпочитаю заварной крем.
– Без проблем! – радостно ответил Дима и стал принимать заказы у других. – Миша, а тебе что принести?
– Не принесешь ты мне того, что я хочу, – вздохнул Миша, – а хочу я конфет из жареного сахара. Слушай, Толик, отпусти и меня. Я домой сгоняю и нажарю конфет из сахара! Ты ешь такие?
– Ага!
Мишка с Димой ушли в самоволку за сладостями. Дима вернулся первый, порадовав нас брикетами киселя и заварного крема. Миша заставил меня поволноваться, но и он вернулся без проблем и с чудесными самодельными конфетами из жареного сахара. Несмотря на непогоду вечер определенно удался!