Нет веселее повести на свете, чем...

Нет « веселее» повести на свете, чем ...

Для каждого студента актерского факультета наступает момент истины, когда учебные упражнения превращаются в профессиональное испытание. На третьем курсе мы столкнулись с этим вызовом: подготовка дипломных спектаклей, которые должны были стать финальным аккордом нашего обучения и основой для оценки мастерства специальной комиссией.Мы решили поставить нечто монументальное — бессмертную трагедию Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Это был смелый шаг, ведь постановка должна была занять почетное место в афише учебного театра нашего Свердловского института наряду с признанными работами старших курсов.Репетиционный процесс превратился в ежедневный марафон. Наш мастер — педагог, чья преданность искусству граничила с самоотречением — вкладывала в нас весь свой опыт и эмоциональный ресурс. После того как она уходила, мы оставались в пустой аудитории до позднего вечера, отшлифовывая каждую интонацию и каждое движение.Мне досталась роль Тибальта — двоюродного брата Джульетты Капулетти. Как один из ключевых антагонистов произведения, он олицетворял собой ярость рода и гордыню семьи. Его гибель от руки Ромео должна была стать той самой точкой невозврата в сюжете трагедии. Мы работали над сценическими боями до автоматизма, выверяли походку, искали идеальные мизансцены и, что самое важное для актера, глубоко прорабатывали цели, задачи и внутренний конфликт персонажа.Сценография была лаконичной, но выразительной: в центре сцены располагался главный помост, а по бокам — два небольших возвышения, напоминающих горки. Именно на этой конструкции разворачивалось действие нашей трагедии.Настал решающий день. В зал прибыли представители из Москвы — те самые эксперты, чье мнение должно было определить наше будущее как профессиональных артистов. Судьба распорядилась так, что в этот вечер роль Тибальта исполнил я (у нас было два состава на роли). Однако природа решила испытать мое самообладание: меня преследовал непрекращающийся кашель. Горло не болело, но сухой, надрывный звук постоянно нарушал тишину моих мыслей. К вечеру он наконец утих, оставив после себя лишь легкую усталость.Я пришел в учебный театр заранее. Мы прошли основные сцены с рапирами, проверяя технику и тайминг. Когда прозвучал третий звонок, зал заполнился людьми: зрители затаили дыхание, а комиссия заняла свои места. Наш мастер посмотрела на нас и произнесла традиционное «Ни пуха, ни пера!».— К черту! — хором ответили мы, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Свет погас, погружая пространство театра в густую, почти осязаемую тишину. Зазвучала музыка — торжественная и тревожная, предвещающая начало чего-то значимого. Тяжелый занавес медленно пополз вверх, открывая зрителям мир нашей истории. В этот момент я осознал: мы выходим на сцену не просто как студенты, а как творцы судеб.Однако перед самым началом бала у меня разыгралась личная трагедия. Кашель — мой верный и неудобный спутник — возобновился с новой силой. Он преследовал меня из сцены в сцену, превращаясь в невидимого врага, готового сорвать спектакль в любой момент. Паника начала сжимать горло: до выхода оставались считанные минуты.И тут появилась она — моя спасительница. Алла, исполнявшая роль кормилицы, подошла ко мне с понимающим взглядом.— Возьми сухарики, погрызи их — и пройдет, — шепнула она.Из-под своего монпасье она извлекла железную баночку и протянула мне горсть хлебных крошек. Я принял угощение; кашель отступил, давая мне временное перемирие с собственным телом.Я успешно исполнил свои сцены, дойдя до кульминации — смерти Тибальта. Но на этом мое действо не закончилось. По сюжету я должен был быть «принесен» в фамильный склеп и оставаться там до самого финала произведения. Склепом служили два помоста по бокам сцены, напоминающие крутые горки. Конструкция была такова, что любой лежащий на них мертвец оставался полностью открытым для глаз публики.Настал момент моего триумфального падения в небытие. Два студента взялись за меня, чтобы доставить к «склепу». Я был облачен в длинный красный плащ, который придавал моему образу величественное и мрачное величие. Кашель снова начал давать о себе знать, напоминая о своем присутствии.— Ребята, — произнес я шепотом, едва сдерживая очередной приступ, — когда вы положите меня туда, прошу вас: накройте лицо плащом. Чтобы никто не заметил, как я буду подкладывать сухарики в рот. Руки спрячьте ближе к шее.Они кивнули без лишних вопросов. Мои друзья бережно уложили меня на помостик и начали отходить. Я начал тихо кряхтеть — едва слышный сигнал, чтобы они не забыли о моей просьбе. Однако они поспешили скрыться за кулисами быстрым шагом, оставив мое лицо полностью открытым для зала.Я держался из последних сил, сдерживая спазмы в груди. Я выстоял до тех пор, пока на сцену не вышла Джульетта. Она начала свой длинный монолог, наполненный скорбью и величием. Но когда она достигла слов: «Под сводами, где долгие века
                Покоятся останки наших предков..»
И она показала жестом на меня.Мое тело предало меня. Я начал кашлять. Джульетта вздрогнула, и этот звук эхом отозвался во всем зале. Она была вынуждена продолжать свой монолог под ритмичные звуки моего кашля. Мне было невыносимо неловко; я чувствовал, как разрушаю ее художественный образ, гублю момент.Решимость сменила панику: нужно уходить. Я резко поднялся, накрыл себя плащом и начал отползать в сторону кулис. Зал замер в оцепенении. Но когда Джульетта произнесла финальные слова:«Остановись, Тибальт! Иду к тебе...
                И за твое здоровье пью, Ромео», — зал взорвался радостными овациями.Это было нечто невероятное. Трагический финал внезапно сменился бурной реакцией публики. Я скрылся в тени кулис, парализованный страхом перед однокурсниками и, прежде всего, перед мастером курса. В моей голове пульсировала мысль: «Это провал. Комиссия вычеркнет меня из актерских рядов».Сколько времени я провел в этом укрытии — не помню. Одно я знаю точно: это было новое, пугающее и захватывающее прочтение Шекспира. Эту сцену запомнили все присутствующие. Ведь нет печальней повести на свете...­