Жёлтый ворон

Я брела по осеннему лесу, и чёрная листва звучала под ногами нотами органа. Белые ветви скрипками откликались тенору ветра. Зелёное небо хмурилось, и из озера к тучам поднимались капли дождя, разбиваясь о скопления небесного тумана изумрудной рябью. Алые незабудки плакали розовым снегом. Шагнув очередной раз, я замерла, услышав протяжный бас, затем обернулась: за моею спиной жёлтый ворон кружил над лиловым полем, выискивая, должно быть, соломинки для венка. Я знала его: он жил здесь уже несколько лет, облюбовал рощу синих рябин у озера, и каждый вечер спускал на водную гладь венец, подобный терновому – в этих местах не было шиповника и крыжовника, а потому иглы приходилось замещать имитацией. Вот и сегодня ворон трудился, спеша успеть до заката.

Присев на низко расположенную ветвь ивы, я стала наблюдать. Лимонные крылья переливались в тени чёрного солнца, подобно выступам короны, смятой рукой рыцаря в шипастый ком. Ворон подбирал соломинки одну за другой и уносил в зияющее белым светом дупло, откуда доносился характерный шорох переплетения всякий раз, стоило ему задержаться на месте.

Ожидая, я стала думать о сюжетах новых рассказов, символизме и синтаксисе, всём том, что часто тревожит ум писателя. Или не так? Вероятно, не всякий поэт крепко размышляет, прежде чем спутать чернила нитью слов в неразвязываемые узлы. Или не так? Как пробраться в чужую голову? Как знать: диктует ли демон иным, или сами выдумывают небылицы? Или же всё написанное когда-либо – быль зазеркалья? Как ворон жёлтого цвета, зелёное небо и чёрные листья, терновый венец, лишь имитирующий острия, подобно творцу, имитирующему страдания, пишущему от лица лишённых, сидя в малиновом кресле?

Ворон окончил работу, и лиловый венец медленно погрузился в воду. Русалка, должно быть, надела его на голову и посмотрелась в перламутровое зеркало, и увидела, как я сижу на берегу, и сказала: «какая странная небылица, пойду, запишу», и записала, пальцем ведя на песке: «люди есть».